Демон в белой рубашке

Пробуждение было резким, как удар тока. Я подскочила на кровати, дезориентированная ослепительным солнечным светом, который буквально заливал комнату. На часах — 11:40. — Черт, — выдохнула я, отбрасывая одеяло. Телефон, который я вчера в порыве отчаяния перевела в авиарежим, теперь разрывался от уведомлений. Первым в глаза бросилось сообщение в Telegram от проректора. Сергей Алексеевич (09:15): «Анна, доброе утро. Надеюсь, подготовка идет по плану? Форум уже совсем скоро. Марк Юрьевич сказал, что вы взяли утро на доработку списков. Ждем вас к обеду с финальным вариантом». Я замерла. Марк снова меня прикрыл. Он не просто ушел на рассвете — он создал для меня алиби, дав возможность выспаться. Внутри кольнуло странное чувство: смесь благодарности и осознания того, насколько плотно он теперь вплел свою ложь в мою учебную жизнь. Я быстро заварила кофе, параллельно пролистывая ленту уведомлений. 7 пропущенных от Сони. Это было странно — Соня никогда не звонила так настойчиво по утрам. Я перезвонила ей, зажав телефон плечом и одновременно пытаясь натянуть джинсы. — Ань… — голос Сони в трубке был осипшим и каким-то надтреснутым. — Ты где? Я звоню тебе всё утро. — Соф, прости, я проспала, завал по форуму. Что случилось? Ты плачешь? — Мы с Максом… всё, — она шмыгнула носом, и я услышала на заднем плане шум вокзала или людной улицы. — Я забрала вещи. Прямо сейчас. Мне просто некуда идти, Ань. Можно я… можно я поживу у тебя пару дней? Пока не найду хоть какой-то угол? Я знаю, что ты выгнала Риту, и я подумала… Я замерла с расческой в руке. Еще вчера я бы не раздумывая закричала: «Конечно! Приезжай сейчас же!». Но сегодня в голове эхом отозвался низкий, спокойный голос Марка на балконе: «Люди тянут тебя вниз… Рита, Софья… это тупик». Взгляд упал на пустую комнату. Она была такой чистой, такой «моей». Без чужих вещей, без запаха чужих сигарет. — Ань? Ты тут? — голос Сони дрожал. — Да, Соф, я тут. Конечно, приезжай. Ключи под ковриком, я буду в универе до вечера. Располагайся на кровати Риты. Я нажала отбой, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Я пообещала Соне помощь, но где-то на подкорке уже рисовался холодный, разочарованный взгляд Марка. Он вычищал мою жизнь, а я снова впускала в неё «хаос». Я собралась за рекордно короткое время. Никакого макияжа, волосы в тугой пучок, черная водолазка. Я выглядела собранной и серьезной — именно такой, какой меня хотел видеть Марк. Университет встретил меня суетой. Повсюду развешивали баннеры «Форум Будущего», волонтеры в синих жилетках бегали с рациями. Я шла по коридору, и мне казалось, что я вижу этот мир через увеличительное стекло. Каждый шорох, каждый взгляд — всё имело значение. Я подошла к кабинету тех. отдела. Дверь была закрыта, но изнутри доносились голоса. Я уже занесла руку, чтобы постучать, как услышала голос Марка. Он говорил с кем-то по телефону, и тон его был далек от того мягкого шепота на балконе. — Я сказал — уберите его из списков доступа. Мне плевать на его средний балл. Если он появится в радиусе ста метров от главного входа в день открытия, у охраны будет четкая инструкция. Я замерла. Сердце застучало где-то в горле. О ком он говорил? Дверь внезапно открылась. Марк стоял на пороге, убирая телефон в карман. Увидев меня, он мгновенно преобразился. Холодная маска сползла, уступив место легкой, почти незаметной улыбке. — А, Анна. Вовремя. Ты выглядишь посвежевшей. Как спалось? — Хорошо, — я постаралась, чтобы мой голос не дрожал. — Марк, Соня… она рассталась с Максом. Она сейчас у меня, я разрешила ей пожить первое время. Я вообще не понимаю, почему сейчас начала отчитываться. Улыбка Марка не исчезла, но глаза стали совершенно непроницаемыми. — Вот как? — он сделал шаг в сторону, пропуская меня в кабинет. — Что ж. Ты очень добрая, Анна. Иногда даже слишком. Но у нас осталось мало времени до форума. Давай сосредоточимся на том, что действительно важно, ладно? Он положил руку мне на поясницу, направляя к рабочему столу. Прикосновение было легким, почти невесомым, но я кожей почувствовала, что мой «новый вдох» только что стал немного тяжелее. Вечер окутал город густым туманом, и когда я повернула ключ в замке, из квартиры пахнуло чем-то давно забытым — домашней едой и уютом. Соня постаралась: на столе в кухне дымилась паста, а рядом в запотевшей бутылке поблескивало недорогое белое вино. — Привет, работяга, — Соня слабо улыбнулась, но глаза у неё были красными. Было видно, что день дался ей нелегко. — Подумала, что нам обеим нужно выдохнуть. Рита ушла, Макс… ну, ты знаешь. Остались только мы. Мы сидели в полумраке, освещенные только вытяжкой над плитой. Вино мягко расслабляло, но Соня не спешила переходить к своим проблемам. Она крутила бокал в руках, внимательно изучая меня. — Ань, ты в последнее время какая-то… застегнутая на все пуговицы, — тихо начала она. — Мы всегда делились всем, а сейчас между нами будто стена. И я чувствую, что кирпичи для этой стены подносит Марк Юрьевич. Я замерла с вилкой в руке. Отрицать было бессмысленно, да и вино развязало язык больше, чем следовало. — Соф, всё сложно. Мы вчера долго разговаривали. До рассвета. Соня замерла, ожидая продолжения. — Он признался мне в любви, — выдохнула я, глядя в тарелку. — Сказал, что любил с первого курса, но боялся напугать. Что исчез в декабре, потому что не справлялся с чувствами. И сейчас он… он делает для меня всё. Прикрывает перед проректором, помогает. Я чувствую себя с ним так, будто я наконец-то на своем месте. Я ожидала, что подруга обрадуется или хотя бы удивится. Но по лицу Сони пробежала тень, похожая на физическую боль. Она быстро отвела взгляд, и я заметила, как её пальцы судорожно сжали ножку бокала. Она знала Марка по моим рассказам, но сейчас в её молчании читалось что-то большее — глубокое, искреннее огорчение. — Ого, — она выдавила из себя короткий смешок, который прозвучал почти надтреснуто. — Ну и сюжет. Прямо как в кино. — Ты не рада? — я нахмурилась. Соня сделала большой глоток вина, словно пытаясь проглотить слова, которые крутились у неё на языке. Когда она снова посмотрела на меня, её взгляд был сухим и серьезным. — Ань, я твоя подруга. И я скажу тебе честно: я бы не стала с ним связываться. В личном плане — тем более. Есть в нем что-то… слишком правильное. Слишком контролирующее. Такие люди не любят, они поглощают. — Ты его просто не знаешь, Соф, — я начала закипать. — Он пережил смерть родного человека, он почти сломался в тот год… — Все мы что-то пережили, — отрезала Соня, вставая со стула. — Но не все используют это как повод, чтобы запереть другого человека в своем «идеальном мире». Ладно, забей. Это твоя жизнь. Спасибо за то, что приютила. Она ушла в спальню, оставив меня одну за столом. Я смотрела на пустой бокал и чувствовала, как внутри борются два чувства: обида за Марка и странный, едва уловимый холодок от слов Сони. В этот момент телефон на столе коротко завибрировал. Марк (21:45): «Я видел свет в твоем окне. Соня уже спит? Не давай ей забивать твою голову своими проблемами. Завтра тяжелый день. Доброй ночи, Анна». Я посмотрела на окно. Откуда он мог знать, что в кухне горит свет? И почему его забота в эту секунду показалась мне не теплым одеялом, а удавкой, которая затягивается чуть туже каждый раз, когда я пытаюсь быть искренней с кем-то другим? Я сидела неподвижно, глядя на экран телефона. Сообщение от Марка про «свет в окне» висело перед глазами, и я кожей чувствовала, как по спине пробежал холодок. Шторы были задернуты так плотно, что с улицы можно было заметить разве что едва уловимое свечение по краям рам. Чтобы это увидеть, нужно было либо стоять прямо под моими окнами, либо... Я быстро тряхнула головой, прогоняя навязчивую мысль. «Он просто проезжал мимо. Или беспокоится», — внушала я себе, хотя сердце продолжало частить. Соня в своей комнате затихла, но я знала, что она не спит. Между нами в воздухе повисло то самое тяжелое, липкое недомолвие, которое бывает только между очень близкими людьми, когда один видит пропасть, а другой считает, что учится летать. Я встала и начала механически собирать посуду. Паста остыла и стала невкусной. Вино в бокале казалось теперь слишком горьким. Весь этот «новый вдох», о котором я мечтала утром, превратился в спертый воздух маленькой кухни. Тихо, стараясь не скрипеть половицами, я подошла к двери в комнату. Хотела