The leash of devotion

— Сегодня ты был очень хорошим мальчиком, Сатору… — томный шепот разжег огонь под кожей. Подцепив черную повязку, висящую на шее, Сугуру притянул к себе, едва касаясь губами чужих. — Ты заслужил свою награду… Вязкая, тягучая тишина повисла в комнате, освещенной только несколькими свечами. Посередине, у стены, стояла большая кровать, на которой практически не спали. Уж точно не в прямом смысле этого слова. Сатору не знал, почему мрачность окружения всегда привлекала его напарника больше, чем дневной свет или банальное включение ламп. Но было в этом что-то интимное, такое привлекательное и собственническое. Будто вся темнота принадлежала им. Или они были настолько к ней близки, что стали ее частью. Так ведь было не всегда. Сатору помнил колледж. Помнил солнечный свет, который сопровождал их каждый день. Улыбки, смех и радость, а затем… смерть. Смерть Рико, смерть Хайбары, бессмысленность их жертв и боль, которую никто не способен понять. Никто, кроме Сугуру. Будто до этого Сатору был «шестиглазым» только на словах. И лишь Сугуру заставил его прозреть. — Как жаль, что твой клан перекрыл все счета, — он коснулся губами щеки, все еще продолжая тянуть повязку к себе. — Нам бы не пришлось вести эти скучные переговоры с вонючими обезьянами. Практически каждое собрание проходило одинаково. Комната с длинным столом, десятки инвесторов, что обсуждают между собой, куда им деть грязные деньги. Сугуру, сидя во главе, монотонно объясняет свои идеи, водя за нос мужчин, прячущих свою глупость за пиджаками и галстуками. А те улыбаются, смотря на монашескую рясу. Но стоило им перевести взгляд на его спутника — улыбки спадали, а лица становились почти мертвенно-бледными. Сатору стоял неподвижно, одетый в белые одежды похожего кроя. В начале встреч его глаза всегда были закрыты темной тканью. Но стоит сказать лишнее — она сползает, открывая сосредоточенный и немигающий взгляд ярко-голубых глаз. Он продолжал молчать, но все присутствующие понимали своим скукоживающимся нутром: На следующем собрании «провинившийся» человек уже вряд ли появится. Подобные встречи длились утомительными часами, на которых безмолвно стоять становилось нестерпимой мукой. Мысли ускользали в те уголки памяти, где что-то хватало за руки и тянуло на себя. В висках стреляло. В такие моменты Сатору опускался на колени, не заботясь о том, как выглядит со стороны. Белая макушка ложилась на чужие бедра, млея от ласковых поглаживаний. Сатору нравилось ощущать, как пальцы зарываются в его волосы, слегка растрепывая. Успокаивая шум прибоя, что шипел внутри. Сугуру любил показывать всем, что то, чего все боятся, подчиняется только ему. — Сегодня хочешь повторить? — улыбнулся Сугуру, заглядывая в голубые глаза, что неотрывно следили за каждым действием. — Да… — выдохнул он. Тихий смех и еще одно невесомое касание губ. Сатору наблюдал, как из ближайшего ящика была поднята черная кожаная лента с серебряной пряжкой и кольцом. Горло привычно сжалось еще до прикосновения. Рука стянула повязку и обхватила затылок, придерживая. Холодная кожа коснулась шеи и замкнулась, ласково звякнув металлом. Палец осторожно поддел, проверяя, не сильно ли затянут ошейник. — У тебя горят глаза, — усмехнулся Сугуру. — Так заводят наши игры? Сатору не ответил. Он выжидающе смотрел на второй элемент в чужой руке. И лишь когда тонкая цепь была пристегнута к нему, а затем натянута — он смог удовлетворенно выдохнуть. Сегодняшнее собрание было таким же скучным, как всегда. Но под его завершение внимание привлек лысый, с жирными пальцами и маслянистым взглядом мужчина. — А ваш… эскорт… умеет говорить? Или только жутко пялиться? — прохрипел он, захрюкав от своей шутки. — Смазливое личико портится от этой мрачной ауры. У вас весьма специфический вкус, Господин Гето. Внутри вскипела ярость. Она белыми пятнами пошла перед глазами, в которых запульсировали зрачки от желания. Желания вырвать поганый язык. Чужая ладонь мягко опустилась на дрогнувшее бедро. Сугуру отрицательно мотнул головой и продолжил свою речь, не обращая внимания на неуместную реплику и ухмылки инвесторов. И лишь после встречи, когда все толстосумы