Грязные игры профессоров

Гермиона Грейнджер — Профессор Трансфигурации Два года назад, когда профессор Макгонагалл объявила о назначении Гермионы Грейнджер на свою бывшую кафедру Трансфигурации, студенты ожидали увидеть привычную «зубрилку» с копной непослушных волос и палочкой, сжатой в вечном напряжении. Но Большой Зал ахнул. В дверях стояла женщина, в которой великий воин Ордена Феникса уступил место великому педагогу. Её фирменные пушистые волосы теперь были укрощены в низкий строгий пучок с парой непокорных локонов, падающих на скулы. Мантии из тяжёлого драпа сменились элегантными костюмами-двойками изумрудного, черного или тёмно-синего цвета, а на безымянном пальце левой руки неизменно красовались старинные часы — подарок от Гарри на её назначение. Она самый требовательный, но и самый справедливый преподаватель Хогвартса. Говорят, что за два года ни один первокурсник не заплакал над превращением спички в иголку, а на её занятия Н.З.О.В.М. очередь выстраивается за месяц. Её слава методиста легендарна: Гермиона разработала собственную диаграмму движения частиц при анимагии, которая сэкономила студентам сотни часов зубрёжки. При этом она единственная, кто помнит дни рождения всех семикурсников и угощает их безупречным кофе перед С.Ж.А.Б.А. Но есть в её золотых глазах новый оттенок — глубокая, выстраданная мудрость. Она больше не вскакивает с места, чтобы исправить однокурсника, а терпеливо ждёт, когда студент сам найдёт ошибку. Она научилась слушать тишину. И именно эта тишина внутри неё идеально резонирует с бурей снаружи. Драко Малфой — Профессор Зельеварения Он занял подземелья Северуса Снейпа, но превратил их так же капитально, как превратил себя. Студенты шепчутся, что он единственный преподаватель, чей голос способен заставить замолчать даже плачущую мандраву. Драко Малфой не повышает тона. Ему это не нужно. Его внешность — это контраст, ставший эстетикой. Платиновые волосы зачёсаны назад, но вечером неизменная прядь падает на левый глаз. Черные рубашки расстёгнуты на две пуговицы, манжеты скатаны до локтя, обнажая старый рисунок Тёмной метки — которая теперь, как ни странно, потускнела и напоминает скорее античный орнамент, чем символ ужаса. Вместо Метки на правой руке — свежий шрам в виде переплетённых змей, полученный два года назад во время лабораторного взрыва. Как преподаватель он циничен, язвителен и невыносимо красив в своём профессионализме. Студенты его боятся, но обожают за «магию на грани фола» — Драко научился добавлять в успокаивающие зелья дозу чистого адреналина, из-за чего осушение фиала дарит парадоксальное чувство эйфории. Он никогда не даёт дополнительных баллов за красивые глаза, но может подарить редчайший ингредиент старосте, если увидит настоящую страсть к предмету. Волшебники шепчутся: как холодный слизеринец и пламенная гриффиндорка оказались в одном преподавательском крыле? Ответ скрыт за семью замками. Их взаимодействие для посторонних глаз — образцовая вражда с оттенком глубокого уважения. На педсоветах они садятся напротив. Драко разбирает её аргументы как драконьи яйца — с жуткой, почти любовной дотошностью. Гермиона же постоянно «забывает» его книги в Запретной секции и «случайно» накладывает на него чары Чистоты, когда он приходит с запахом дыма после неудачных опытов. Но ночью, когда Хогвартс засыпает, а старые свечи догорают, она спускается в подземелья не через парадный вход, а через старый камин в библиотеке для слизеринцев. Они не произносят «я люблю тебя» при свидетелях. Их отношения — это тихий бунт против прошлого. После войны каждому казалось, что их путь предопределён: ей — в Министерство, ему — в Азкабан. Но вместо этого, они выбрали Хогвартс. И друг друга. По ночам он варит Ароматическую Восстанавливающую настойку, когда у неё болит голова после проверки пергаментов, а она