Не мой

Твоё молчание — самая громкая вещь во Вселенной.

***

Чонгук снова не берёт трубку. Тэхён снова чувствует, что тонет. Тонет в этой тишине, задыхаясь от глупой ссоры и долгого ожидания. Три ночи в клубе вместе с Сокджином, и вот уже все напитки со вкусом «почему мы поссорились по такой фигне? Я жестко скучаю. Может написать ему?». Друг тогда что-то кричал на ухо, пытаясь перебить орущую музыку, пихал в руку очередной стакан с чем-то ледяным и пьянящим, но Тэхён видел в отражении стекла только свои покрасневшие глаза и бесконечный экран чата, где застыло последнее сообщение от Чонгука. Снег в Сеуле в этом году был просто невообразимым, каким-то абсолютно некрасивым и безжизненным. Он не падал, а будто сыпался на землю, как дурацкая перхоть, кружась и растворяясь, превращая дорогу в грязное месиво. Тэхён стоял у окна маленького музыкального магазинчика, в который он устроился, чтобы совсем не сойти с ума из-за ощущения одиночества и скуки. Как говорится, решил выбраться в люди. Но не очень помогло, в особенности оттого, что его интровертная душонка всё ещё стояла на своём. Посетили магазин — хорошо; купили товар — просто отлично; а можно познакомиться — а можно не надо. Достал из кармана телефон, который казался на удивление тёплым в его обледеневших руках. Скоро совсем тут окочурится.

18 декабря.

