С другой стороны

Гайдук свалился в окоп как снег на голову. Вообще это довольно страшное зрелище — когда громадный усатый детина, облачённый в стальной нагрудник с оплечьями поверх кафтана, вдруг слетает вниз, сразу уходя своими шикарными яловыми сапогами по колено в грязь. Шимон с усталой безысходностью двинулся по ненадёжным доскам выручать товарища, который уже успел отстегнуть тяжёлую каску и поудобнее перехватить увесистую саблю. Его кавалерийский карабин кажется врос в плечо. Как такого великана прозевал имперский пулемётчик, находящийся едва ли в четверти версты от позиций гетманова войска не было тайной. Гайдук уже порядком задолбал все вражеские смены, при своих габаритах он довольно быстро бегал и умел вовремя упасть в весеннюю слякоть, так что причесать его — становилось задачкой со звёздочкой. Тем более что он как штабной хорунжий, пребывавший на фронте с самого начала войны, отлично знал в какие моменты можно «гулять» между окопами в полный рост ничего не стесняясь. Война затянулась и стала странной. Очень странной, что в контексте осадков из закованных в латы хорунжий не требует пояснений. — Лицари хреновы… — ругался на собственную форму Гайдук, ухватившись за руку друга и, покидая глубокие грязевые котлы, в которых оказались его сапоги. — Что слышно из штаба? — тут же высунулся из своего «уютного» гнёздышка пулемётчик Рафал, поправляя конфедератку с расколотой кокардой. — Перемирие на «Адамов День, — хрюкнул от удовольствия Гайдук, расчёсывая словно подёрнутые инеем усищи. — Тю! — расстроился кудрявый Рафал и вернулся к ремонту пулемётной ленты. Шимон же с облегчением выдохнул и, поддержав хорунжего, чтобы тот удержался на досках, пророчески заметил: — Всё равно к вечеру опять стрелять начнут… — Так это к вечеру! — очень мудро заметил Гайдук и, балансируя на разъезжающихся в грязи досках, направился в сторону блиндажа где заседали офицеры. Шимон тихонько улыбаясь следовал за ним. То что люди ещё умеют приносить хорошие новости ободряло, что говорить о памяти уроков прошлого. Забавно что в день памяти «Адамовой войны» в которой погибло что-то около четверти населения всего одноимённого материка армии Первого Рейха и Полонской Республики решили прекратить убивать друг дружку почём зря на девятый год мясорубки, развернувшейся от самого Северного Моря, до непроходимых Польцинских болот. Да, всего на один день, или как уже предсказал Гайдук — часов семь-восемь, но сама возможность прекращения огня — казалась настоящим чудом. — Ну вот! А мы хотели сегодня опять штурмовать амбар в точке Х… — иронически откликнулся на новость поручик Кшиштов Станичка, сидевший в блиндаже за столом над картой местности, на которой из-за постоянных перемещений флажков на иголках туда-сюда уже было столько дырок, что не различить некоторые топонимы. — Там от амбара осталось одно название и фундамент! Скажи Шимон… — только хохотнул Гайдук и, сунув руку под свой панцирь, ловко вытащил оттуда мелодично булькающую стеклянную флягу. Глаза находившихся в блиндаже офицеров и радистов заблестели. — Истинно так… — усмехнулся старший сержант и, поклонившись поручику, быстро сменил карту на скатёрку, поверх которой тут же опустился поднос с рюмками. — С Днём Адама! Перший — стоя, за Независимость, второй — сидя за Победу, а третий — снова стоя за всех погибших фронтовиков! — огласил регламент Гайдук и все его поддержали, включая Шимона и поручика. Последний внимательно проследил чтобы всё было соблюдено до последней детали и пока радист Молчаевский быстро оповещал всех соседей по фронте о приказе прекратить огонь с такого-то, по такое-то время, в, громко сказать, штабе третьей роты, а вернее — в гнилом и мокром блиндаже уже вовсю оживала память