постучать, извиниться за резкость, сказать, что всё будет нормально... но рука замерла в воздухе. Из-за двери доносился приглушенный всхлип. Соня плакала — тихо, в подушку, так, как плачут от бессилия. Соня Тишина в квартире была обманчивой. Пока Анна стояла по ту сторону двери, борясь с чувством вины и странным оцепенением, Соня лежала, уткнувшись лицом в прохладную наволочку, и задыхалась от воспоминаний, которые жгли изнутри сильнее любого вина. Она плакала не из-за Макса. Макс был лишь бледной тенью, попыткой заполнить пустоту, которая зияла в её душе уже много лет. Соня плакала из-за того, что прошлое вернулось в её жизнь в самом пугающем обличии — через лучшую подругу. Ей было пятнадцать, когда она впервые увидела его. Марку тогда было двадцать. Он не носил безупречных жакетов и не говорил загадками о «структуре мира». Тогда он был просто Марком — парнем с вечно взъерошенными волосами, в растянутой толстовке, от которого пахло дешевыми сигаретами и свободой. Соня помнила те ночи до мельчайших деталей. Пыльные подъезды, музыка из портативной колонки и то пьянящее чувство взрослости, которое дарил ей он. На тусовках они всегда были вдвоем. Марк не был «идеальным», он мог сорваться, мог ввязаться в драку, но с Соней он становился другим. «Ты единственная, кто меня видит», — шептал он ей тогда, прижимая к облупленной стене гаражей. Миловидность ее лица была почти кукольной. Круглые, румяные щеки, на которых при улыбке проступали глубокие ямочки, и маленький, чуть вздернутый носик «кнопкой». У Сони были большие, широко расставленные глаза цвета светлого янтаря, которые всегда казались немного влажными, будто она только что перестала плакать или, наоборот, готова рассмеяться. В ней было странное сочетание солнечного света и скрытой угрозы. Глядя на Соню, легко было обмануться ее «мягкостью», не заметив, как эта рыжая, уютная девушка способна превратиться в разрушительную стихию, стоит только задеть то, что она считала своим. Она была похожа на лисицу — красивую, пушистую, но всегда готовую к хитрому броску. Они целовались так, будто завтра не наступит. Это была та самая первая, дикая любовь, когда границы между тобой и другим человеком стираются. Соня боготворила его. Она была готова идти за ним в любой притон, пить самое горькое пойло, лишь бы он продолжал смотреть на неё этим своим особенным, тогда еще теплым взглядом. Всё закончилось в один вечер. Мать Сони, случайно увидев их вместе у подъезда, устроила грандиозный скандал. Для неё Марк был «непонятным типом без будущего», который тащит её дочь на дно. Угрозы полицией, заявлениями о совращении несовершеннолетней и принудительный переезд к тетке в другой город на целое лето — мать сделала всё, чтобы выжечь Марка из жизни дочери. Соня умоляла, кричала, клялась, что умрет без него. А Марк... он просто исчез. Он не стал бороться, не пришел под окна. Он словно стер себя из её реальности, оставив после себя только пепел и разбитое сердце пятнадцатилетней девочки. Она узнала его сразу, как только Аня впервые показала его фото в начале семестра. Но это был уже не её Марк. Тот парень из прошлого был живым, совершал ошибки и умел смеяться. Этот Марк — Марк Юрьевич — был сконструирован из стали и льда. Он стал тем самым «идеалом», который когда-то требовала от него жизнь, но в этом процессе он потерял человечность. Соня видела, как он смотрит на Аню. Это не был взгляд влюбленного парня. Это был взгляд коллекционера, который нашел редкий экземпляр и теперь методично очищает его от пыли, чтобы поставить на полку. «Он не любит её, — думала Соня, вытирая слезы рукавом. — Он дрессирует её. Так же, как когда-то дрессировал себя, чтобы стать недосягаемым». Она боялась. Боялась не только за Аню, но и того, что Марк до сих пор помнит её. Помнит ту маленькую Соню, которая знала его слабым. А Марк Юрьевич не прощал тех, кто видел его слабость. Соня перевернулась на спину, глядя в темный потолок. Она знала: ей нужно уходить. Но она не могла бросить Аню в этой золотой клетке, которую Марк строил так тщательно, кирпич за кирпичом. Даже если для спасения подруги ей придется снова встретиться со своим главным кошмаром и своей самой большой любовью лицом к лицу.