читает ему вслух маггловских поэтов, пока он перебирает сушёные корни мандрагоры. Она — единственная, кто называет его «Драко» без издёвки и дрожи. Он — единственный, кто называет её «Грейнджер» так, будто это имя древнего рода, которое он оберегает. На людях они — образец правильного педагогического антагонизма. Если случайно их пути пересекались в Большом зале, Гермиона чуть приподнимала бровь, а Драко отвечал лёгким кивком, будто принимал вызов. Ни одного лишнего слова. Ни одного взгляда дольше двух секунд. Даже Минерва Макгонагалл, чья проницательность когда-то спасла Орден, ни разу не заметила ни тени фальши. Их споры на заседаниях факультетов были аргументированными, холодными и такими стерильными, что у посторонних складывалось ощущение, будто они обсуждают не методы преподавания, а перекладывание пергаментов. Студенты клялись, что видели, как Гермиона однажды демонстративно пересела на другую сторону стола, когда Малфой занял место напротив. А сам Малфой как-то раз громко фыркнул на её замечание об уровне безопасности в лаборатории зельеварения. Идеальные враги. Идеальные коллеги. Никто не знал, что этот фырк на самом деле означал: «Сегодня в полночь. Твоя башня». Но стоило щёлкнуть замку их личной гостиной — той самой, которую замок создал специально для них где-то на четвёртом этаже, где стены помнят только тишину, — как мир переставал существовать. Маски слетали вместе с мантиями. Их поцелуи не были нежными — они были голодными, будто каждый раз после долгой разлуки, хотя в последний раз они виделись три часа назад на обеде. Гермиона впивалась ногтями в его плечи, оставляя багровые полумесяцы, которые Драко потом прятал под высокой воротником мантии. Драко опрокидывал её на груду разбросанных книг, не обращая внимания на хруст корешков. Их страсть была магической — в самом прямом смысле. В тот самый момент, когда его губы находили изгиб её шеи, а её пальцы сжимали его волосы так сильно, что вырывали пряди, окна в комнате взрывались. Не просто дребезжали — разлетались вдребезги, осколки зависали в воздухе алмазной пылью, прежде чем через секунду собраться обратно магическим эхом. Лампы гасли и зажигались в такт их дыханию. Пламя в камине взмывало до потолка, вычерчивая причудливые тени: два силуэта, сплетённые в единый узел. Однажды, после особенно долгой разлуки (у неё была проверка ЖАБА, у него — инцидент с котлом у второкурсников), их примирение вышло настолько бурным, что стекла разлетелись во всех окнах преподавательского крыла. Полумна Лавгуд, которая в ту ночь дежурила, решила, что это Поттер-младший снова проводит эксперименты с «Ускоренным рассеиванием тумана». На самом деле Драко Малфой просто прошептал «Грейнджер» в её губы, и её ответный стон отразился ударной волной. Утром Гермиона первым делом отправляла сову в Хогсмид за новыми стёклами, прикладывая стандартную записку: «Лабораторная авария. Профессор Малфой экспериментировал с взрывостабильностью зелья Защиты от холода». Малфой в это время пил кофе за столом напротив и делал вид, что читает «Ежедневный пророк». Они не смотрели друг на друга. Но под столом их пальцы были переплетены так сильно, что дрожали чашки с блюдцами. Никто никогда не узнает правду. Потому что правда слишком громкая. А на людях они — тишина. ———————————————————— Она ворвалась к нему без стука — как всегда, когда что-то шло не по плану. Только в этот раз план рухнул у неё внутри ещё на лестнице. Третий курс. Пищащий подсвечник. Глаза Макгонагалл. Два часа рапорта. Если я сейчас не почувствую его руки на своей шее, я заору в голос посреди коридора. Драко сидел в кресле у камина, расстегнутый, уставший, с обожжённой бровью. Он даже не успел сказать «Грейнджер, не сейчас». Блядь. Она выглядит так, будто её пропустили через мясорубку. Волосы торчат во все стороны, под глазами тени. И этот