Пальцы сами побежали к единственному закрепленному чату. Гук-и. Снова открыл переписку, листая сообщения. Он делал это уже сотни раз за день, прокручивая сообщения вверх, где слова ещё согревали своим теплом и нежностью. Вот оно, то самое, которое он отправил три дня назад. Его личный грех. Его пропуск в ад. tete: Гук-и, мне плохо. Врачи говорят, что-то с сердцем. Я не знаю, дождусь ли я твоих каникул… Тэхён закрыл глаза, чувствуя, как внутри ворочается тяжелое чувство вины. Он соврал. Жестоко, подло, используя единственное, перед чем Чонгук всегда был безоружен — страх потери. Чонгук в Лондоне тогда сошел с ума. Тэхён помнил, как дрожал голос в аудиосообщениях, как тот клялся, что бросит всё, что купит билет на ближайший рейс. И купил практически сразу же. На двадцать первое число. Тэхён открыл вложение с авиабилетом, присланным Чонгуком в порыве паники. Лондон — Сеул, с пересадкой, вылет через три дня. Коснулся пальцем QR-кода на экране. Совсем скоро. — Прости меня, — прошептал, оставляя на стекле небольшое облачко пара. — Пожалуйста, просто приедь, и я всё объясню. Скажу, что это была ошибка, что я просто слишком сильно умирал без тебя. Лондон украл Чонгука почти на год. Тэхён помнил, как в аэропорту обещал, что триста шестьдесят пять дней — это всего лишь цифра, но на деле они оказались бесконечной серой жижей. Видеозвонки с плохой связью, где лицо Гука распадалось на пиксели, его вечно сонный голос из-за разницы во времени и учебы и этот чужой, дождливый город на фоне, который Тэхён начал ненавидеть всей душой. Лондон пах учебной нагрузкой и сыростью, а Тэхён хотел, чтобы Чонгук пах домом. Разлука в год превратила их любовь в тонкую натянутую нить, и эта ссора — всего лишь из-за того, что Чонгук не смог выйти на связь в их годовщину — стала острым лезвием, безжалостно полоснувшим по живому. Тэхён тогда наговорил лишнего. Он кричал в трубку, что Лондон изменил его, что Чонгук стал таким же холодным, как британский туман. А потом — та самая ложь про болезнь, брошенная в спину уходящему разговору, как последняя попытка удержать и заставить обернуться. Колокольчик над дверью звякнул, впуская порцию морозного воздуха и очередного покупателя. Тэхён выпрямился, привычно натягивая на лицо улыбку вежливого безразличия. «Обычный» клиент, как он их называл, прошел вперёд, даже не взглянув. Тэхён уже давно перестал различать их лица — все сливались в серую, безликую массу. Они подходили к стойке, задавали одни и те же вопросы о струнах для акустики, музыкальных инструментах или подарочных сертификатах, и уходили, оставляя после себя чувство дежавю. — Мне нужны струны для гитары. Среднее натяжение, — произнес мужчина, не глядя на него. Тэхён механически достал нужную упаковку, и в памяти вспыхнуло утро. Сегодня он пытался настроить свою старую гитару, ту самую, которую Чонгук подарил ему на день рождения и на которой учил его играть «bluebird». Тэхён слишком резко крутанул колок, и первая струна лопнула. Она хлестнула его по указательному пальцу — тонко, зло, практически до самой кости, украсив кольцом из красных бисеринок крови. Болело не так сильно, как должно было, потому что настоящая боль жила глубже, там, куда струны не дотягивались. — С вас двенадцать тысяч вон, — произнес, глядя сквозь клиента. Тот ушел, оставляя его вариться в своих думках. Тэхён ждал закрытия почти так же, как доставку, когда был супер-голодным. Хотелось побыстрее позвонить Чонгуку. Ровно в 21:00 он вышел на улицу. Это было их время: в Лондоне у Чонгука заканчивалась учёба, а в Сеуле Тэхён наконец добирался до дома. Ким набрал номер. Длинные, монотонные и просто бесконечные гудки. Один, два, три. «Привет! Это Чонгук. Оставьте сообщение, и я… ну, вы знаете, что делать». Голос в трубке был таким живым и солнечным, что Тэхён невольно зажмурился. Он слушал этот автоответчик уже три дня подряд. Чонгук злился, обиделся так сильно, что просто перестал брать трубку, наказывая за ту ложь про болезнь. — Прости, — голос Тэхёна сорвался на первом же слове. Он шел по пустой улице, прижимая телефон к уху. — Ну прости меня, Чонгук. Я знаю, что ты слушаешь. Знаю, что ты сейчас сидишь в своей комнате в общежитии, смотришь на телефон и злишься. Имеешь право. Тэхён остановился у фонаря. Свет падал на него сверху, превращая его тень в длинное пятно на грязном снегу. — Сегодня в магазине было ужасно, — продолжил, пытаясь придать голосу обыденность. — Клиенты… они все одинаковые, Гук-и. Знаешь, как в том фильме, где у людей нет лиц? Я смотрю на них и ищу твой шрам на щеке или то, как ты прикусываешь губу, когда задумываешься. Но их нет. Похоже, я чокнулся. Он посмотрел на свои пальцы: пластырь на указательном немного отклеился. — Я порвал струну сегодня на твоей гитаре. Она ударила меня, Чонгук, разберись с ней потом. Было много крови. Я подумал… если бы ты был здесь, ты бы обругал меня за кривые руки, а потом заклеил бы рану своими пластырями с рисунками супергероев и поцеловал пальцы. Ты всегда так делал. Тэхён сглотнул ком в горле, осматриваясь по сторонам. Хорошо, что до его дома было совсем недалеко — по темноте идти одному страшно. — Мне приснился сон сегодня. Мы были на том пляже в Пусане, помнишь? Было так жарко, что песок обжигал ступни. Ты бежал к воде, а я кричал, чтобы ты подождал меня, рванув за тобой следом, затем валясь кубарем на берег. А потом я проснулся, и в комнате было так холодно, что я не мог пошевелиться. Он замолчал, слушая шум города. На другом конце провода по-прежнему была лишь тишина. — Я знаю, что до 21-го осталось всего три дня. Считаю каждую минуту. Я не сплю, Чонгук, просто жду. Приезжай, и ты увидишь, что я здоров и смеюсь. Ты можешь ударить меня или накричать, только, пожалуйста… просто приди. Тэхён нажал кнопку завершения вызова. Мороз пробирал до самой души. На его запястье, под рукавом свитера, пряталось маленькое парное тату-сердце. Оно казалось горячим, почти обжигающим, и всегда согревало Тэхёна в холода. «Я и есть твое сердце, а ты — моё», — сказал Чонгук в тот день в тату-салоне. Тэхён поднял голову к небу. Снежинка попала ему в глаз, заставляя заслезиться. Осталось подождать совсем недолго. И сердце трепетало в почти убивающем, счастливом предвкушении.

***

19 декабря.

