Третья пятница мая

      Каждую третью пятницу мая они пьют вино.       Это началось всего несколько сотен лет назад — случайно, спонтанно, без всякого повода. Азирафель только въехал в книжный: голые стены, нераспакованные коробки, эхо в пустых комнатах. Позвал Кроули отметить новоселье — ну, конечно же не звал, так, случайно вышло, а тот пришёл с бутылкой. Они просидели полночи на подоконнике, болтая о ерунде и дельфинах. Потом повторили через год.       Потом ещё. И ещё.       Так и повелось: пятница, вечер, два бокала, теплое закатное солнце, а после уютная ночь  — год от года дороже, но суть не менялась. Содержимое бутылки было лишь предлогом, пока главным было нечто совершенно другое.       За годы ни одной пропущенной пятницы, сегодня — также не исключение, ведь бутылка уже откупорена, вино дышит, на низком столике в глубине книжных стеллажей бокалы ждут — тяжёлый богемский хрусталь, идеально прозрачный.       За окном май, город шумит откуда-то будто под толщей воды, в комнате полумрак и тишина.       Азирафель сидит в кресле, вытянув ноги. Кроули устраивается на подлокотнике, игнорируя кресло напротив. Всё как всегда.       — Ну, давай, за мир— говорит Кроули, подаваясь вперёд, и тянется к бокалу.       Кончики пальцев задевают прохладное стекло. Бокал наклоняется, проворачивается на гладком стекле столешницы и летит вниз. Удар. Звон. Хрусталь разлетается на десятки осколков.       — Чёрт.       Он по-змеиному сползает на пол, не думая, пока руки сами тянутся к самому крупному осколку, к прозрачному треугольнику, похожему на льдинку, почему выходит резким, неловким, а острая грань цепляет кожу. Боль мгновенная, тонкая, почти невесомая, на ладони вспухает алая полоса. Кровь собирается в каплю.       — Дай сюда. — Голос Азирафеля звучит ближе, чем Кроули ожидал, отчего-то только вспоминает про доступность чуда, а осколков уже и нет. Кроули вопросительно смотрит, и именно в этот момент гаснет свет.       Его ладонь перехватывают. Пальцы тёплые, крепкие. Движения быстрые, но бережные.       Лампа не моргает, не предупреждает — просто исчезает. Раз — и всё. Комната проваливается в черноту, за окнами тоже темно. Район вырубился целиком. Ни уличных фонарей, ни огней соседних башен, ни привычной подсветки с потолка. Только плотная, почти осязаемая тьма. Чудо не помогает и пару минут тяжелая тишина оседает на пол.       — Не двигайся, — говорит Азирафель . Голос звучит иначе в темноте. Ближе. — Там могли остаться осколки. Я сейчас.  Щелчок. Чудо. И еще щелчок. Маленький огонёк вспыхивает между ними. Спичка. Старый, пыльный коробок. Пламя дрожит, крошечное и золотое, выхватывает из темноты только лица. Только их.       — Идём.       Азирафель ведёт его на кухню. Здесь, у окна, чуть светлее: луна всё-таки пробивается сквозь облака, но спичкой он аккуратно зажигает свечу. Усаживает Кроули на барный стул, ставит огонёк рядом. Безусловно, можно было бы использовать чудо, однако за день до отчета начальству подавать еще один лишний повод… или по другой причине.        Поэтому Азирафель наощупь находит потрепанную аптечку, опускается на колени перед Кроули и бережно обрабатывает.        — Тебе не стоило, — пытается сопротивляться Кроули, хотя руку не вырывает. Шипение, холод, движения размеренные, почти медленные, руки держат чужую ладонь — держат так, будто она фарфоровая. Или драгоценная. Или и то, и другое.       Время останавливается. Несильно забинтовывает, оглаживает край большим пальцем, руку не отпускает.       В тишине слышно только дыхание — и как ветер шевелит штору на приоткрытом окне, а аромат черемухи смешивается с воском. Пламя дрожит. Порез давно перестал кровоточить, Азирафелю пора отпустить или Кроули — вырваться. Но никто не пошевельнулся.       — Знаешь, — говорит Кроули вдруг, и его голос в темноте звучит хрипловато, незащищённо, — я иногда мечтал, чтобы свет погас.       Мурашки пробегают по спине.       — Потому что тогда бы ты не увидел, как я на тебя смотрю.       Пламя свечи в последний раз вздрагивает и гаснет. Тьма смыкается. Плотная. Густая. Такая, в которой не видно ни стен, ни потолка, ни собственных рук. В этой темноте нет книжного, нет коллекционных вин, нет хрусталя, нет мрамора, нет осколков и армагеддона. Есть только дыхание — частое, слишком громкое и глаза — слишком яркие, ослепляющие.        А потом — прикосновение.       Чужие ладони находят лицо Кроули. Медленно, осторожнее, чем он касался осколков, кончики пальцев скользят по скулам, обводят брови, спускаются к вискам. Большие пальцы касаются уголков губ. Изучают. Запоминают. Будто хотят увидеть в темноте то, что при свете было скрыто.       — Шесть тысяч лет, — шепчет голос напротив.       Он не уточняет, что это значит. Они оба знают.       Ладонь ложится на затылок Кроули. Тянет ближе. Лоб касается лба. В этот момент — хлёстко, безжалостно — включается свет: лампы под потолком, чайник, пикнувший приветствием, огни за окнами, весь книжный, весь район просыпается разом, шумно и резко.       Они замирают.       Кроули сидит на стуле. Азирафель стоит перед ним, и его ладони всё ещё обнимают его лицо. Бокалы забыты в гостиной, вино не выпито.       Свет горит: всё видно, все карты раскрыты, но никто не отдёргивает рук.       — Ну вот, — говорит Азирафель, чуть улыбаясь и всё ещё держа лицо Кроули в ладонях. — Свет починили. Теперь я вижу, как ты на меня смотришь.       Кроули не отводит взгляд, не прячется за черными очками. Смотрит прямо, открыто. Так, как, наверное, смотрел все эти шесть тысяч лет, пока думал, что за темными стеклами никто не замечает.       — И что ты видишь? — спрашивает Кроули, и голос срывается в конце. Ответ не нуждается в словах. Ладони скользят вниз — на плечи, на грудь, останавливаются. Губы касаются губ, нежно углубляя поцелуй.       Вино на столе так и остаётся невыпитым, а пятница продолжается, но всё уже другое.