взгляд. Господи, этот взгляд. Она хочет, чтобы я её сломал. Она набросилась на него. Поцелуй был грубым, жадным, почти злым. Её пальцы вцепились ему в волосы — дёрнули так, что он зашипел ей в губы. Наконец-то. Наконец-то его запах — дым, горькие травы, пот. Наконец-то не быть профессором Грейнджер, не держать спину прямо, не улыбаться идиотам. Просто быть — его, под ним, на нём. Просто не думать. Её зубы царапнули его нижнюю губу до металлического привкуса крови. Чёрт, она меня укусила. Кровь. Она пьёт мою кровь, и у меня стоит так, будто мне снова пятнадцать. Какая же она… Безумная. Идеальная. Моя. Драко ответил тем же — его рука обхватила её затылок, сжала пряди у корней и оттянула назад, заставляя выгнуть шею. — С ума сошла? — хрипло выдохнул он. — Ты врываешься и… — Заткнись, Малфой, — оборвала она. Глаза блестели в свете камина. — Просто трахни меня так, чтобы я забыла, как меня зовут. Сказала «трахни». Грейнджер сказала «трахни». У неё, наверное, случился полный срыв. Слава Мерлину. Его зрачки расширились. Секунда — и он поменял их позицию: она уже сидела сверху, юбка задралась до талии, бельё слетело куда-то в сторону дивана. Твёрдый. Горячий. Пульсирует у входа. Я сейчас умру, если он не войдёт. Буквально умру. Моя киска пульсирует в такт сердцу, и я чувствую, как внутри всё течёт. Ещё секунда — и я сама насажусь на него, к чёрту его контроль. Драко сжал её бёдра, вбиваясь в неё снизу резко, глубоко, без подготовки. Господи. Тесно. Влажно. Горячо, как в печи. Она сжимается вокруг меня, будто хочет выжать досуха. Каждый миллиметр — ад и рай одновременно. Я чувствую, как её стенки пульсируют. Она уже близко. Сука, она всегда так быстро кончает, когда злится. Она застонала, запрокидывая голову. — Громче, — приказал он, проведя ладонью по её горлу, сжимая, не сильно, но ощутимо. — Пусть слышат, какая ты грязная шлюха, когда снимаешь мантию профессора. Его пальцы на моей шее. Давление — идеальное, не больно, но чувствую, что он держит меня за горло. Буквально. Я в его власти. И мне это так чертовски нравится. Почему мне это так нравится? — Твоя шлюха, — выдохнула она, двигаясь быстрее, вжимаясь в него. — Только твоя. «Только твоя». Она сказала это голосом, от которого у меня плавятся внутренности. Грейнджер, которая могла бы иметь любого — Поттера, Уизли, любого чёртового героя, — говорит мне, что она моя. Только моя. После всего, что было. — Вот так, — прошептал он, сжимая её шею чуть крепче. — Кончай для меня, Грейнджер. Сейчас. Я хочу чувствовать, как тебя разрывает изнутри. Она была уже на грани. Её бёдра дрожали, дыхание сбилось на всхлипы, внутри всё сжалось в тугую, горячую пружину. Близко. Близко. Близко. Сейчас — ещё толчок — ещё один — я чувствую, как волна поднимается откуда-то из копчика, сейчас она накроет, и меня разорвёт на миллион кусочков, и это будет лучшее чувство в моей грёбаной жизни… И в этот момент Драко остановился. Просто перестал двигаться. Вышел из неё почти до конца, замер. Нет-нет-нет-нет-НЕТ. Что он делает? Зачем он остановился? Я была в двух секундах. ДВУХ. Я чувствовала, как внутри всё схватывается в узел. Сейчас этот узел развяжется, и я… А он просто взял и… Ублюдок. — Нет, — простонал он, усмехаясь. — Ещё нет. Ты кончишь, когда я разрешу. А сначала — ты постараешься для меня, Грейнджер  Я не дам ей кончить. Слишком быстро. Слишком легко. Она должна вымолить это. Слезами, мольбами, ртом. Я хочу видеть, как она стоит на коленях. Хочу смотреть в её заплаканные глаза. Потому что именно в этот момент она принадлежит мне по-настоящему. — Драко, пожалуйста, — прошептала она, и в её голосе была такая мольба, что у него на секунду дрогнули скулы. «Пожалуйста». Она сказала «пожалуйста». Грейнджер, которая никогда никого ни о чём не умоляла. Сидит у меня на коленях  и говорит «пожалуйста». У меня сейчас