Тэхён, вернувшись из супермаркета, расставлял покупки по полочкам холодильника. Он старался поддерживать порядок в их общей квартире, хоть и был немного «хрюшей», как ласково его называл Чонгук. Тот же наоборот, просто с маниакальным усердием драил пространство чуть ли не каждый день. В их ванной было столько различных баночек и тюбиков, пахнущих ядрёной химозной смесью, что можно было бы с лёгкостью растворить какой-нибудь труп… И Тэхён принял и полюбил эту привычку Чонгука, поэтому даже спустя триста пятьдесят дней всё равно оставлял его место на кровати идеально заправленным и гладким, словно малейшая складка на простыни могла отменить его возвращение. С трудом впихнул железные банки на полку, закусывая губу. Он сегодня накупил любимой чонгуковой колы, чтобы ему не пришлось бежать в магазин сразу с самолета. Гук-и всегда хотел пить после перелета. Тэхён помнил. Выйдя из кухни, направился в гостиную, но на пороге его тело само собой изменило траекторию. Это произошло подсознательно — плавный шаг вправо, обходя «пустое» место у стены. Там, в углу, куда не доходил свет люстры, всегда было слишком темно. Тэхён знал, что там ничего нет. Просто голые обои, на которых он когда-то хотел повесить их общие фотографии, но почему-то каждый раз, когда он проходил мимо, по спине пробегал сквозняк, а боковое зрение улавливало странные, острые очертания. Но стоило повернуть голову, и там снова была лишь идеальная пустота. — Нужно будет купить туда торшер, — пробормотал, прикусывая губу. — Слишком мрачный угол. Чонгуку бы не понравилось. Сегодняшний день снова высасывал соки, будто Тэхён волонтёрил жизненной энергией. Хоть платили бы нормально… На работе вот опять было абсолютно скучно, и он чуть не уснул прямо за стойкой у кассы. Хорошо, что Сокджин зашел в обед, принес горячий кофе и долго смотрел на Тэхёна, пока тот пересчитывал медиаторы. — Тэ, ты как? — осторожно поинтересовался друг. — Позавчера в клубе ты был… сам не свой. Может, возьмешь выходной на пару дней? Скоро Новый Год, отдохни. — Я в порядке, Джин-и, — Тэхён улыбнулся, и эта улыбка была такой же безжизненной, как декабрьский снег за окном. — Мне нельзя отдыхать. Нужно подготовить квартиру. Я еще не купил те самые свечи с запахом хвои, которые он любит. Сокджин открыл рот, чтобы сказать что-то тяжелое, но Тэхён тут же отвернулся, углубляясь в инвентаризацию. Сокджин никогда не любил Чонгука, а уж тем более нытье Тэхёна о нём. Ровно в 21:00 Ким снова был на улице как штык. Ритуал не мог быть нарушен. Он набрал номер. Гудки сегодня казались длиннее, чем вчера. Каждый из них отзывался тупой болью в затылке. «Привет! Это Чонгук. Оставьте сообщение, и я… ну, вы знаете, что делать». — Гук-и, ну хватит дуться, пожалуйста, — Тэхён прижал телефон к уху, кутаясь в длинный шарф. — Знаю, ты всё еще злишься из-за моей лжи. Я уверен, что ты слушаешь это и думаешь: «опять он за своё». Но я купил твою любимую колу, целую полку в холодильнике. И не закрыл дверь, Чонгук. Он остановился перед витриной книжного магазина, глядя на свое отражение. Мда, надо как-то приводить себя в порядок, что-то совсем расклеился. — Ложусь спать и оставляю её приоткрытой. Соседи, наверное, думают, что я свихнулся, но мне всё равно. Просто хочу, чтобы когда ты приехал на такси из аэропорта, тебе не пришлось искать ключи. Чтобы ты просто нажал на ручку и вошел. Я буду спать очень чутко, сразу услышу твои шаги в прихожей. Тэхён замолчал, чувствуя, как снег залипает на ресницы. — Пожалуйста, Чонгук, просто возьми трубку, ну хотя бы один разок. Скажи, что ты долетел до Хитроу и прошел регистрацию. Мне нужно знать, что ты в пути. Потому что тишина в этой квартире… она становится слишком тяжелой. Она давит мне на грудь, и мне кажется, что я… Не договорил слово «тону». Оно застряло в горле острым куском льда. Лег в кровать, укрывшись одеялом до самого подбородка. Сквозняк из прихожей пробрался в спальню, коснулся его щеки ледяными пальцами. Тэхён улыбнулся, закрывая глаза. — Скучаю, — прошептал в темноту. — Приходи скорее.

***

20 декабря.