разбежались по своим делам, Сатору нагнал лысую «обезьяну». Незаметно возникнув сзади, он наклонился к чужому уху. Низкий шепот заморозил пространство: — Единственная причина, по которой твой язык еще во рту — Господин Гето запретил мне его вырвать. Запомни эту милость. Через минуту тот уже панически дергал заевшую ручку своего автомобиля. Если бы сердце мужчины было чуточку слабее, он наверняка бы упал прямо там, посреди зала. — Тебя задело то, что он назвал тебя эскортом? — томно спросил Сугуру, подставляя шею под влажные поцелуи. — Или тебе не понравилось то, что он оскорбил этим меня? — Сугуру, меня раздражает все, что они говорят, — Сатору прикусил кожу, отчего цепь на мгновение натянулась, слегка придушивая. Удовлетворенный выдох вырвался из груди. — Я бы убил их всех, если бы ты захотел. Белые волосы оттянули назад. Сугуру проник прямо в душу, будто пытался поймать толику лжи. Частичку сомнения в этом взгляде, что когда-то был почти наивно-невинным. Но он изменился, став более глубоким, тяжелым и бесконечно подчиняющимся его воле. — Хороший мальчик, — шепнул он, наконец касаясь губами чужих. Ответ был мгновенным. Сатору прижался ближе, скользнул руками под уже распахнутую рясу и тихо простонал в поцелуй. Огонек свечи слегка дрогнул, когда мимо него прошли две тени. В вибрирующей тишине комнаты раздался влажный звук прикосновения губ. Он был уже таким привычным, и казалось, что может надоесть с годами, что тянулись позади. Но сколько бы раз Сатору ни прикасался к чужому телу, сколько бы раз ни слышал и ни чувствовал бесконечной отдачи — она всегда разрывала на части. Бросала в кипящее масло, что жгло внутренности и пробирало до самых костей. Оказавшись у кровати, Сугуру отстранился и опустился на край мягкого матраса. Ряса скользнула с плеч, обнажая кожу в отблесках свечей. Он дернул цепь, заставляя нависнуть над собой. — Ты готов к своему поощрению? — в голосе сквозила ленивая властность. Он отпустил поводок и откинулся назад, опираясь на руки. Взгляд оценивающе пробежал по фигуре Сатору. — Раздевайся. Тот не заставил себя ждать. Длинные пальцы распустили ремень светлой, почти сияющей в полумраке ткани. Внутри все кипело от нетерпения, но движения были нарочито медленными. Это заводило сильнее. И не только его самого. Ремень ослаб, полы халата разошлись. Лента на штанах поддалась легко, с мягким, трепетным шелестом. Нижнее белье упало на щиколотки и осталось позади, в груде одежды. Обнаженное тело предстало перед чужим изучающим взором. Любой человек, оказавшийся на его месте, — наверняка захотел бы прикрыться. Смутился, отвел взгляд. Почувствовал себя жертвой, которую загнал в угол хищник с острыми клыками, готовый вонзиться ими в плоть. Любой другой человек. Но не Сатору. Полуприкрытые голубые глаза неотрывно наблюдали, как его пожирают заживо, не прикасаясь. Чувствовали этот взгляд каждой клеточкой тела. Сердце разгоняло возбуждение по венам. Он пропитался им насквозь. Рука вновь подхватила цепь и дернула резче, чем ожидалось. Сатору рухнул на колени, оказываясь между раздвинутых бедер. — Награда не ждет, Сатору, — бархатным голосом произнес Сугуру, поглаживая звенья большим пальцем. Потемневший взгляд покорно взирал на него снизу вверх. — Ты позволишь мне… — хрипло начал он. Вместо ответа Сугуру вплел пальцы в белоснежные волосы, сжимая у корней и направляя к месту, где ткань уже не скрывала возбуждения. Он остановился в сантиметре от нее, выжидающе наблюдая сверху. Сатору, безмолвно понимая намек, наклонился, утыкаясь носом и шумно вдыхая. Влажные губы медленно провели по очертанию. Белые ресницы дрогнули, цепляя чужой взгляд. Запах Сугуру был опьяняющим. Он понял это еще в первый раз, когда они уснули рядом в одной комнате колледжа. Между ними еще не было и намека на ту близость, что сейчас тонкими нитями прошила кожу. Связала их порочным грехом. Уже тогда Сатору затаенно наблюдал, как размеренно вздымается грудная клетка, как темные брови сползают к переносице, недовольные образами, что дарит сон. Тогда он прижимался ближе, осторожно вел по волосам, и чужое лицо разглаживалось. Наверняка вновь увидев что-то приятное и спокойное. Сатору верил, что