сердце остановится. И член тоже. Чёрт, какая же она красивая, когда ломается. — Слезай. Она послушалась. Соскользнула с его коленей, прямо на холодный каменный пол. Холодный. Пол холодный, а у меня между ног всё горит. Я ненавижу его за это. И обожаю. Мои колени уже краснеют. Я сейчас буду сосать ему, а хочу, чтобы он трахнул меня до потери сознания. Какая же я дура. Драко откинулся в кресле, расстегнул брюки до конца, освобождая член — мокрый от неё, твёрдый, напряжённый до боли. Боже, он огромный. И весь блестит. От меня. Моя смазка. Мой вкус. Я хочу лизнуть. Хочу почувствовать себя на языке. — Работай ртом, Грейнджер. И смотри на меня. Она взяла в рот медленно, сначала просто обводя языком. Солёный. Немного горький. Пахнет мной и им. Горячий. Пульсирует на языке. Я чувствую каждую венку. Он дрожит. Забавно. Великий Драко Малфой дрожит от того, что я просто провожу языком по головке. Драко выдохнул сквозь зубы и запустил руку ей в волосы — не ласково, а жёстко, наматывая пряди на кулак. Её рот. Господи, её рот. Горячий, влажный, умелый. И эти глаза — снизу вверх, полные слёз и желания. Она так смотрит, будто я — весь её мир. Или будто она мечтает меня убить. С Грейнджер никогда не поймёшь. — Глубже, — приказал он. — Заставь себя подавиться. Я хочу слышать. Она попыталась. Глаза защипали от слёз, когда его член упёрся в нёбо, потом в горло. Она закашлялась, но не отстранилась. Не могу дышать. Он затыкает мне горло. Душно. Глаза слезятся. Но внутри — горячо. Так горячо, что я чувствую, как мои трусики становятся мокрыми насквозь, хотя их даже нет. Я кончу просто от того, что давлюсь им. Какая же я… Она застонала — вибрирующим, мокрым звуком. Этот стон. Вибрация. По всему члену. До самого основания. Я чувствую её в позвоночнике. В яйцах. Чёрт, ещё немного — и я кончу ей в рот. А я не хочу. Не сейчас. Она должна страдать дольше. — Вот так, сучка. Именно так. Терпи. Он ускорил ритм, двигая сам, почти трахая её рот. Слюна течёт по подбородку. Сопли. Слёзы. Я выгляжу как полное дерьмо. И меня это не волнует. Потому что в его глазах — обожание. Я вижу. Под всей этой ледяной маской — он смотрит на меня так, будто я — чудо. Будто мои слёзы — это подарок. И в этот момент в дверь громко, настойчиво постучали. НЕТ. Только не сейчас. КТО. Твою. МАТЬ. Три удара. Потом ещё три. — Профессор Малфой! У меня вопрос по завтрашнему занятию, это срочно! Монтегю. Слизеринский идиот. Если он не уйдёт в ближайшие пять секунд, я прокляну его так, что его прапрадедушка это почувствует. У меня член в горле у Грейнджер. САМОЙ ГРЕЙНДЖЕР. И я должен отвечать на вопросы про зелья? Драко замер. Гермиона подняла на него залитые слезами глаза. В его глазах — паника. Настоящая паника. Впервые вижу Малфоя испуганным. Это почти забавно. Почти. Потому что у меня сейчас случится истерика, если этот придурок войдёт и увидит меня стоящей на коленях с членом во рту. — Спрячься, — прошептал он одними губами. Она юркнула под стол за секунду. Втиснулась между его ног. Темно. Пыльно. Пахнет старой кожей и его ботинками. Я сижу между его ног, и мой нос упирается ему в колено. Сердце колотится так, что он, наверное, чувствует ритм ногами. Если Монтегю заглянет под стол — всё. — Войдите, — рявкнул Драко. Она под столом. Она под столом, и я должен выглядеть спокойным. Спокойным. Когда у меня член торчит из ширинки, весь мокрый от её слюны, и она дышит мне прямо на яйца. Я убью Монтегю. Я просто убью его. Дверь открылась. Монтегю шагнул внутрь. — Профессор… у вас всё в порядке? — Абсолютно. Мой голос звучит ровно. Невероятно. Я гений. На шее, наверное, вена вздулась, но в темноте не видно. Главное — не смотреть вниз. Не смотреть. Не. Смотреть. — Я не могу найти пропорции для Укрепляющего зелья… Монтегю подошёл ближе к столу. И в этот момент Драко почувовал, как горячий, влажный рот