Ты ждёшь поезда

      Ты ждёшь поезда. Поезда, который увезёт тебя далеко.       Медальон кружится, заполняя густое пространство ровным звуком непрекращающегося движения. Две секунды, пять, семь, десять. Медальон всё ещё кружится, и дрожь в крепко сжатых пальцах Ло Вэньчжоу никак не останавливает его. Медальон не падает. Вэньчжоу не дышит.       Пронзительный писк, ставший заменой чужого сердцебиения, уже почти растворился в белом шуме, нарастающем в ушах. Вэньчжоу берёт себя в руки, берёт в руки и несчастный бесконечно кружащийся талисман, после чего, не оборачиваясь, выходит из палаты. Белые коридоры вызывают тошнотворное головокружение, но мозг хотя бы не сдавливает отчаянное звучание оборудования жизнеобеспечения. Он осматривается, медленно и внимательно, стараясь при этом не фокусировать взгляда на чём-то конкретном. Кто-то из снующих по коридорам врачей смотрит на него пристальнее, чем стоило бы. Приходится быстро смешаться с толпой, надеясь сориентироваться по ситуации.       Фэй Ду не стал бы оставаться в больнице, Вэньчжоу знал это наверняка. Ещё он знал, что Фэй Ду не позволит вторженцам приблизиться к его дому, и это в разы усложняло задачу и без того оказавшемуся в беспросветной заднице капитану. Время здесь, в пространстве чужой головы, текло иначе, но это не значило, что у Вэньчжоу нашёлся бы момент для раздумий. Рядом с ним не было архитекторов снов, всё пространство вокруг было создано исключительно сознанием — хотя скорее подсознанием — самого Фэй Ду. В лабиринтах его памяти было невозможно не заблудиться. И чем дольше в них блуждал Вэньчжоу, тем недружелюбнее становились взгляды окруживших его проекций. Он прошёл уже с три десятка коридоров, когда почувствовал, что один из врачей был готов ринуться на него со скальпелем, сжатым в ладони. Вэньчжоу не замедлил шага, делая вид, что ничего не замечает. Врач уверенно выдвинулся ему навстречу. И лишь в тот момент, когда расстояние между ними сократилось до трёх широких шагов, из кармана его пропахшей табаком куртки внезапно донеслась громкая мелодия.       You raise me up. Услышав её, Вэньчжоу замер, чувствуя, как затряслись лёгкие. Вместе с ним застыл и его оппонент, в следующее мгновение будто растерявший все остатки осознанности во взгляде. Рука со скальпелем безвольно опустилась, и врач прошёл мимо, даже не взглянув в его сторону. Сердце капитана же вдруг застучало с такой скоростью, что он едва не забыл о том, куда шёл.       В голове, до этого ватной и пустой, вдруг вспыхнули фейерверками тысячи разных мыслей. Первым делом — приступ раздражения, до одури привычного и родного, от которого душу, наконец, немного отпустила изъедающая её изнутри тревога. У этого паршивца что, даже во сне фантазии на другую музыку не хватает? Как можно столько лет на повторе крутить всего одну песню? Ещё и слушать её столько, чтобы даже твоё подсознание подстраивало под неё мелодии чужих рингтонов? Затем пришло облегчение: как бы ни сворачивались в трубочку уши Вэньчжоу, а проекции вокруг него успокаивались от одного звучания чересчур знакомых нот. В его ситуации это было почти что спасением — стоит песне раздаться из динамиков телефона, как все вокруг начнут воспринимать его за своего. Третьим поддых ударило ужасающее понимание: Фэй Ду знает, что он здесь, в его голове. Звонок не мог произойти по нелепой случайности. Иначе это, как бы иронично ни звучал сей вывод, было бы больше похоже на их повседневную реальность, нежели на сон, подчинённый воле подсознания господина Фэя. И вслед за этой же мыслью сердце затрепетало от неясной, мутной, но едва ли контролируемой радости. Если Фэй Ду знает, что Вэньчжоу здесь, и вместо того, чтобы прогнать его из своего сознания, помогает ему выжить в нём...       Фэй Ду ждёт его. Даже если сам себе в этом никак не признаётся.       Он выхватил телефон так торопливо, будто от этого зависела его жизнь (что было не так далеко от правды). Несчастный мобильник едва не выскользнул из вспотевших пальцев, пока он пытался принять поступивший вызов. Он поднёс динамик к уху, но понял, что не в силах вымолвить ни слова. По ту сторону — тяжёлая, густая тишина.       Вэньчжоу пропускает ровно три удара сердца, после чего шумно вздыхает, пытаясь выдавить из себя хоть что-то. И вместе с его дыханием, казалось, приводится в движение и реальность вокруг. Из телефона доносится слабый, приглушённый всхлип мальчика.       — Помогите, — плачет он. Но плачет он так, словно уже не надеется на спасение. — Помогите... Моя мама... Мою маму убили...       Вэньчжоу чувствует, как холодеют его пальцы. Как ступни проваливаются в кафельный пол больничных коридоров, словно в зыбучие пески, не давая ему сдвинуться с места. Как всё тело парализует не то от ужаса, не то от вины, не то от безмерного, почти отчаянного сожаления.       — Фэй Ду, — зовёт он в ответ глухо, пытаясь, в первую очередь, вернуть ощущение реальности — или нереальности — самому себе. — Фэй Ду, слышишь меня? Я здесь. Я сейчас приду, ладно? Никуда не уходи. И не бросай трубку, ты понял? Я скоро буду!       Вэньчжоу должен был звучать надёжно. Или, по крайней мере, обнадёживающе. Но в его голосе сочилось столько липкой паники, что едва ли он вселял подростку, перед глазами которого висел труп единственного родного ему в этом мире человека, хоть какую-то уверенность. И пока он пытался вернуть себе контроль над собственным трясущимся телом, уже подумывая просто выпрыгнуть в ближайшее окно, чтобы избавить себя от необходимости бесконечных поисков выхода из больничного лабиринта, маленький Фэй Ду в телефоне всхлипнул вновь. Звонок не прервался.       — Фэй Ду! — овладев собой, Вэньчжоу позвал его снова, одновременно с тем ринувшись вперёд, к следующему повороту. — Ты смотришь на неё? Отвернись. Посмотри в другую сторону и расскажи, что видишь.       Мальчик жалобно промычал что-то в ответ и вновь захлебнулся слезами. Вэньчжоу отсчитывал секунды собственными широкими шагами. Наконец, он нашёл лестницу, которая, по его предположениям, как раз должна была вывести его к выходу.       — Вижу календарь, — сдавленно подаёт голос Фэй Ду в тот момент, когда Вэньчжоу уже перестал надеяться на ответ. — На нём...       — Дата, — прерывает его Вэньчжоу, хотя и сам не знает, для чего. Боится, что Фэй Ду ещё больше погрязнет в памяти о матери? Он преодолевает уже второй лестничный пролёт, надеясь, что лестница не окажется бесконечной. Нужно было отвлечь его. — Помнишь, с кем ты встретился в тот день?       Фэй Ду молчит какое-то время, вслушиваясь в сбивающееся дыхание капитана. Его существование где-то по ту сторону телефонной линии подтверждает лишь редкое хлюпанье носом. Вэньчжоу чудом не спотыкается на последних ступеньках, врезаясь плечом в дверь. Яркий свет выжигает сузившиеся зрачки, дезориентируя его во внезапно слишком открытом пространстве. Широкий холл больницы оказывается пустым и очень, очень белым. Чтобы разглядеть границы пола, стен и дверей, приходится щуриться, значительно напрягая глаза. Фэй Ду, тем временем, продолжает молчать. Вместо слов Вэньчжоу слышит его шаги, эхом отдающиеся где-то внутри его головы. А вслед за этим эхом в сердце поднимается волна колючего беспокойства.       — Фэй Ду! — Вэньчжоу окликает его в третий раз, надеясь привлечь и удержать внимание. В трубке раздаётся звон. Словно монетка, упавшая на мрамор.       — Мне нужно вспомнить, — отзывается он глухо. — Я видел что-то важное...       Вэньчжоу не отвечает — наваливается на дверь, пытаясь выбраться из ловушки чужого разума, и из белоснежной стерильности вываливается в тёмное, давлеющее пространство чужого особняка. Фэй Ду, этот несчастный четырнадцатилетний мальчик, стоит к нему спиной, перед круглым столиком с завядшими цветами и надколотой пепельницей, в покачивающейся тени подвешенного к потолку тела. Вэньчжоу застывает всего на мгновение, которого оказывается достаточно, чтобы в комнате раздался до боли знакомый звук.       Медальон кружится, заполняя густое пространство ровным звуком непрекращающегося движения. Две секунды, пять, семь, десять. Медальон всё ещё кружится, и отчаянный оклик Ло Вэньчжоу никак не останавливает его. Медальон не падает. Зато падают веки Фэй Ду, а затем — и всё его тело.       В последнее мгновение перед тем, как погрузиться в сон, он чувствует лишь тепло подхватывающих его рук и едкий запах сигарет, окутавший его так плотно, что сквозь него не пробивался даже застывший в памяти туманной поволокой аромат материнских духов.

***

      Ты ждёшь поезда. Поезда, который увезёт тебя далеко.       Ждал ли своего поезда Фэй Ду? Вэньчжоу не мог сказать наверняка, но предполагал, что да. Должно быть, Фэй Ду ждал поезда, способного увезти его подальше от давления тени отца, вечно присутствующей рядом даже после его аварии, от боли, оставленной ему покойной матерью, от собственного отражения, в котором он больше не видел человека. От такой реальности, должно быть, действительно хотелось сбежать как можно дальше. Вэньчжоу не мог винить его в этом. Мог лишь бежать следом в надежде однажды догнать.       Второй уровень сна был гораздо более... более. Было сложно подобрать хоть какое-то конкретное слово для описания. Особняк семьи Фэй превратился в монструозный лабиринт из тёмных комнат, длинных коридоров со стенами, испещрёнными трещинами, и лестниц, ведущих исключительно вниз. Чем ниже спускался Вэньчжоу, ориентирующийся на отдалённое эхо странного, приглушённого разговора двух мужчин, один из которых смутно напоминал ему голос Фэй Чэнъюя, тем хуже различал в общем фоновом гуле конкретные звуки и ощущения. Каждый его шаг отдавался в бесконечном пространстве странным хлюпаньем. Он опустил взгляд к ногам, и лишь тогда понял, что тёмный кафельный пол был залит лужами крови. Еще через несколько шагов под его ботинком раздался звонкий, жалостливый хруст. Он сглотнул, но так и не решился взглянуть на то, что раздавил.       Коридоры начинали искривляться. Вэньчжоу понимал, что погружается глубже в чужое подсознание, что впереди, возможно, ждёт зрелище куда хуже пары птичьих трупов. В воздухе резко запахло электричеством. Людей вокруг не было, но тревожное ощущение наблюдения никак не покидало сердца. Неужели Фэй Ду чувствует себя так всегда?       Голоса на фоне стали чуть громче. Вэньчжоу вновь спускался по лестнице, но ей, казалось, попросту не было конца. Вокруг царила полная тьма, но ступеньки явственно вырисовывались на её фоне, словно каждый шаг по ним был вырезан на самой подкорке умирающего сознания. Спустя вечность бессмысленного спуска в бездну, он наконец увидел дверь. Она была приоткрыта. Вэньчжоу замедлил шаг.       