о прошлом, мысли о настоящем и желания к будущему. — Они в той войне проиграли, может и в этой проиграют? — мечтательно заметил Гайдук, которому три рюмки не нанесли ровным счётом никакого урона, а даже наоборот, сделали ещё бодрее и больше. Только он умел так разнообразно пахнуть. Не потом и кислой дрянью, но выпечкой, выпивкой и прочими приятными вещами, запах которых заполняя блиндаж, делал его таким родным и уютным, что даже выходить под весеннее солнце не хотелось. — Империи всегда проигрывают войны на перспективу… — решил поумничать Молчаевский, пожалуй единственный имевший оконченное высшее образование, но его уже никто не слушал. Все погрузились в эту внезапно наступившую в эфире и на фронте тишину. Потомки шляхтичей, холопов, мещан, селян и прочих, обычно устраивавшие дикий шум при активных возлияниях, сейчас притихли и, если переговаривались, то только шёпотом, будто не желая беспокоить своих почивших дедов. Закуску составляли самые простые на фронте вещи — чёрный хлеб, галеты, консервы, лук и чеснок. Только на войне могут додуматься смешать самогон с последними ингридиентами, сдобрить перцем и пить на спор. Кто-то сбегал до полевой кухни за котелком с мясом. Кто-то открыл дверь, чтобы можно было любоваться как туда-сюда шныряют возбуждённые рядовые с радостными искорками в глазах и понятно отчего оттопыренными карманами галифе и пазухами кителей. Явно отыскав «жертву вечернюю» в виде смены, скоро прискакал и Рафал с бутылкой браги. Уселся рядом с Гайдуком и Шимоном, выпив, тоже затих, как будто и не был самым жутким болтуном в роте. — Мой дед тоже был крылатым гусаром — брал Штейнберг в составе Рутенских войск генералиссимуса Лимонова, бил Гансов всю войну, потом Иванам дал по зубам во время «Весны Народов», и всё зачем? Чтобы я — его внук, опять сидел в грязи по уши и считал дни до победы? — ворчал Гайдук, закидывая в рот одну за другой дольки чеснока, словно сладкие леденцы. Шимон был готов поклясться, хотя и не знал деда Гайдука, что тот пятьдесят лет назад точно делал так же! — Воюя с теми же Гансами, — добавил Рафал и хрипнул: — Жаль у наших дедов не было наших пулемётов… — Тогда бы потери были бы ещё больше! Ну за твоего деда, Геш! — усмехнулся Шимон, на которого напало какое-то лирическое настроение. Он смотрел на всех этих людей, сидящих по сути в обшитой гнилыми досками земляной яме, на лавках из чурбанов и ящиков из-под снарядов, накрытых ветошью, одетых в коричневую форму с чёрными воротниками-стойками, с чудесными узорами белой вязи, с звёздочками различных чинов, пьющих по одному поводу, за одних и тех же пращуров. Шимон смотрел на это и с удивлением для себя осознавал, что не хочет чтобы этот момент кончался. Вечный пир во время чумы? Да, очевидно что у Гансов, Фрицев и прочей немецкой сволочи сейчас ровно такая же картина, тоже сидят в грязи по уши, тоже пьют какую-нибудь дрянь, отобранную у местного населения и тоже вспоминают победы и поражения, людей и демонов истории, но коренным различием было отношение — поручик Кшиштов, хорунжий Гайдук, старший хорунжий Молчаевский и младший сержант Рафал пили, чтобы война закончилась, а Гансы с Фрицами — чтобы продолжилась до их победы, которая была ещё далека. Далека, как был далёк стольный град шляхты, сейма и гетмана — Червонец, далека пока были живы такие как Кшиштов, Гайдук, Молчаевский и Рафал. Разница подходов, мировоззрения, отношения к долгу. — Они хотят отомстить за дедом, мы не посрамить их. Они хотят забрать своё, а мы защитить чужое… — икал поручик Станичка, нарезая конскую колбасу, ставшую в последние годы настоящим деликатесом, при всех стараниях интендантской службы и материальной помощи стран Демократической Оси. — Союзники сволочи — могли бы лучше помогать… — ворчал Гайдук, бессовестно раскуривая трубочку с душистым букунским табачком, запивая его руанским коньяком, который на «карту» поставил со свойственной аристократам щедростью Молчаевский. — А мы могли бы лучше воевать! — только отшутился Рафал, отчего все слегка поперхнулись. Слышать от лучшего пулемётчика в дивизии подобное было страшновато, хотя… — Сколько заработали, столько и наработали! — осклабился Гайдук и тут все засмеялись. Шимону отчего-то представилось что там, с другой стороны фронта, наглаженные начищенные имперские воротнички, утопающие в дерьме, вшах, крысах и блохах ведут возвышенные речи о долге, чести, справедливости, реванше, предках и победе, пока здесь, вчерашние крестьяне и ремесленники, имеют совершенно иную точку зрения. — Война — тяжёлая работа! Нам всем давно молоко полагается! За вредность! — решил таки расшутиться Рафал и его тут же поддержали. Свои час с лишним молчаливых тостов и шёпота их деды получили. Полюбовались с неба, как внуки защищают их завоевания и независимость, на которые они положили свои жизни, и хватит! — Ещё корову, в придачу! — хохотнул Гайдук с прищуром настоящего хозяйственного шляхтича. — И жену-красавицу! — проикался и вернул нормальность речи Станичка, который хвалился своей холостятской жизнью, ровно до момента получения всеми в роте почты от семей. — А лучше две… — интеллигентно хмыкнул Молчаевский, проверяя как работает его радио-станция. Шимон с удивлением понимал что даже старший хорунжий отлично вписывался в их фронтовое братство бывших мирных простаков. Да, его бы можно было презирать за чистоплюйство и надменность, но каждый раз когда приходила такая идея — все вспоминали как он со всеми своими проводами и подчинёнными в своё время налаживал связь в свежезахваченном, этом самом грязном окопе, прямо под пулемётным, артиллерийским, авиационным и танковым огнём, как орал по рации на штабистов требуя помощи от резервов… — Международное соревнование — кто кого перемолет первым, победитель получает мельницу и право торговать хлебом со всем материком, проигравший получает жернов на шею и бесплатное купание в Северном море… — смеялся со всеми Молчаевский, а бутылка с коньяком пустела с каждой минутой. Брагу Рафала выпили сразу, а вот хорошую выпивку решили растянуть. Гайдук, осознав что застрял надолго и вряд ли вернётся в штаб полка сегодня, запустил свои лапищи в ремни и застёжки, снял с себя нагрудник со всем остальным и улёгся на одной из лавок — отдыхать прямо под образочком Святого Георгия (Молчаевский был удивительно набожным для интеллигента). На его кафтан из смотровой щели так падал свет, что казалось что хорунжий весь в крови, но он однако был жив и здоров, сквозь дрёму остроумно комментируя все разговоры собратьев по оружию, которые в очередной раз — дойдя до нужного градуса пришли к спору о том при какой империи жилось хуже — при Неметчине, или при Рутенщине? — Немчура хотя бы цивилизованная нация! Музыка-культура-архитектура! Вера в конце концов! А Иваны — варвары-казаки! Их царь-кровопийца хуже кайзера-мясника! — с жаром настаивал на своём Молчаевский, поправляя тонкую оправу очков аристократа. — Знаем мы этих цивилизованных — они Хьюберту голову отрезали и глаза выкололи, а Рутенцы хотя бы шляхту и сейм так не трогали, как кайзеровичи при втором разделе… — смеялся Рафал, добавляя: — У меня дед служил в Червонском артиллерийском полку ещё при Рутенцах — офицеры, что не немцы, нормально к нашим относились… — А те что немцы — громили и отправляли в Сабелию, на поселение… — с блаженной иронией во взгляде улыбался Станичка, чья семья вернулась из далёкой страны леса и холода только после независимости Полонской Республики. Он