именно его прикосновение лишало Сугуру тревоги. Точно также, как любой взгляд и касание Сугуру дарило Сатору смысл в своем запутанном существовании. Только он видел нечто большее, чем «сильнейшего мага». Видел в нем человека. И любил его. И, конечно, когда встал выбор между тем, чтобы остаться на стороне тех, кто всегда считал его вещью, или того, кто был рядом, видел и разделял его собственные кошмары — он ушел не раздумывая. Наверное именно в тот момент, когда за их головы назначили награду в миллиарды йен, а маги трусливо отошли от дел, разъезжаясь по разным уголкам мира, — именно тогда нить, соединяющая их судьбу, начала медленно и плавно погружаться под кожу. Смешивая кровь и закрепляя безмолвный договор, по которому они навсегда останутся вдвоем против любого, кто решится им помешать. И как Сатору мог бороться с собой раньше? Как будто в восемнадцать лет он был более сдержан в своих желаниях. Спустя несколько лет лишь один взгляд в сторону его партнера заставлял мышцы судорожно сжиматься в желании прикоснуться. Прижать к себе. И скрыть от чужих липких взглядов. На Сугуру уже и так смотрело «шесть глаз». И для других здесь нет места. Аккуратно стянув штаны и белье, Сатору припал губами к основанию, отмечая реакцию в виде шумного вздоха. Легкие поцелуи продвигались выше, обводили рельеф. Язык коснулся головки, слизывая смазку. И затем он вновь вернулся вниз, влажно втягивая кожу. — Порой мне кажется, что мой член нравится тебе больше, чем я, — усмехнулся Сугуру. — Это тоже часть тебя, — отразил усмешку он. Кончик языка медленно прошел по стволу, и губы наконец сомкнулись вокруг. Цепь мгновенно намоталась на кулак и дернулась, не позволяя отстраниться. Из груди вырвался резкий выдох, а глаза слегка распахнулись. Но взгляд тут же потяжелел, стал более темным и глубоким. Он послушно двинулся вперед, взяв на половину, и замер. Дал прочувствовать трение о стенку горла. Внутренности начали закипать в предвкушении, когда он сможет насадиться глубже, но необходимо было растянуть удовольствие. Сугуру слегка двинул бедрами, прикрывая глаза. Ладонь провела по белой макушке в ласковом поглаживании. Сатору пошел в движение. Натяжение поводка не давало ускориться, увеличить амплитуду. Из-за чего приходилось поддерживать размеренный, сводящий с ума ритм. Тяжесть на языке пьянила так же, как мускусный вкус. Мысли постепенно таяли от пламени, что разгорался внутри. Растекались по телу. Сладкой дымкой застилали глаза и растворялись в окружающем пространстве. Благовония, что дымили около свечей, превращали происходящее в подобие мрачного ритуала. Подобное наверняка было описано в книгах, что сжигали на костре наряду с ведьмами. Потому как Сатору чувствовал, что ощущения и желания давно уже выходят за границы сознания. Превращаясь в одержимость и концентрацию на единственной точке: темных полуприкрытых глазах, что пожирали его целиком. Тонкая нить слюны стекла по подбородку и капнула на собственное возбуждение. Сугуру не запрещал ему касаться себя и всегда удивлялся выдержке, с которой тот сам терпел и оттягивал собственную разрядку. Было в этом что-то слегка дикое, обволакивающее нутро и режущее мышцы. Идеально вписывалось в общую картину порочного единения, что явно станет одним из самых тяжелых грехов на чаше весов, когда они оба предстанут перед небесным судом. И Сатору знал, что на самом деле его партнера это заводило не меньше него самого. Дыхание сверху стало тяжелее, и цепь ослабла, звонко ударяясь о край кровати. Сатору отстранился ровно настолько, чтобы головка осталась лежать на языке. Сглотнув часть слюны, он выдохнул. И затем расслабил горло, взяв до самого основания. Перед глазами поплыло. Стенки расширились, обрамляя очертания, а ошейник натянулся, сдавливая сильнее. Жгучая волна прокатилась под кожей, член дернулся от возбуждения. Оно проникло в каждую клеточку тела, обжигая, заставляя трепетать от наслаждения и тонуть в нем. Темные пятна разрастались, становились все шире, закрывали собой пространство. Что-то внутри сопротивляется, посылая разряды тока по мышцам. Голову кружило. Мысли растворялись, перестав мерзко копошиться и биться о стенки