снова обхватил его член. Она с ума сошла. Окончательно. Бесповоротно. Он в двух футах от нас. Он увидит, если качнётся скатерть. А она берёт меня в рот. Медленно. Как ни в чём не бывало. Её язык вылизывает головку. Я сейчас заору. Гермиона под столом действовала медленно, мучительно, с каким-то извращённым терпением. Его ноги напряглись. Я чувствую. Бёдра сжались. Он боится. Хорошо. Пусть боится. Мне нравится, когда он на грани. Я обведу языком эту венку. И эту. А теперь — глубоко. До горла. Он вздрогнул. Чувствую, как дёрнулся член. Сладко. Драко закашлялся, делая вид, что прочищает горло. Его пальцы под столом вцепились в её волосы — не отталкивая, а наоборот, прижимая ближе. Бери глубже. Да. Ещё. Твою мать. Если ты сейчас не остановишься, я кончу. Кончу при Монтегю. И тогда мне останется только уволиться и уйти в лес волком. Нет. Дыши. Дыши, Малфой. О чём он там говорит? Корень мандрагоры? Какой корень? Какая мандрагора? В моей голове — только её рот. — Монтегю, — проговорил он сквозь зубы, — бери ложку корня мандрагоры на три капли сока. Я… я писал это на полях сто раз. Не умеешь читать? — Но профессор, у вас окно разбито… вы уверены… Гермиона взяла его в рот по самый корень, до рвотного рефлекса, и замерла. Её горло сжалось вокруг головки. Давление. Тесно. Горячо. Я сейчас. Я прямо сейчас. Член пульсирует у неё в горле. Я чувствую, как её нёбо. Язык. Зубы — осторожно, не кусайся, сучка, хотя нет, кусайся, мне нравится. Монтегю, убирайся, пожалуйста, умоляю, я больше не выдержу. — Уверен, — выдохнул он. — Закрой дверь с той стороны. И запомни: если ты ещё раз отвлечёшь меня от… от важного эксперимента, ты будешь чистить котлы руками до выпускного. Сказал «важного эксперимента». Она сейчас засмеётся. Я чувствую, как её губы растягиваются в улыбку вокруг моего члена. Безумная женщина. Я люблю её. Господи, я так её люблю. Монтегю попятился. Дверь хлопнула. Драко ждал три секунды. Услышал, как шаги стихли в коридоре — и рванул Гермиону из-под стола за волосы, поднимая на ноги, прижимая спиной к столешнице. Больно. Он тянет за волосы — больно, но я хочу ещё. Из глаз снова летят искры. А внутри — живот скручивает от желания. Его член — твёрдый, мокрый — упирается мне в живот. Он мог кончить мне в рот. Не кончил. Хочет меня. По-настоящему. — Ты, грязная, — выдохнул он ей в лицо, нависая, вжимаясь бёдрами в её живот. — Ты специально? Пока он говорил? Ты хотела, чтобы он услышал, как ты давишься моим членом, да? — Да, — прошептала она, и её улыбка была безумной. — Хотела. Она хочет, чтобы её поймали. Или не хочет, но хочет рисковать. Грейнджер — гриффиндорка до мозга костей. Ей нужен адреналин. Ей нужно, чтобы я был грубым. Хорошо. Я буду грубым. Я сломаю её. А потом соберу по кусочкам. Он развернул её, нагнул над столом, схватил за затылок, прижимая щекой к холодному дереву. Одно движение — и он вошёл в неё сзади, резко, до упора. Вошёл. Наконец-то. Снова. Внутри — пустота заполнилась. Полностью. До самого конца. Я чувствую каждую складочку. Он растягивает меня. На грани боли. И это — рай. Она вскрикнула и вцепилась ногтями в край стола. — Ты не кончишь — прорычал он, начиная двигаться — грубо, быстро, сбивая дыхание. — Не кончишь, пока я не скажу. Каждый раз, когда будешь сжиматься вокруг меня, я буду останавливаться. Поняла, сучка? Она уже сжалась. Я чувствую. Неосознанно. Её тело хочет кончить, а я не даю. Я контролирую её удовольствие. Каждый миллиметр. Каждый вздох. Она моя. Прямо сейчас — полностью моя. — Да, — простонала она. — Да, сэр. «Сэр». Она сказала «сэр». Мерлин, я сейчас кончу от одного этого слова. Она никогда так не говорит. Только когда уже не соображает. Она уже не соображает. Её киска пульсирует. Ещё немного — и я сам не выдержу. Он ускорился. Вбивался в неё так глубоко, что она почти теряла сознание. — Скажи, чья