продолжал улыбаться, подводя неутешительные итоги: — Что там, что там — у власти немчура засела! И слава Богу — мы воюем пока только с Гансами Кайзера Ойгена, а не царя Михаила… — Мой тёзка — долбанько припадочный, с ним воевать не страшно! А вот Рутенского медведя я бы за хвост не дёргал, мало ли, что Бог любит Троицу, но наши дети третьего раздела не переживут… — откликнулся с лавки Гайдук и опять картинно захрапел, будто так и надо было. — Я бы по Рутенцам стрелять не стал… — вдруг выдал Рафал, — Они моему деду на войне жизнь спасли и нас всех отпустили в свободное плавание без кровавой бойни, как те же немцы, прощаясь с Остхалией в лапках Янекской империи… — Прикажут по родной матери стрелять будешь… — только усмехнулся Станичка и перевёл разговор в более мирное, насколько можно применять это слово к беседам выпивших военных, русло. — Закончится вся эта ерунда — договорятся там на верху о чём нибудь, будем жить лучше прежнего! За моря поплывём! Земли новые пооткрываем-освоим! У Янеков вон земля Каспера Эспера в льдах есть, чем мы хуже? — Ага! Давайте на юге найдём остров с людоедами и назовём его — «Земля Гетмана Герша»… — пробурчал Рафал, прикладываясь к фляжке Гайдука. — Ещё скажите — на другие планеты полетим… — фыркнул Молчаевский. — А почему нет? — пожал плечами Станичка, — До войны кино же показывали — про путешествие на Луну… — Луна не планета — она спутник Земли! — поправил Молчаевский, но его опять все прослушали. Отсутствие стрельбы посреди дня, хорошая компания, выпивка и еда действовали на штаб роты успокаивающе. Кажется даже если бы сейчас кто-то начал спор — какая шляхта смелее: поморская, жемудская, или червонская, никто бы не стал сильно возникать. Шимон подошёл к смотровой щели и уставился на вражескую линию оборону по ту сторону фронта. Интересно — как там сейчас? Тоже уже всё выпили и отдыхают, или ещё спорят о будущем? Какая у них там цель? Первый Рейх на всём материке Адам? На всей планете? Во всей вселенной? Не солдату республики, которая грезит распластаться от моря до моря осуждать чужие амбиции, но старший сержант, голосуя внутренне за простоту мира, не удивлялся почему враг до сих пор не победил. Именно поэтому. Несбыточной мечтой не пробьёшь стену. С другой стороной — враг не был разбит по той же причине. Несбыточная мечта делает лоб таким твёрдым, что даже если стена упадёт на дурака, ему ничего не будет. — Будь достоин своих дедов — бейся головой о стену… — вслух вспомнил старый стишок Шимон. Каково это, ощущать себя стеной? Той кого бьют, но которая не может нормально ударить в ответ? Или всё это просто слова и нет никаких лбов и стен, а есть просто дураки, которые не могут остановиться? Остановиться и договориться, как братья, которых разнесло по разным государствам? Шимон закрыл глаза и представил себе ещё раз этот вражеский блиндаж с другой стороны фронта. Эту серую крысиную форму, эти пуговицы с орлами и воротники, фуражки и стальные рогатые шлемы, бело-чёрные полотнища с надписью «Готт Митт Унс», портрет императора на гнилом сучке. Стол, бутылки, галеты, офицеры с холодными безжизненными глазами бесчеловечных северян, курево, запах усталости, поражения и бесконечного упрямства. Зачем они не сняли свои тяжёлые сапоги и не стянули гибкие портупеи? Почему их оружие наготове, а вражеский окоп на полотнище карты уже помечен занятым? Зачем их противогазные баки открыты, а ротный гауптман поглядывает на серебряные часики? Неужели… — Дайте жизни и хлеба, дайте мирного неба! — прохрипел с лавки Гайдук и вдруг резко открыл глаза. Шимон тут же отпрянул от смотровой щели и бросился к выходу, нет ему не показалось! Послышавшийся в небе гул моторов, который не спутаешь ни с чем, тут же разбудил