черепа. Оставалось только ощущение невесомости сознания. Тело немело, слабело. Хотелось застыть в этом положении навсегда. Волосы на затылке резко потянули. Член выскользнул, пачкая смазкой влажные припухшие губы. Легкие жадно втянули воздух. Не фокусирующийся взгляд пытался уловить чужой силуэт из общей плывущей картины. На щеках Сатору разлился румянец. Он плавно спускался по шее, где все еще судорожно дергался кадык. Тонкие дорожки слез смешивались со слюной, что протянулась к головке. Вид был настолько непристойный, что после этого вряд ли кто-либо смог бы видеть лицо Сатору иначе. Его голос был хриплым, когда он тихо произнес: — Пожалуйста, еще раз… Ладонь резко надавила на затылок, вырывая приглушенный стон, и Сатору вновь погрузился в пучину безумия, что заставляло тело дрожать от удовольствия. По позвоночнику прошла жгучая волна, и тут же она заколола кончики пальцев. Еще мгновение, хотя бы секунду… Но его вновь оттянули, приводя в чувства. На этот раз заставив начать ритмичные движения, слегка направляя. Сугуру давал возможность получать удовольствие, но не пропасть в нем. Не забывать где, с кем и что сейчас делает Сатору. Огонь свечей подрагивал, пока в комнате смешивались, влажные звуки, звенящая цепь и приглушенные стоны, что срывались с растягивающихся губ. Сугуру тяжело дышал — это все, что можно было уловить, находясь на границе сознания. Немея кончиками пальцев. Стало сложно контролировать себя, поддерживать необходимый ритм. Тело неохотно реагировало на желание двигаться чаще, замедляясь. Стараясь сохранить кислород, которого становилось катастрофически мало. Сил оставалось все меньше. Под подбородок легла чужая ладонь, придерживая голову. Пальцы провели по очертанию под кожей, в последнем глубоком проникновении. Сатору закатил глаза, ощущая, как болезненно сладко пульсирует внизу живота. — Можешь закрыть глаза, Сатору, — низкий шепот пробежал мурашками по позвонкам. — Расслабься. Руки скользнули за спину, пальцы впились в собственные предплечья — крепко, насколько позволяли оставшиеся силы. Он зафиксировал себя, становясь обычной статуей. Предметом, который будет использован чужими руками. И бедра сами пошли в движение, задавая необходимый темп. Для мыслей совсем не осталось места, а в ушах звучал лишь белый шум. И тот был едва заметен на фоне стука сердца. Белые ресницы дрожали на полуприкрытых глазах, заплывших дымкой похоти. Дышать стало труднее. Цепь звенела, эхом отдаваясь в голове. Ощущение собственного тела тонуло в сладком, безумном удовольствии. Осталось лишь натяжение кожаного ремешка и чужие пальцы, обводящие себя внутри него. Сердце замедлило ритм. Возможно ли, что истинное предназначение человека заключается в том, чтобы стать всем для другого? Вокруг твердят о том, что нет ничего важнее собственной жизни. Трясутся от страха и умоляют о пощаде, едва почувствовав близость смерти. У Сатору пропало это чувство. В какой момент это случилось? Каково это — бояться умереть? Кажется, Сугуру низко застонал. В висках стучала кровь. Перед глазами замерцали огоньки, когда Сатору почувствовал жгучую густую жидкость, что выплескивалась на его лицо. Счет времени был потерян еще на полпути, и сейчас он словно оживал вновь, дрожа от покалываний в мышцах. Сугуру пытался выровнять дыхание, все еще держа член в руке и второй слегка оттягивая волосы. Тяжелый взгляд блуждал по лицу взирающему снизу. Белая жидкость слепила несколько ресниц, размазалась пульсирующей головкой по щеке, стекала с приоткрытых губ. Он отпустил себя, приложив ладонь к перепачканному лицу. Собрал большим пальцем остатки спермы со щеки. Скользнув между губ, Сугуру удовлетворенно улыбнулся, почувствовав прикосновение влажного языка. Он потянулся к ближайшему ящику, достав шелковый платок. Мягкая ткань бережно касалась кожи. Так, будто Сатору был хрустальной скульптурой. На его стекле не осталось ни одного развода, он вновь сиял и манил своей красотой. Хотя Сугуру бы задумался над выбором, в каком именно состоянии это ангельское лицо ему нравилось больше. — Ты еще со мной, милый? — бархатный голос возвращает жизнь, разливая по крови раскаленный металл. Улыбка расплывается