До прикосновения

Замри. Ещё не время. Свет погас. Здесь только шёпот, стук сердец и тени. Я знаю: ты разглядывал не раз Моих запястий побелевшие сплетенья. Ты видел ночь, когда меня ломало, Ты собирал меня, как горсть стекла. С другими спать - худшая отрава. Я с ними был, но я не знал тепла. И ты спросил, ладонь от глаз убрав: «Как ты мне говоришь про это чувство? Ведь между нами - клятвы и слова, Но не было касания. Искусство… …Или игра? Прости мне этот страх, Я не хочу всё превратить в банальность. Я видел боль в запёкшихся губах, Но я боюсь нарушить эту спайность. Как ты способен так меня любить, Не зная вкуса, запаха, излома Той страсти, что не спутать, не забыть?» А я стоял беззвучно, наг и дома. И я ответил, голос - тихий свист, Как воздух, что выходит из-под рёбер: «Я спал с другими, чист, как белый лист, Но я не знал любви. Я был недобр, Я был чужою тенью на стене, Я продавал тепло, как продают напитки. Но ты увидел шрамы на спине Не как порок, а как мои попытки Сбежать от тела. Ты видел то, что хуже всякой наготы. Ты видел всё нутро. И этот вздор Дороже, чем притворные заботы. Ты раздевал глазами не живот Не грудь, не бёдра - взятые в аренду. Ты заглянул туда, где я возник. А с телом - акт? Успеем, подчинись моменту». Он слушал. Пальцы комкали манжет. В молчании густела осторожность. «Как верить?» - «Ты слыхал мой дикий бред, мой мат, мой плач. И не заткнул. И можно теперь услышать тишину вдвоём». И он шагнул. Не резко, не насквозь. А так, как входят в ледяные воды: «Прости, что я…» - и сорвалась с оси Вся осторожность. Забылись все невзгоды. Впервые в жизни, не познав касаний, Я чувствовал, как плоть берёт своё Не из распутства, а из очертаний Любви, входящей в сердце, как в жильё.