задремавших офицеров. — Люфтмахт, твою мать! — приложив ухо к наушнику рявкнул Молчаевский, а поручик Станичка живо окликнул старшего сержанта. — Ты куда? — Там! — только кивнул в другую сторону от стола Шимон и вынырнул из блиндажа, за ним красношёрстым гепардом выскочил Гайдук, а следом Рафал с луковой шелухой на усах. — К оружию! Приготовиться! — рявкнул пулемётчик на уставившихся в светлое весеннее небо рядовых, чьи хмельные лица вмиг протрезвели и вопреки внезапности происходящего быстро нашлись, приступили к выполнению приказа. Но не это сейчас волновало Шимона, который так-то сам должен был воплями и благим матом готовить своё отделение к обороне, а совсем другое — по полю «ничейной территории», через колючую проволоку, воронки от снарядов бежал маленький человечек. Как известно издалека всё кажется маленьким, но у Шимона было слишком хорошее зрение — он видел что это обычный молодой солдат империи, в расстёгнутом мундире, без ремня, каски, да даже кажется сапогов. Из вооружения у него при себе был только белый платок на трости. Красный раскрытый жалобный рот, широко открытые глаза, короткие светлые волосы. — Не стрелять! — рявкнул на нырнувшего следом за Шимоном в своё гнёздышко Рафала и тот тут же убрал руки с спускового крючка. — Вот уроды — самолёт разведчик как истребитель используют! — прошипел младший сержант, вглядываясь в промелькнувшие в облаках крылья имперского аэроплана. — Надо его спасать! — залез на бруствер Гайдук, который даже с пьяных глаз, чисто по поведению Шимона понял всю суть ситуации. — Не стрелять! Приказ по всему фронту — соблюдать перемирие! — вырвался из нутра блиндажа поручик Станичка и полез следом за хорунжием на бруствер. — У них похоже тоже… пулемёты молчат… — прорычал Рафал, в бинокль разглядывая вражеские позиции, на которых явственно виднелись и оживившиеся пулемётчики и шлемы-рогачи простых солдат готовых к атаке и даже особый дымовой сигнал миномётчиков предвещающий скорую газовую атаку. — Это провокация! Точно провокация! — хрипел поручик, явно колеблясь в принятии решения, а тем временем аэроплан показался из облаков и резко спикировал вниз — к «ничейной земле» по которой изо всех сил бежал один единственный несчастный солдатик. — Не захотел нарушать перемирие… — предположил Шимон, быстро натягивая противогаз и выхватывая из рук Рафала запасной. — Я с тобой! — живо распрямился над окопом во весь рост Гайдук, обматывая вокруг сабли белый платок. — Вы куда собрались, идиоты? — выкрикнул было Станичка, но вдруг, встретившись взглядом с Шимоном вернул себе самообладание и громко приказал: — Газы! Всем приготовиться к отражению газовой атаки! — Вот тебе бабушка и «Адамов день», — сплюнул на пулемётный щиток Рафал, быстро натягивая противогаз и кивая старшему сержанту и хорунжему. — С Богом! — махнул им рукой поручик и не успел Шимон броситься в сторону беглеца с низкого старта, как Гайдук уже в три скачка обогнал его и припустил быстрее любого аэроплана. «Наши не будут стрелять! Это провокация! Точно провокация!» — ругал сам себя про себя Шимон, но всё равно бежал — потому что знал, куда важнее спасти одного человека, чем сберечь эту дурацкую лживую иллюзию перемирия. — Шоб я ещё раз после попойки в противогазе бегал! — на секунду высвобождая рот из-под маски, сплёвывая густую слюну, пошутил Гайдук и вот когда до паренька оставалось всего шагов пятьдесят, воздух наконец разорвала пулемётная очередь с аэроплана, чуть-чуть не доставшая беглеца, который было повалился, но тут же поднялся и продолжил свой бег. — Не стрелять! — отдавался в ушах вопль поручика Станички, но Шимону было уже плевать. Они с Гайдуком даже через стёкла противогазов, одними только взглядами и жестами понимали