на лице. Голубые глаза вновь сверкают азартом. — Всегда. Затекшие мышцы ног дрожат, когда он следует за поводком, перемещаясь на кровать. Кимоно все еще соскальзывает с плеч, открывая мышцы груди и торса. Сатору проводит по ним языком и слегка прикусывает кожу. Собственное возбуждение вновь начинает напоминать о себе, но все также остается без внимания. Сугуру опирается спиной на мягкие подушки и проводит рукой по его волосам, слегка взъерошивая. Тюбик смазки находится в том же ящике, из которого была взята шелковая ткань, уже лежащая где-то на полу. Тонкие пальцы вскрывают ее, не отрываясь от процесса изучения рельефа чужого тела губами. Хотя он помнит каждый изгиб и может нарисовать его даже с закрытыми глазами. Жидкость капает на кожу, скользя по фалангам, что тут же прижимаются ко входу между раздвинутых бедер. Сатору прикусывает сосок и ухмыляется, поймав реакцию в виде рваного вздоха. Зализав место укуса, он цепляет темный взгляд и перемещается ниже. Губы касаются внутренней стороны бедра, пока пальцы медленно размазывают влагу. Сугуру едва уловимо вздрагивает, когда один проникает внутрь. От этого вкус его кожи становится еще слаще. Растворяется на языке, как карамель. Сатору ведет носом под колено и шумно вдыхает, когда слышит тихий стон. Если бы он мог всю жизнь ублажать это тело, ему бы потребовалась вся бесконечность времени. Нет такой временной величины, которая сможет точно удовлетворить и насытить его голод. Цепь дергается, заставляя перевести взгляд и увидеть вопросительно приподнятую бровь. Сугуру мало. Он также голоден и не терпит ожидания. Второй палец проникает внутрь, надавливая на комок нервов. Бедра слегка подкручиваются вверх, и темные глаза прикрываются, уходя вглубь своих ощущений. Сатору хочет впиться зубами в мягкую кожу. Вонзить клыки и испить горячей крови. Смешать ее со своей собственной. Внутренности болезненно сводит от одной только мысли. Он втягивает кожу, оставляя след. Слышит, как течет кровь по венам, как пульсирует проклятая энергия. Перемещается ниже, рисуя алеющие узоры на холсте, что с каждым новым укусом дышит все тяжелее. Сугуру не владеет обратной техникой, поэтому не позволяет помечать видные места. Смешно. Ведь Сатору может просто вырвать глаза любому, кто задержит взгляд на них. Подобное происходило раньше. И точно повторится. Язык проводит прямо там, где размеренно двигаются пальцы. Над ним раздается стон, и рассудок плывет. Он движется выше, по вновь твердеющему члену. И добавляет третий, когда смыкает губы вокруг. Сугуру шипит, все еще чувствительный после оргазма. Поводок натягивается и заставляет подняться выше. В затылок впиваются пальцы, притягивая ближе, припадая к губам. Влажный причмокивающий звук мешается с короткими стонами. Сатору чувствует, как натягиваются нити контроля. Одна из них рвется с надрывным треском, и пальцы ускоряются внутри чужого тела. Он слышит сбившееся дыхание, чувствует трепет под собой. Бедра начинают неуловимо подмахивать, стараясь насадиться глубже. Языки сплетаются, движутся хаотично и бесконтрольно. Живут своей жизнью, пока разум тонет в ощущениях. Их первый поцелуй не был таким горячим. Скорее неловким и невинным. Очередная тяжелая миссия. На одежде и лицах остатки крови, уже непонятно, своей или чужой. Сугуру смотрит на его губы. Нерешителен, наивен. И отчего-то Сатору решил, что должен сделать первый шаг. Было забавно. Они ведь толком и не знали, как это делать. Пару раз даже стукнулись зубами. И после — не разговаривали друг с другом несколько дней. Забыли, оставили внезапный порыв без внимания, будто его никогда не существовало. Следующий поцелуй произошел через несколько месяцев, когда Сугуру «пропал», соорудив стену между собой и внешним миром. Отказывался есть, ни с кем не разговаривал и избегал встреч. Сатору успел заметить, несмотря на миссии, что валились на него непрекращающимся потоком. И в этот раз был более настойчив, ворвавшись в комнату не спрашивая разрешения. Он познал границы «бесконечности», стал единственным, кто владеет ею и техникой клана. Единственным достойным внимания Сугуру. Единственным, кто имеет право быть с ним, и не даст утонуть в зыбучих