Изнутри доносились голоса, но как бы Вэньчжоу ни прислушивался — их речь сливалась в одно неясное месиво. Он приблизился к щели, сквозь которую можно было взглянуть на подвал, так близко, как только мог, чтобы при этом не задеть скрипучих створок и не выдать своего присутствия. Смех, звон, шелест бумаг, что-то о сотрудничестве. А затем — страх. Такой громкий, что он буквально оглушил само его существо. В повисшей тишине отчётливо раздались шаги — тяжёлые, предупреждающие, неизбежные, и все в его сторону. Вэньчжоу неосознанно отшагнул назад и вдруг почувствовал, что упёрся спиной в холодную стенку. Он был в шкафу. И рядом с ним, зажимая собственный рот, чтобы не издавать лишних звуков, дрожал Фэй Ду.       За мгновение до того, как Фэй Чэнъюй открыл дверцу шкафа, Вэньчжоу подался вперёд и закрыл подростку, сидящему рядом с ним, глаза. Свои он по неизвестной причине тоже зажмурил, будто эта встреча и в него вселяла неимоверный ужас. На долгие несколько секунд всё замерло. Не осталось ни света, ни звуков, ни ощущений. Вэньчжоу даже почти успел поверить, что кошмар рассеялся, что его присутствие хоть немного сгладило чужой страх перед отцом, но в мгновение облегчённого выдоха понял, что кошмар, на самом деле, только начинался.       Ты знаешь, куда хотел бы поехать. Но куда увезёт тебя поезд — не знаешь.       Выдохнуть до конца он не смог. Что-то крепко, слишком крепко сжалось на шее. Вместе с холодом, пробежавшимся вдоль позвоночника, его окутал холод металла. Он с ужасом распахнул глаза и рот, безмолвно, словно выскочившая на берег рыба, пытаясь поймать кислород. Маленького Фэй Ду в его руках уже не было. Зато был его Фэй Ду, таким, каким Вэньчжоу помнил его в настоящем. Таким, каким представлял его, глядя на злополучное кресло в подвале. Бледным, но сосредоточенным, хладнокровным, но прячущим трепещущий страх где-то глубоко в тёмных, сравнимых с бездной глазах. Вэньчжоу смотрел на него и чувствовал, что не может дышать. К сожалению, не метафорически.       Стальной обруч на шее продолжал сжиматься. Вэньчжоу продержался ещё несколько секунд, прежде чем колени его предательски подкосились. Пальцы лишь отчаянно соскальзывали с холодных граней адского удушающего устройства, не давая ему и шанса на спасение. Фэй Ду безотрывно смотрел на него, а может и сквозь него — среди тёмных пятен, расплывающихся перед глазами от нехватки кислорода, было почти невозможно уловить его выражение лица. Был ли он равнодушен? Был ли он напуган? Винил ли он себя? Вэньчжоу не знал и не имел в запасе времени даже на мимолётные предположения.       Густой воздух взорвался электрическим разрядом. Вэньчжоу успел сделать вдох, затем выдох, затем ещё два вдоха и два выдоха. Но он не успел поднять голову и взглянуть на Фэй Ду как следует, потому что обруч снова сдавил шею, и теперь, казалось, с двойной силой.       — Мать твою... — только и смог прохрипеть капитан, стискивая зубы и сводя к переносице брови. Он не чувствовал сил в ногах, но упрямо полз в сторону кресла. — Фэй Ду!       Разряд. Ещё три вдоха. Движение Вэньчжоу ни на мгновение не приблизило его к юноше, тяжело дышащему и туже затягивающему ремни вокруг запястий. Всю грудную клетку заполнили гнев и отчаяние. Даже когда капитан пытался звать его — Фэй Ду даже не поворачивал головы. Разряд. Три вдоха. Пытка продолжалась. И Фэй Ду, в чьём разуме они находились, казалось, совсем не стремился её заканчивать.       