друг друга с полуслова. Что называется — сработались за столько-то лет! Аэроплан пронёсся над их головами, едва ли не коснувшись гребней республиканских касок. И пока пилот перенаправлял машину, чтобы пойти на второй заход, план уже созрел. Не успел самолёт вновь затрещать беспощадным смертоносным кузнечиком на низкой высоте, как Гайдук уже сгрёб парнишку в охапку, натянул ему на лицо голов противогаз, закинул на плечо, развернулся и припустил в другую сторону с такой скоростью, что едва было видно как этот грузный великан переставляет ноги. Шимон же в это время быстро доставал из сумки сигнальный пистолет, заряжая его ракетой нужного цвета. — С перемирием! — прорычал он и выстрелил прямой наводкой в кабину аэроплана, зашедшего на вираж. Пулемётная очередь едва успела пройтись у самых носков сапог, а алая стрела, оставляющая за собой красный густой дым уже вонзилась в кабину и взорвавшись лишила пилота возможности дальше преследовать беззащитную цель. — Ас хренов… — ругнулся Шимон и, прежде чем по ногам забил пулемёт из имперского окопа, бросился наутёк вслед за Гайдуком, который уже касался подошвами бруствера и готовился вновь повалиться в окоп, только в этот раз без панциря, а с пацаном на плечах. …Он не помнил как ему удалось добежать до своих, но точно знал, спиной ощущал, с вражеской стороны творилось такое — что было уже не до него. Да — фантастика войны, но пилот потерявший управление, загоревшись от попадания ракеты не захотел погибать на вражеской стороне, так что прежде чем катапультироваться развернул своего лёгкого разведчика в сторону родных окопов, у которых он и грохнулся, чуть-чуть не долетев до блиндажа и миномётной точки. Имперского же аса высыпала ловить в поле чуть ли не вся рота во главе с командиром и только приказ поручика Станички, спас их от неминуемого расстрела Рафалом, который видя столько живых мишеней и «вредной» работы уже было хотел приступить, но вовремя осёкся. Не зря… Республиканские солдаты Гетманова войска, или Гешпанцы — как их называли имперцы в честь гетмана Герша, так и не открыли огонь. Одной сигнальной ракеты хватило, чтобы атака захлебнулась. Эффект неожиданности враги утратили вместе с лёгким разведывательным самолётом, который явно был нужен для подготовки атаки, загоревшись же — мешал газовой атаке, а спасение ценного специалиста — имперского аса, точно заставило командование пересмотреть планы на боевые действия сегодня, что не удивительно. Будь Шимон имперским офицером — от одного вида Гайдука в противогазе с шашкой на конце которой болтается белый платок, сразу бы отдал приказ вообще оставлять позиции и весь фронт, а если уж видеть глаза младшего сержанта… — Тьфу-ты… — расстроился Рафал, стягивая противогаз и выходя в окоп, оставляя свой второй номер наедине с рубежом. — Всё тебе не так! — расхохотался Гайдук, которого разумеется уже обступили все офицеры и солдаты что оказались рядом. Беглый имперец спрятался за широкой спиной хорунжия, а с другой стороны его прикрыл Шимон, которого уже спешил обнимать восхищённый Станичка. — И перемирие не нарушили и сигнал послали! — хохотал поручик, однако следя чтобы солдаты не расслаблялись и продолжали держать винтовки с примкнутыми длинными голодными штыками так высоко — чтобы враги из своих окопов видели что рота всё ещё готова к атаке, обороне и продолжению перемирия. — И языка взяли! — пошутил Гайдук и, потрепав перепуганного имперского солдатика по плечу, начал через толпу пробиваться обратно в блиндаж, где его дожидалась недопитая фляга и броня. — Он перебежчик, а не пленник! — поправил его Станичка, следуя за хорунжим и, рявкая на простых рядовых и младших офицеров страшным голосом, когда те не давали пройти. — Отбоя не