песках собственного разума. Все закончилось изучением друг друга в тех местах, на которые они бесстыдно пялились в душевых. Сатору помнит каждую близость. И даже эта уже запечатлена в сознании. Он кусает нижнюю губу, прерывая поцелуй, и отстраняется. По виску Сугуру течет тонкая капля пота и теряется в темных волнах, струящихся по плечам. Хочется поймать губами следующую, но раскаленный шар внизу уже прожег дыру внутри. Ждать становится невыносимо. Сатору придвинулся ближе, вынимая пальцы и размещаясь между раздвинутых бедер. Головка коснулась входа, пуская мурашки по коже. Он чуть подался вперед, но в тот же момент почувствовал, как чужие пальцы уперлись ему в низ живота. — Не так быстро, — улыбнулся Сугуру, заглядывая в глаза. — Нельзя, Сатору. Он послушно замер. Бедра задрожали, а сердце застучало в горле, разгоняя раскаленный металл по венам. Внутри что-то треснуло. То, что уже противилось приказу. На лице медленно расплылась безумная улыбка. Сатору наклонился, целуя чужую шею. Легко и невесомо, а затем скользнул ниже, вылизывая и прикусывая кожу на плече. — Разве я не могу сам решить, что делать со своей наградой? — прошептал он, ведя носом к мочке уха. Сугуру выгнулся от прикосновения к соску. Рука с нажимом провела по талии. Он прикрыл глаза. — Твой поводок все еще в моих руках, милый, — сладко протянул он, млея от прикосновений и легких поцелуев. Сдерживать себя было сложно. Практически невозможно. Возбуждение затягивало узел, заставляя напрягать мышцы пресса, чтобы не пойти на поводу у желаний. Кожа Сугуру обжигающая, невозможно мягкая и приятная на вкус. Все еще хочется впиться в нее зубами, поглотить его полностью. Так, чтобы никто не мог увидеть выгибающееся тело. Не мог услышать прерывистое дыхание и тихие стоны. Все это принадлежит только Сатору. И он хочет забрать это прямо сейчас. Сугуру чувствовал, как над ним полыхает желание, зажатое в тиски собственной волей. Белые ресницы щекотали кожу, горячее дыхание обжигало шею. Сатору кипел. Его ладони перестали скользить по телу, впиваясь в простынь до побелевших костяшек. Пальцы подцепили ошейник, заставляя поднять голову и встретиться взглядом. Океаническая бездна затягивала в свои глубины. Завораживала и гипнотизировала. Штормовые волны могли превратиться в цунами и снести все на своем пути. Но вместо этого они лишь плескались в своем водоеме, не смея ступить на сушу. — Знаешь, что меня заводит больше всего? — тихо спросил Сугуру. — Ты можешь взять меня прямо сейчас. В любой момент. Он медленно подался бедрами навстречу. Головка скользнула по входу, размазывая влагу. Сатору рвано выдохнул. — Но вместо этого ты дрожишь, — продолжил он, голос сел до хриплого шепота. Бедра вновь дразняще приподнялись. — Сдерживаешься. Потому что я сказал «нет». Глаза напротив стали почти черными в полумраке. Зрачки пульсировали. Пальцы на животе скользнули выше, очерчивая мышцы пресса, задерживаясь на груди. Ладонь прижалась к месту, где отчетливо был слышен бешеный стук чужого сердца. — Какой же ты хороший мальчик, Сатору, — шепот разбился о губы. Ритм под рукой ускорился, а в бушующих водах сверкнула молния. Липкая пауза натянулась между ними. И только спустя еще несколько десятков ударов сердца он выдохнул: — Можно. Бедра тут же подались вперед, вырывая два тяжелых выдоха. Сатору вошел не до конца — лишь наполовину, ровно настолько, чтобы почувствовать жар и тесноту, что смыкается вокруг. И замер, прикрывая глаза. Мышцы сводило судорогой. Каждый нерв болезненно вопил, требуя движения и глубины. Хотел вбиться до предела. Но тело застыло, впиваясь пальцами в чужие приглашающе раздвинутые бедра. Сугуру идеален настолько, будто был создан специально для него. Шел в комплекте. Без него коллекция не полная и не имеет ценности. По одиночке они никому не нужный мусор, лежащий на свалке. А вместе — самый большой кошмар любого, кто слышал их имена. Веки дрогнули, и глаза вновь заволокло дымкой. Сугуру стиснул простынь. Грудь тяжело вздымалась, но он молчал. Терпеливо ждал и ловил каждую эмоцию на чужом лице. Наслаждался тем, как тот борется с собой. Сатору медленно и аккуратно вышел почти полностью. Почувствовал, как