Тэхён проснулся от собственного крика, но в ту же секунду забыл его причину. Сон рассыпался пеплом, оставив после себя только металлический привкус во рту и дрожь в теле. Он сел на кровати, обхватив плечи руками. Сквозняк из прихожей — его верный спутник — ласково коснулся щиколоток. Дверь всё ещё была открыта. Сегодня последний день, когда его хрупкий карточный домик еще стоял, обдуваемый всеми ветрами реальности. Завтра он наконец-то увидит Чонгука! Не зря целый год терпел, и потерпит ещё денёк. Тэхён был уверен, что оно того стоит. Опустил ступни на пол и направился к шкафу. На полке лежали два одинаковых свитера с оленями: дурацкие, слишком яркие, именно такие, над которыми Чонгук бы долго смеялся, назвав «кринжовыми», прежде чем натянуть на себя и уткнуться носом в его плечо. Тэхён достал их, прижимая к груди. Рядом стоял флакон парфюма в тяжелом стекле. Ким купил его вчера перед тем как идти на смену. Чонгуков любимый запах — терпкий, с цитрусовыми нотками и мускусом. Именно так он пах в их последнюю ночь в Сеуле, перед тем как уехать на год. Тэхён нажал на распылитель, выпуская облако аромата на пустую подушку Чонгука. — Интересно, как быстро он заметит, — улыбнулся тени в зеркале. Но стоило ему подойти к окну, реальность обрушилась. С улицы донесся пронзительный, разрывающий вой мигалки. Это была скорая. А следом — визг тормозов на обледенелом перекрестке. Тэхён выронил парфюм. Флакон уцелел, но покатился по ковру. Ким этого не заметил. Он рухнул на пол, зажимая уши ладонями так сильно, что в голове загудело. Тело скрутило болезненной судорогой. В памяти вспыхнул ослепительный свет фар, звук крошащегося стекла и невыносимый запах жженой резины. Что это? Через десять минут он затих, раскачиваясь взад-вперед на полу. Дыхание с хрипом вырывалось из легких. — Просто стресс, — прошептал, вытирая слезившиеся глаза. — Просто я слишком сильно жду. Надо бы записаться к психотерапевту. Поднялся, подошел к окну и прислонился ладонью к запотевшему стеклу. На улице было серо. Люди спешили по делам, не зная, что мир Тэхёна держится на честном слове и одной незапертой двери. Ким медленно вывел пальцем на стекле маленькое, неровное сердце. Достал телефон, сфотографировал его и отправил Чонгуку. tete: Смотри, оно всё ещё бьётся. Жду тебя завтра. Пожалуйста, не сердись больше. Вспомнил, как Чонгук присылал такие же фото из Лондона: сердечки на полях тетрадей во время лекций, на зеркале в ванной, смытые паром… Ким тоже отправлял ему кучу таких: на обоях рабочего стола, на их холодильнике, на зелёном листочке для заметок. Чонгук даже как-то на члене нарисовал ручкой, и Тэхён не мог перестать ржать в самый интимный момент их секса по телефону. Он внезапно коснулся своего запястья. Татуировка — то самое маленькое, аккуратное сердце — казалась инородным телом. Она была набита для того, чтобы «всегда быть рядом», прямо в день отлёта. У Чонгука тоже была такая же, только немного более размашистая, всё-таки Тэхён набивал собственноручно. — Ты и есть мое сердце, — прошептал, глядя на него. — Если ты исчезнешь, я просто перестану существовать. Ты же этого не хочешь, Гук-и? Весь вечер он провел, упаковывая подарки. Руки «из жопы» никак не могли справиться с лентами, в итоге банты выходили кривыми, бумага рвалась, но Тэхён упрямо продолжал. Он окружил себя этой суетой, чтобы не слышать тишину, которая сочилась из каждого угла. Снова набрал номер в 21:00. «Привет! Это Чонгук. Оставьте сообщение, и я… ну, вы знаете, что делать». — Завтра, Чонгук. Завтра в это время ты уже будешь дома. Я приготовлю ужин. Мы наденем эти дурацкие свитера. Я подарю тебе любимый парфюм, и ты скажешь, что я снова потратил слишком много кровно заработанных монеток. А я просто поцелую тебя. Прижму тебя к себе так сильно, как только смогу. Буду выцеловывать твои губы, прикусывая металлическое колечко, дразня, пока мы оба не забудем этот год, Лондон и грёбаную ссору. Высосу из тебя всю душу, о, поверь. Лёг спать прямо в одежде, потому что боялся пропустить момент, когда входная дверь откроется, принося с собой надежду вместе с счастьем. Тэхён засыпал, чувствуя, как тонет в аромате мускуса и кожи.

***

21 декабря.