ты. — Твоя, — выдохнула она, сжимаясь вокруг него непроизвольно, и он тут же замер, наказав ей ударом по ягодице. Он остановился. Опять. Прямо на грани. Прямо перед взрывом. Я ненавижу его. Ненавижу так сильно, что готова убить. И люблю. Потому что этот контроль — то, что меня держит. Не даёт рассыпаться. Он знает. Он всегда знает, что мне нужно. — Я сказал — не сжимайся. — Не могу, — всхлипнула она. — Пожалуйста, Драко, я сейчас… «Пожалуйста». Она плачет. Настоящие слёзы текут по щеке, прижатой к столу. Она никогда не плачет. Никогда. Только со мной. Только когда я довожу её до предела. И это делает меня одновременно самым счастливым и самым больным ублюдком на свете. — Нет, — он снова начал двигаться, медленнее теперь, мучительно. — Ты будешь умолять. Будешь плакать. А потом я разрешу. И ты разлетишься на куски, Грейнджер. Так сильно, что окна вышибет во всей башне. Я больше не могу говорить. Язык не слушается. В голове — белый шум. Только ощущения: его пальцы на моих бёдрах, его член глубоко внутри, его дыхание над ухом. Я хочу кончить. Хочу так сильно, что это физически больно. Каждый его толчок — пытка. Потому что он не даёт мне упасть. Держит на краю. И я молюсь всем богам, чтобы он сказал «сейчас». Он кончил первым — не выдержал, когда она прошептала «пожалуйста» в сотый раз, уже нечленораздельно, почти беззвучно. Горячо. Горячо внутри. Он кончает, и я чувствую каждую пульсацию. Каждую каплю. Заполняет меня. Переполняет. Стекает по бёдрам. А я всё ещё не кончила. И это пытка. Но какая сладкая. Излился в неё с рыком, прижимая её бёдра к себе, вжимаясь так сильно, что она закричала от переполнения и грани. А потом, не выходя из неё, обхватил рукой её горло, прижался губами к уху и прошептал: — А теперь — кончай. Сейчас. СЕЙЧАС. Она кончила с криком, который точно слышали в соседней башне. Мир взорвался. Нет — не мир. Я. Внутри. Всё схватилось в один узел, а потом узел разорвало. Волна идёт изнутри, наружу, через живот, через грудь, через горло — вырывается криком. В глазах темнеет. Я чувствую, как он держит меня за горло, чувствую, как его член дёргается внутри, и каждое движение отдаётся новой искрой. Я лечу. Падаю. Не могу остановиться. И не хочу. Внутри всё сжалось, разжалось, взорвалось белым светом. Стол дрожал под ними, чернильница упала на пол, и где-то вдалеке звонко лопнуло ещё одно стекло. Драко удержал её, когда ноги подкосились. Она дрожит. Вся. Как в лихорадке. Её сердце бьётся под моей ладонью, как у пойманной птицы. Я переборщил. Нет. Я дал ровно столько, сколько она просила. Просто она просила молча. Как всегда. Я чувствую, как её смазка смешивается с моей спермой и стекает по её ногам. Грязно. Прекрасно. Моя. Обнял за талию, прижимая спиной к своей груди, тяжело дыша в макушку. — Ты… — выдохнула она, не в силах закончить. Я хочу сказать «ты меня убиваешь». Или «я люблю тебя». Или «пожалуйста, не уходи». Но не могу. Слова кончились раньше, чем силы. Он держит меня, и это всё, что нужно. Его руки. Его дыхание. Его запах. Всё остальное — потом. — Знаю, — ответил он, целуя её в висок. — Идиотка. Моя идиотка. «Моя». Он сказал «моя». Никакой «профессор Грейнджер». Никакой «Грейнджер». Моя. Вот так просто. После всего дерьма, после войны, после семей, после Монтегю, которого я собираюсь убить завтра утром. Она моя. И я — её. Даже если никто об этом никогда не узнает. Она слабо усмехнулась, прижимаясь к нему сильнее. — Окна, — прошептала. — Опять. — К чёрту окна. — Макгонагалл убьёт нас. — Пусть попробует. Они стояли так посреди разгромленного кабинета — с разбитыми стёклами, опрокинутой чернильницей и забытым на пороге страхом. Хогвартс молчал. Луна светила в дыру от окна. Им больше не нужны были слова. Им нужны были только тишина, сплетённые пальцы и пять минут перед тем, как снова надеть маски идеальных профессоров.