мышцы сжались вокруг, удерживая, не желая отпускать. И так же плавно вошел обратно — глубже, до самого конца. Тягучий стон медом разлился под кожей. Губа побелела от прикуса, Сугуру откинул голову назад, соскальзывая ниже. Оказываясь под фигурой, что нависла сверху. Позволил насладиться видом открытой шеи, сбоку которой билась жилка. Капли пота текли по коже, впитываясь в ткань. Темные волосы разметались по сторонам, обрамляя развратную картину. Сатору трепетно провел пальцами от чужого подбородка до места их соединения, слегка надавливая. Пытаясь прощупать себя внутри. Сугуру принадлежит только ему. Никто не достоин быть на его месте. Все это тело, запах, взгляд, дыхание — Сатору заберет все. Целиком и полностью. Он начал двигаться — неторопливо, почти лениво. Каждый толчок — размеренный. Выход на всю длину и глубокий вход. Выход. И вход. Снова и снова. Словно хотел впустить в чужое тело собственную одержимость по крупице. Медленно заполнял чашу, вода в которой уже была готова пролиться через край. Простынь жалобно треснула от нажима. Сугуру прикрыл глаза, стискивая зубы. Дыхание сбивалось, а тело трепетало, желая податься навстречу движениям. Но руки на талии удерживали на месте. — Быстрее… — сорвалось с губ с нетерпеливой ноткой. — Сатору… Но тот лишь наклонился, прикусывая сосок, вырывая короткий стон. Он провел языком, успокаивая, и тут же прикусил снова — сильнее. Рука скользнула под выгибающуюся поясницу, приподнимая, меняя угол. Сугуру закатил глаза, когда следующий толчок пришелся еще глубже и точнее. — Быстрее, — повторил он. В руке звякнула цепь. Голубые глаза возникли прямо перед ним, сверкая безумием. На губах расплылась улыбка. Сатору наклонился, облизывая край ушной раковины, и низко прошептал: — Ты слишком красиво стонешь, чтобы я мог слушаться. Рука дернула поводок. Ошейник сдавил горло, звенья ударились друг о друга. Дыхание перехватило, по телу пробежали мурашки, а из груди вырвался надорванный звук. Его схватили за волосы, отрывая от себя. — Не заставляй меня повторять, — темные глаза полыхнули в полумраке. Кровь вскипела, а пальцы дрогнули в предвкушении. Ритм сорвался с места — толчки стали чаще и грубее. Простынь сбивалась в ком. Сатору прижал чужие запястья, фиксируя подле головы, и жадно поглощал то, как слезятся полуприкрытые глаза. Сугуру рассыпался на части. Растекался под ним также, как смазка, натекшая лужицей на сокращающийся торс. Глаза не отрывались ни на секунду, боясь пропустить хоть одно мгновение, как Сугуру перестает принадлежать себе. Словно раскаленный воск, стекающий по свече и падающий на кожу, что казалась растопленным золотом. Он обжигал и застывал, клеймя хаотичными пятнами все тело. Каждый толчок оставлял метки, словно татуировки, что были видны только его глазам. Пальцы, сжимающие цепь, ослабли, а бедра начали двигаться навстречу. Сильнее, звонче, сливаясь в единый поток с низкими стонами. Сатору ловил их губами, не увлекая в поцелуй. Касался дыханием. Уголки губ дрогнули в улыбке. Сугуру был всем. Руки пачкались в крови ради смысла, который он заложил в их жизни. Сатору был рожден, чтобы последовать и очистить мир. Сделать таким, каким его видели темные глубокие глаза, в которых тонуло все его существование. Он отпустил чужие запястья и ладонью коснулся лица. Черные ресницы приподнялись, обнажая туманный взгляд. — О чем ты думаешь? — улыбнулся Сугуру, рвано выдыхая. Пальцы скользнули по вспотевшей спине. Вопрос риторический. Очевидно, что он читает каждую мысль, что прибоем отражается в глазах напротив. Именно поэтому Сатору решает не отвечать, закидывая чужие ноги себе за поясницу и приподнимая бедра. Губы сталкиваются, двигаясь жадно. Так, будто нашли единственный источник воды в пустыне, спустя дни скитаний по песчаным долинам. Толчки ускорились, кровать скрипнула от нажима. Сатору записывал каждый звук в самой глубокой части памяти. Низкие, срывающиеся стоны, пропитанные таким отчаянным наслаждением, что у него самого перехватывало дыхание. Сугуру выгнулся, впиваясь ногтями в кожу. Веки дрогнули, глаза закатились, и Сатору успел отстраниться, завороженно наблюдая за каждой эмоцией. Низа живота