Двадцать первое декабря наступило так тихо, что Тэхён поначалу испугался этой безмолвности. Проснулся в свитере с оленями, потому что колючая шерсть натерла шею, но он лишь блаженно потянулся. — Сегодня, — прошептал в пустую спальню. — Боже, это сегодня. Я, блин, как парень солдата! Дождался. Весь день превратился в лихорадочную подготовку. Тэхён носился по квартире как курица-наседка, смахивая несуществующую пыль. К вечеру накрыл стол на двоих: поставил ту самую колу, выложил на тарелки любимые закуски Чонгука. Запёк курицу в остром маринаде, и даже пожарил любимую чонгукову картошку. В центре стола высились две коробки в мятой бумаге с кривыми бантами. Тэхён долго возился с ними, раздирая скотч зубами, и в итоге просто махнул рукой: «Гук-и всё равно всё разорвёт за секунду». К семи вечера Тэхён уже сидел на диване, не снимая пальто и нервно глядя на входную дверь. Она была распахнута. Сквозняк за год стал почти родным, принося с лестничной клетки запахи чужих ужинов и зимней сырости. Тэхён кутался в шарф и улыбался. Ему казалось, что он слышит звук мотора такси во дворе. Каждый раз, когда внизу хлопала дверца, его сердце подпрыгивало к самому горлу. — Ты опаздываешь, вредина, — шептал, проверяя телефон. Сообщения по-прежнему висели в статусе «не доставлено». В 21:00 Тэхён не выдержал. Руки дрожали так сильно, что он едва ткнул по кнопке вызова. Опять эти ужасные гудки. Тэхён уже приготовился услышать писклявый голос автоответчика, чтобы в сотый раз извиниться, но вдруг… звук изменился. Трубку сняли. — Чонгук! — Тэхён вскочил с дивана, едва не опрокинув бокал. Голос вдруг сорвался на крик, в котором смешались восторг и слезы. — Гук-и! Ты прилетел? Почему ты молчишь? Хосок тебя встретил, да? Вы уже в лифте? Я накрыл стол, жду, дверь открыта, заходи скорее, я… — Тэхён. Тэхён замер посреди комнаты. Улыбка медленно сползла, оставляя лицо пустым и ошарашенным. — А? — Тэхён глупо улыбнулся в пустоту кухни. — Хоби? А где Гук-и? Почему ты взял его телефон? Он всё еще дуется? Дай ему трубку, скажи, что это несправедливо, заставлять меня так ждать… — Тэхён, замолчи. Пожалуйста, просто замолчи. В трубке послышался всхлип, вырывавшийся наружу коротким, болезненным стоном. — Ты же знаешь, что он не придёт. Тэхён засмеялся, затем прикусывая губу чуть ли не до крови. — Что за шутки, Хосок? Сегодня 21-е, его рейс… — Сегодня 21 декабря следующего года, — перебил его Хосок. — Тэхён, посмотри на дату в телефоне. Мы похоронили его триста шестьдесят пять дней назад. Авария была в прошлом году, Тэхён! В тот самый день, когда он спешил к тебе из аэропорта. Его больше нет. Мир вокруг Тэхёна начал идти мутной рябью. Свечи больше не грели, вдруг отдавая холодными кладбищенскими огнями. — Хоби, ты чего… я же вот только вчера покупал ему колу… — лепетал, пятясь назад в сторону гостиной. — Тэхён, — Хосок уже не сдерживал рыданий. — Пожалуйста, Тэхён-а… ради него. Оглянись. Перестань звонить на этот номер, Тэхён, я больше не могу… я не могу каждый вечер слышать, как ты умираешь в автоответчике. Отпусти его. Пожалуйста, закрой эту проклятую дверь и отпусти его. Тэхён медленно опустил руку. Телефон выскользнул из пальцев и упал на ковер, но связь не оборвалась — из динамика всё ещё были слышны тихие, бесконечно далёкие всхлипы. Медленно повернул голову. Там, где секунду назад была привычная чистая стена, проступило нечто страшное. Грязный картон, желтый скотч с надписью «Evidence», коробки, доверху набитые вещами, которые пахли гарью, битым стеклом и чем-то металлическим. Сверху лежал знакомый свитер — он был разорван на плече и залит чем-то тёмным, почти чёрным. Тэхён посмотрел на своё запястье, вылавливая взглядом тату. И вдруг понял: оно не бьётся. Это просто рисунок на коже. Чонгук снова не взял трубку. Тэхён понял, что утонул.