было! Атака может начаться в любой момент! — хрипнул он, прежде чем хлопнуть дверью в блиндаж, благо Шимон уже успел просочиться внутрь и выслушивать отповедь от Молчаевского: — Вы психи! Натуральные психи! А если бы вас с самолёта причесали? — ругался радист с такими интонациями, будто был Гайдуку и Шимону как минимум близким родственником, а как максимум родной матерью. Собственно и тезисы у него были похожие: — Вас могли убить! Вас могли ранить! Вас могли взять в плен! Тогда бы точно никакого перемирия! Ну застрелили бы они своего — нам-то что? Мы не причём! Мы соблюдаем договор! — И мы соблюдаем! — только отмахнулся Гайдук, вставая на защиту перебежчика горой-стеной. Последний дрожал ещё сильней и что-то лопотал на немецком смешанным с полонским, что — было не разобрать, Молчаевский слишком громко орал. — С нами уже связались с той стороны — просят вернуть, а то хуже будет… — рычал старший хорунжий, что не имело на Гайдука никакого эффекта, тем более что в блиндаж как раз вошёл поручик Станичка. — А вот бобра им на воротник! — выругался ротный и, резко усевшись на лавку, заключил: — Он теперь наш гость! Сам сдался! А раз без оружия и с белым флагом — значит не в плен, а с переходом под юрисдикцию Красного Креста! — Но… — было начал Молчаевский и тут же заткнулся. Взгляд у поручика был тяжёлый. Мгновенное протрезвение. Внезапная угроза. Подготовка к бою. Удачная развязка дела. Всё это слишком тяжело ударило по ротному, чтобы ещё и противоречия терпеть. — Предатель он! Может вчера наших убивал… — хмыкнул проникнувший через вентиляционный раскоп хмурый Рафал. — И что? А мы вчера — его! — рыкнул Гайдук и ещё раз потрепав паренька по плечу припечатал: — У меня сын его возраста в Помирании! Сегодня я спас немца — завтра они пощадят кого-то из наших… — Ой ли… А твой сын что собирается перебегать на сторону Рейха? — насупился Молчаевский, но благо его опять не слышали, потому что были заняты допросом имперского солдата. Перво-наперво Гайдук усадил его за стол, налил кружку коньяка и заставил выпить. Паренёк было окончательно испустив дух от страха, хотя если пережил охоту истребителя, чего ещё бояться? Выпив, он разрумянился и оживился. Шимон смотрел на него словно загипнотизированный — вот он какой! Немец который не захотел нарушать перемирие! С виду простой вчерашний школяр каких миллионы попадали в эту мясорубку. Белая гладкая кожа, голубые глаза, светлые волосы, лёгкий пушок над верхней губой, худой, с руками которые явно не привыкли к тяжёлому физическому труду. Мундир и брюки висели на нём как на пугале, как он в них только добежал? Шимон не знал почему, но этот парень казался ему каким-то волшебным, одновременно чужим и невероятно родным! По крови? По духу? Да какая разница! Вот перед ним в Адамов День сидит враг отказавшийся убивать — решивший соблюдать перемирие! Разве не чудо? Чудо… — Шим, поговори с ним! Ты же по немецки балакаешь! — попросил поручик Станичка, доставая из планшета листок бумаги и карандаш. — Спроси как хоть зовут! Вдруг как моего — Пашкой? — широко улыбнулся хорунжий. — Добре, Геш, — кивнул другу Шимон и, обернувшись, поклонился поручику и принял из его рук бумагу и карандаш, — Пан поручик! — Дерзай! Толмач-ловкач! — только усмехнулся Станичка и отошёл к Молчаевскому, который уже во всю телеграфировал на ту сторону фронта, чтобы они там все сдохли со своими лётчиками косорукими. — Давно не видал как ты на родном балакаешь! — сурово сказал Рафал, усаживаясь слева от Гайдука, но Шимон даже не посмотрел в его сторону, что он сердитых не видал? Просто повернул голову к беглецу, заглянул в его голубые глаза и, моргнув, мысленно переключился на язык своих предков: — Майн Наме ист Зимон Трабер, унд ирерь?