коснулось тепло, а внутри стало невыносимо узко. Ощущения накрыли с головой, отдаваясь пульсацией. Он замер, приложив все усилия, чтобы не закончить прямо сейчас. Сколько раз он видел то, как это лицо находится на пике наслаждения. И каждый раз оно заставляло сердце замирать. Это было наркотиком, от которого невозможно отказаться. Той самой зависимостью, что сведет его в могилу. Дрожь в мышцах постепенно стихала, Сугуру медленно приходил в себя. Сейчас он был мягким, податливым, почти невесомым под ним. Находился в самом уязвимом состоянии. С влажных губ стекала капелька крови. Сатору не мог сдержаться. Металлический привкус смешался с солоноватым. Превратился в безумный коктейль, дарящий жгучие ощущения. Заставляющий кровь кипеть. А потом на затылке резко сжались пальцы, подцепили пряжку ошейника и рванули вверх. Из груди вырвался беззвучный хрип. Кожаный ремень врезался в горло, перекрывая воздух. Перед глазами поплыли алые круги, смешиваясь с полумраком комнаты. Легкие сжались в болезненной судороге. — Заканчивай, милый, — шелковый голос раздался из под толщи воды. Он прозвучал низко. Опасно. Цепь звякнула, притягивая ниже. Сатору открыл рот, но не услышал собственного стона — только гул крови в ушах и громкий звон. Кислород кончался. И он начал двигаться. Рвано. Грубо. Вколачиваясь в расслабленное тело без ритма и мыслей. С каждым толчком, ошейник натягивался все сильнее. Белый шум и звон становились громче, рвали барабанные перепонки. Остался только жар внутри и чужое лицо, расплывающееся в красном мареве. Губы движутся, но он не слышит ни единого слова. Перед глазами возникла белая вспышка, пальцы впились в бедра, оставляя алые следы. Звук не вышел из груди. Хватка ослабла. Воздух ворвался в легкие болезненно жадно. Сатору ослаб, рухнув вниз, содрогаясь. Возбуждение пульсировало, толчками наполняя чужое тело. Ощущения внутри стали яркими, вызывающими судороги мышц. Мир постепенно собирался из осколков. И он растворился в этом состоянии, не в силах пошевелиться. Сердце бешено стучало в горле, отдаваясь в виски. Неразборчивый шепот нежно касался слуха. Пространство вокруг прорисовывалось мягкими мазками. Раздался щелчок, после которого дышать стало еще легче. В волосы зарылась чужая рука. Мысли ускользали. Тело постепенно оживало, возвращая чувствительность кожи. Невесомые прикосновения бежали колючими мурашками. — Сатору, — донеслось до него. — Они убили Масамичи. Сознание медленно поплыло в прошлое. В тот день, когда наставник смог назначить тайную встречу после рокового дня. Сугуру не хотел идти. Но Сатору отчего-то было интересно, насколько тот решителен. Пойдет ли Яга на верную смерть, бросив им вызов? Нудные нравоучения монотонным потоком лились из чужих уст. Все как обычно. Масамичи вел себя так, будто ничего не произошло, и он разговаривает с обычным подростком, а не магом особого ранга. Не с угрозой всему человечеству. Сатору фыркает, узнав, что Секо тоже покинула колледж. Она искала встречи, но сказать ей было нечего. Магам давно пора перестать защищать тех, кто даже не знает их имен. Этих слабых, жалких, лживых существ. Если бы Сатору умер за них, разве кто-то запомнил бы его жертву? Принес бы цветы на могилу? Чтил бы память о нем? Они бы пожертвовали собой ради него? — Сатору, ты принял неверное решение, — произнес Масамичи, поворачиваясь к нему спиной. — Рано или поздно ты осознаешь, какую ошибку вы совершили. Будет еще больнее, когда придется платить по счетам. Это был последний раз, когда он видел лицо наставника. И, кажется, именно в тот день в висках отчего-то начало стрелять. — Я убью верхушку, Сугуру, — хриплый голос болезненно раздирал горло. Чужая грудь вздымалась в низком смехе. — Кажется, пора показать острые зубы, которых они боялись, держа тебя на привязи. Завтра он выйдет из тени и погрузит мир во тьму ради всеобщего блага. Ради мечты, что была разделена на двоих. Судьба не случайно наделила их силой. И они сделают все, чтобы применить ее правильно. Сатору больше не позволит никому управлять собой и использовать в своих целях. Пряжка на шее щелкнула, вновь смыкая кожаный ремешок. Ласковый шепот коснулся слуха: — Повторим?