Мы никогда не говорим нормально

Сингапур душил. Влажный воздух лип к коже даже ночью, когда город превращался в бесконечное море неонового света, отражавшегося в стеклянных фасадах отелей и мокром асфальте. Уикенд выдался особенно тяжёлым: McLaren впервые за долгое время действительно боролись за победу, пресса сходила с ума, а внутри команды напряжение натягивалось тонкой металлической проволокой, готовой порваться от любого неверного движения. И хуже всего было то, что Ландо чувствовал это напряжение не только из-за чемпионата. Проблема сидела напротив него, спокойно листая что-то в телефоне с таким безразличным выражением лица, будто весь мир не стоял на грани взрыва. Оскар выглядел слишком собранным для человека, который час назад едва не устроил скандал на брифинге инженеров, холодно перебив Ландо прямо посреди обсуждения стратегии. Никто, кроме самого Ландо, кажется, даже не заметил, насколько резким был его тон. Для остальных Оскар всё ещё оставался спокойным, рациональным и почти пугающе невозмутимым. Но Ландо уже давно научился различать мельчайшие изменения в его голосе, взгляде и движениях; научился настолько хорошо, что иногда это начинало напоминать одержимость. — Ты можешь хотя бы сделать вид, что не ненавидишь меня? — спросил он, не отрывая взгляда от экрана телевизора в моторхоуме, где без звука крутили повтор свободной практики. Оскар поднял глаза не сразу. В этом тоже была его особенная жестокость: заставлять ждать реакции, будто каждое слово Ландо должно было сначала пройти внутреннюю проверку на важность. — Я тебя не ненавижу, — ровно ответил он. — Звучит убедительно. — Тогда перестань искать скрытый смысл в каждом моём предложении. Ландо усмехнулся, хотя внутри всё неприятно сжалось. Именно так всегда и происходило: они цеплялись друг за друга по мелочам до тех пор, пока обычный разговор не превращался во что-то тяжёлое и почти агрессивное. И самое отвратительное заключалось в том, что никто из них уже не пытался это остановить. Несколько месяцев назад всё ещё было нормально. Или хотя бы казалось нормальным. Они шутили в интервью, проводили вечера в симуляторе, спорили из-за музыки в машине и вели себя как обычные тиммейты, которых интернет почему-то слишком любил сводить вместе. А потом что-то изменилось. Ландо не смог бы назвать точный момент, когда дружба начала превращаться в болезненную зависимость друг от друга, но теперь это чувствовалось во всём: в слишком долгих взглядах после гонок, в раздражении, которое вызывал любой человек рядом с Оскаром, в привычке писать ему среди ночи только потому, что молчание становилось невыносимым. Хуже всего было то, что Оскар никогда не отталкивал его окончательно. Он мог игнорировать сообщения часами, отвечать холодно и доводить Ландо до бешенства своим безразличием, но потом внезапно появлялся ночью у его номера с двумя стаканами кофе, словно ничего не произошло. И Ландо каждый раз позволял ему войти. Это стало их собственной формой саморазрушения. После квалификации, в которой Оскар взял поул, а Ландо ошибся в последнем секторе и остался третьим, напряжение стало почти осязаемым. Журналисты толпились вокруг Оскара, инженеры поздравляли его, Зак что-то говорил про идеальный круг, а Ландо стоял чуть в стороне и чувствовал, как внутри медленно закипает что-то неприятное и стыдное. Ревность. Не к болиду. Не к результату. К вниманию. Оскар выглядел слишком хорошо под светом камер: расслабленный, с едва заметной улыбкой, которую он показывал настолько редко, что у Ландо каждый раз перехватывало дыхание. Он ненавидел себя за это чувство, но ещё сильнее ненавидел то, как Оскар иногда будто специально подпускал людей слишком близко, прекрасно понимая, какую реакцию это вызовет. Когда одна из журналисток коснулась руки Оскара во время интервью, Ландо резко отвернулся и ушёл раньше, чем кто-то успел его остановить. Он заперся в своём гостиничном номере и почти час сидел в темноте, слушая шум кондиционера и глядя на телефон. Сообщений не было. Конечно не было. Оскар никогда не писал первым после ссор. Это тоже стало частью их странной игры: Ландо всегда срывался раньше. К полуночи он уже убедил себя, что ему плевать. В половине первого в дверь постучали. Ландо открыл почти сразу, словно всё это время ждал именно этого. Оскар стоял в коридоре в серой толстовке McLaren и выглядел уставшим. Несколько секунд они просто молча смотрели друг на друга, и в этой тишине было слишком много невысказанного. — Что тебе нужно? — тихо спросил Ландо. — Ты ушёл. — Наблюдательный. Оскар медленно выдохнул, затем прошёл внутрь без приглашения, как делал уже десятки раз. Ландо закрыл дверь и почувствовал знакомое раздражение вперемешку с облегчением. Это тоже было ненормально: они могли уничтожать друг друга словами, но всё равно продолжали искать друг друга в конце каждого дня. Оскар остановился у окна, глядя на ночной город. — Ты вёл себя странно после квалификации. Ландо коротко рассмеялся. — А ты флиртовал с журналисткой прямо передо мной. — Серьёзно? — Не делай вид, будто не понимаешь. Оскар повернулся к нему, и выражение его лица стало холоднее. — Ты иногда ведёшь себя так, будто имеешь право злиться на подобное. Эти слова ударили сильнее, чем должны были. Потому что Оскар был прав. У Ландо не было никакого права ревновать его. Они никогда не обсуждали, кто они друг другу. Никогда не говорили о чувствах прямо. Их отношения существовали где-то между дружбой, зависимостью и чем-то слишком личным, чтобы дать этому название. Но именно это и убивало. — Тогда зачем ты продолжаешь приходить ко мне? — резко спросил Ландо. — Зачем ведёшь себя так, будто между нами что-то есть, а потом делаешь вид, что я всё придумал? Оскар долго молчал, и от этого молчания становилось только хуже. — Потому что ты тоже меня не отпускаешь, — наконец тихо сказал он. Ландо почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Они стояли слишком близко. Настолько близко, что Ландо видел усталость в глазах Оскара, видел, как напряжены его плечи после длинного дня, и ненавидел себя за то, что даже сейчас хотел только одного — сократить оставшееся между ними расстояние. Это всегда происходило одинаково. Ссоры, злость, взаимные обвинения, а потом внезапная близость, будто физическое присутствие могло заменить разговор, который они оба боялись вести. — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул Ландо. Оскар слабо усмехнулся, хотя в его взгляде не было ничего весёлого. — Ты тоже. И это прозвучало почти как признание. Ландо первым сделал шаг вперёд. Он не думал — если бы начал думать, то, возможно, наконец понял бы, насколько всё это неправильно. Но Оскар уже смотрел на него тем самым взглядом: спокойным снаружи и абсолютно разрушительным внутри. Когда Ландо схватил его за запястье, Оскар не отстранился. Наоборот — подошёл ближе сам. И в этот момент стало окончательно ясно, что они оба давно проиграли.