Вэньчжоу не знал, сколько кругов удушения он уже успел пройти и каким образом до сих пор не потерял сознание. Он знал только то, что с каждым нажатием на кнопку Фэй Ду всё больше замедлял ритм своего сердца в реальности, там, на больничной койке. И Вэньчжоу был с этим категорически не согласен. Он залез в эту дряную больную голову для того, чтобы вытащить его из комы, а не для того, чтобы потонуть вместе с ним. Порочный круг чужих страданий пробудил в нём такую неистовую боль, что он готов был на всё, лишь бы её прекратить. Не для себя — для Фэй Ду. Смотреть на него, из раза в раз добровольно пропускающего ток сквозь своё тело, в этой ситуации было невыносимее всего.       Пальцы нащупали во внутреннем кармане куртки медальон. Он был тёплым на ощупь — должно быть, впитал в себя частицу Вэньчжоу, пока тот носил его у своего сердца. Капитан вновь почувствовал приступ удушья и поднял измученное, раскрасневшееся лицо на Фэй Ду. Тот ответил тяжёлым, абсолютно пустым взглядом. Этого было недостаточно. Эта его часть, страдающая и заставляющая страдать, никак не желала слышать его, слишком глубоко укоренился в ней страх перед отцом и кровью, своей и чужой. Нужно было нырять глубже.       Вэньчжоу подкручивает медальон. Медальон кружится, заполняя густое пространство ровным звуком непрекращающегося движения. Две секунды, пять, семь, десять. Медальон всё ещё кружится, и взгляд налившихся кровью глаз Ло Вэньчжоу никак не останавливает его. Медальон не падает. Зато падает Вэньчжоу, наконец начинающий отпускать собственное сознание.       Фэй Ду всё ещё ждал его.

***

      Ты ждёшь поезда. Поезда, который увезёт тебя далеко.       В этом пространстве не было ничего. Белоснежное полотно, впивающийся в глаза свет, бесконечная пустота. Стерильность и небытие. Измерение, где нет ничьих голосов, нет ни настоящих людей, ни проекций. Блаженство вечного одиночества в отсутствии чужих ожиданий. Эйфория безвыходной самоизоляции в ненадобности прятаться за маской. Здесь можно было дышать свободно, можно было не сжигать внутренности электричеством, можно было не выворачиваться наизнанку от вида крови, можно было не бороться за собственное право на человечность или её отсутствие. Здесь никто ничего не требовал, не оценивал, не внушал. Здесь Фэй Ду был свободен. А ещё здесь его ждала мама.       Мамина улыбка отзывалась в Фэй Ду давным давно похороненными в глубине уже едва бьющегося сердца слезами. Её руки были холодными, но пахли её духами, нежными и лёгкими. Должно быть, так и пахла Смерть. Фэй Ду чувствовал её пальцы в своих волосах, нежно перебирающие чёрные пряди, чувствовал её прикосновения к щекам, непривычно горячим, будто отчаянно не желающим отпускать последние крупицы тепла. Её белое платье почти сливалось с окружением, да и она сама, если честно, тоже. Но Фэй Ду не видел в этом ничего плохого. Может, в этой мертвенной белизне и заключался последний свет его угасающей жизни.       Он сел подле неё — подле её ног и подле её гроба — и уложил голову ей на колени. В это мгновение он больше не думал ни о чём. Лишь о том, как сильно устал.       Он так сильно устал.       Увидев его в это мгновение, Ло Вэньчжоу не знал, что сказать. Фэй Ду бы не помогли никакие утешения и обещания. Они, если честно, уже и не были ему нужны. Времена, когда тот одинокий и напуганный четырнадцатилетний мальчик нуждался в защитнике, уже давно прошли. Фэй Ду больше не хотел, чтобы его защищали. Столько лет он учился выживать сам, считая себя не заслуживающим спасения. Столько лет он блуждал в темноте, и сейчас Смерть действительно казалась ему единственным маяком. Фэй Ду хотел покоя. И в этом Вэньчжоу заметно проигрывал холодным рукам его покойной матери.       — Фэй Ду, — и всё же он позвал его. Стоя по ту сторону невидимой преграды, оставаясь лишь невнятным силуэтом в тёмных глазах господина Фэя, он позвал его твёрдо, не чувствуя на щеках слёз, но слыша их в своём голосе. — Не уходи. Пожалуйста.       Это было единственным, что ему оставалось — просить. Не требовать и не приказывать, не давить и не умолять, только просить, насколько бы жалким в этот момент он себя ни чувствовал. Потому что на другое он не имел права. Он не был рядом тогда, когда в нём нуждались больше всего, не оправдал надежд, которые сейчас стали для израненной души Фэй Ду самым мучительным ядом. Сейчас он нуждался в Фэй Ду гораздо больше, чем Фэй Ду нуждался в нём. А может быть и нет. Едва ли кто-то из них мог оценить своё чувство отчаяния в процентном соотношении.       Фэй Ду плавно поднял голову. Его глаза были красными от беззвучных слёз, кожа — бледной, но ещё живой. Белая рубашка и чёрные брюки без единой складки, но глаза не скрывала оправа очков. Одетый, как и обычно, с иголочки, он оставался совершенно обнажённым в своей уязвимости. Такая худая грудь, такое тяжёлое сердце. Фэй Ду, как думалось Вэньчжоу, не смог бы ничего разглядеть сквозь пелену, разделяющую их, но на мгновение ему показалось, что их взгляды всё же пересеклись. По крайней мере, Фэй Ду слышал его.       Ты знаешь, куда хотел бы поехать. Но куда увезёт тебя поезд — не знаешь.       Вэньчжоу сделал шаг вперёд, словно мог приблизиться к нему. Задержал дыхание, словно тогда он стал бы видимым для заплаканных глаз. На счету было каждое слово, и Вэньчжоу судорожно думал, что должен сказать. И что сказать хочет.       — Ты зашёл слишком далеко, чтобы сдаться сейчас, — проговорил он, не сводя не моргающего взгляда с чужого лица. — Ты слишком много страдал, чтобы умереть вот так, не дойдя до конца.       Никто не мог знать наверняка, какой путь ждал Фэй Ду впереди. Вэньчжоу понимал, что они стоят на пороге чего-то ужасного, чего-то гораздо более масштабного, чем ничтожная человеческая жизнь. Он не мог гарантировать, что этот путь будет мирным, не мог обещать, что защитит его от всего мира и тьмы, в которую несчастный мальчик оказался ввязан ещё семь лет назад, а может и того раньше. Но его присутствие здесь, на самом дне чужого разума, уже само по себе было клятвой. Фэй Ду не слышал, но чувствовал её. Он поднялся и сделал шаг вперёд. На мгновение ему показалось, что он почувствовал отголосок тяжёлого сигаретного запаха.       — Я не обещаю, что всё будет хорошо, — продолжил Вэньчжоу, зная, что не может замолкнуть сейчас, — но я обещаю, что буду рядом. Теперь всегда. Я больше не смогу отпустить тебя.       На мгновение у Фэй Ду закружилась голова. Он закрыл глаза, а затем накрыл их рукой. Так, как делал кто-то другой. Под закрытыми веками не было света, не было ни единого его отголоска. Но эта тьма не пугала. Она была тёплой. Надёжной. Безопасной. Какой-то... настоящей. Особенно по сравнению с этим мёртвым белым пространством вокруг. Только сейчас Фэй Ду понял, как резала эта белизна глаз.       Может быть, свет это не всегда то, что мы видим глазами?       — Ты не такой, как они, — продолжал Вэньчжоу, чувствуя, что смог приблизиться к чужому неприступному сердцу на целый шаг ближе. — Ты умеешь сочувствовать. Умеешь ценить человеческую жизнь, протягивать руку помощи. Ты готов пожертвовать собой ради других. Так скажи, кто из всех людей больше достоин жизни: ты или они?       Горло Вэньчжоу зудело одновременно от рвущихся наружу эмоций и слов — должно быть, самых важных, — которые он никак не мог произнести. Но Фэй Ду слышал всё. Это было чем-то на уровне, который не нуждался в разъяснениях. То, насколько легко теперь они, настолько разные, понимали друг друга, было почти пугающим. Фэй Ду опустил руку и открыл глаза. Казалось, он был готов сказать что-то в ответ, но тут за его спиной вновь появился силуэт его матери.       — Фэй Ду, — позвала она нежно. Так нежно, что у Вэньчжоу пробежали мурашки вдоль позвоночника. — Разве ты не устал? Может, это всё не стоит того? Прекрати себя мучить... Сейчас ты, наконец, можешь отдохнуть.       Вэньчжоу понял, что больше не может вымолвить ни слова. Всё его существо пробил такой леденящий страх, что он замер, не понимая, как с ним справиться. Если бы он был на месте Фэй Ду, разве отказался бы он от таких слов? Смог бы бороться дальше несмотря ни на что, будучи настолько измотанным? Вэньчжоу не был уверен, что смог бы. Что бы он сейчас ни сказал, что бы ни предложил, разве сравнилось бы это с ласковыми руками матери, по которым так неистово тоскует сердце?       Поэтому Вэньчжоу ничего не сказал. Он смотрел на Фэй Ду, с замиранием сердца ожидая его реакции. И тот, словно зная это, медленно повернулся обратно, в сторону ослепляющей, всепоглощающей белизны. Вэньчжоу скрипнул зубами. Похолодевшими пальцами он нащупал в кармане медальон, всё ещё хранящий частицу тепла его кожи. Он присел на корточки и с коротким выдохом подтолкнул медальон вперёд, сквозь преграду. Медальон выкатился в белое пространство с характерным звуком столкновения металла о мрамор и врезался в тёмные ботинки своего прежнего владельца. Фэй Ду замер.       Но тебе всё равно.       Фэй Ду наклоняется, подбирая упавшую монетку. Медальон привычно скользит между пальцами, напоминая о бесконечных днях отчаянного самогипноза. Тёмный холл поместья, превращённый в призрак ушедших дней, проведённых бок о бок с матерью, давлеющий голос Фэй Чэнъюя, бессонные ночи напускного распутства и веселья, чей-то резкий, но тёплый раздражённый голос. Фэй Ду шагает вперёд, к гробу, проходя мимо матери, и каждый его шаг отдаётся эхом в ушах Вэньчжоу.       Остановившись у гроба, он подкручивает медальон. Медальон кружится, заполняя густое пространство ровным звуком непрекращающегося движения. Две секунды, пять, семь, десять. Медальон всё ещё кружится, и равнодушное ожидание в глазах Фэй Ду никак не останавливает его. Медальон не падает. Фэй Ду усмехается.       Действительно. Просто сон.       — Прости, мама, — говорит он с тихой, тоскливой улыбкой и тем сожалением в глазах, которое Вэньчжоу никогда ещё у него не видел. — Однажды я обязательно вернусь к тебе. Но не сейчас.       Медальон кружится, и вдруг начинает замедляться. Фэй Ду поворачивается лицом к темноте, ведущей прочь от белизны смерти, и улыбается. Не так, как улыбался обычно лишь уголками губ и с самой нарочитой притворностью. Сейчас он улыбнулся так, что Вэньчжоу не смог не ответить на эту улыбку. Тяжело. Болезненно. Но по-настоящему.       Белый мрамор пошёл трещинами. Земля почти сразу же начала пропадать из-под ног. Вэньчжоу прикрыл глаза и отклонился назад, готовый провалиться в бездну вместе с Фэй Ду. Теперь всё было так, как должно было быть.       Потому что мы вместе.