Максим Сыр и пепел Ирминсуля

Белые чулочки, обтягивающие стройные икры, чуть приспустились во сне. Максим Сыр, нежный хранитель Ирминсуля, лежал, свернувшись калачиком у подножия серебристого древа, поджав под себя мягкие бёдра. Его длинные ресницы подрагивали, с губ срывалось тихое, беззаботное сопение. Омежья суть струилась в воздухе сладким ароматом ванили и топлёного молока — таким уютным, таким беззащитным. Ему снились радужные бабочки, а не пророчества о конце. Именно поэтому он проспал тот час, когда в святилище вошёл чужак. Дотторе замер. В одной руке он держал колбу с мерцающим, хищным пламенем, способным обратить в пепел само основание мироздания. Ирминсуль мерно гудел над головой спящего существа, но Предвестник не смотрел на дерево. Его взгляд, пронзительный и безумный из-за маски, скользнул по кружевной оборке на бедре юноши, по изгибу талии, по безвольно приоткрытым, влажным губам. В паху заломило мгновенно, грубо, до боли. Ткань брюк натянулась, член встал так резко, что Дотторе непроизвольно шумно втянул воздух. Гремучая смесь похоти и жажды обладания затопила разум. — Спишь, маленький хранитель? — голос Дотторе прозвучал как шорох скальпеля по стеклу. — Какая ирония. Ты проспишь свою миссию, а я... не просплю тебя. Максим вздрогнул и распахнул глаза. Кукольное личико исказил ужас, когда он увидел фигуру в белом плаще, с острым клювом маски, склонившуюся над ним. — К-кто ты? Не смей приближаться к Ирминсулю! — пролепетал он, инстинктивно прижимая колени к груди, отчего кружево чулок жалобнохрустнуло. Его омежий запах сгустился, впуская в себя нотки паники, и это только сильнее распалило альфу. Дотторе опустился перед ним на корточки, схватив ледяными пальцами за подбородок. — Меня зовут Дотторе. Доктор. Ты не знаешь меня, сырная долька? — кончик его языка скользнул по пересохшим губам под маской. — Я пришёл спалить твой драгоценный сад, но, кажется, сначала придётся заняться его сладким плодом. Ты так аппетитно пахнешь, что у меня всё стоит колом. Максим дёрнулся, но Дотторе уже навалился сверху, вдавливая его спиной в мягкий мох. Чужая ладонь грубо сжала его пах через тонкое, почти прозрачное одеяние хранителя, и Максим вскрикнул. Сквозь ткань он ощутил, насколько огромен и тверд возбуждённый член Доктора, упиравшийся ему в бедро. — Не надо! Я... я омега... я ещё ни с кем... — хныкал Максим, цепляясь тонкими пальчиками за плащ насильника, пытаясь оттолкнуть. Слёзы брызнули из глаз. — Девственник, — выдохнул Дотторе с утробным рычанием. Его зрачки за маской, казалось, расширились до предела. — Тем лучше. Тугой, влажный, горячий. Я выпью каждую твою слезинку, мой сочный сыр, прежде чем превратить в пепел твой дом. Он сдёрнул с Максима остатки одежды, оставив лишь белые чулочки — Дотторе намеренно не стал их снимать, находя это зрелище невыносимо развратным. Пальцы без перчаток, холодные и безжалостные, ворвались в нетронутую дырочку. Максим забился в рыданиях, тело предательски отозвалось на вторжение — смазка омеги потекла ручьём, облегчая скольжение, узкая грудь вздымалась в ритме истерики.— Больно! Хватит! — молил он, но его член, маленький и розовый, тоже предательски поднялся от грубой стимуляции простаты. Дотторе довольно хмыкнул, расстёгивая ширинку. Его член вырвался наружу — толстый, с выступающими венами, с уже набухающим узлом у основания. Максим в ужасе замотал головой. — Сейчас ты познаешь, что значит принадлежать альфе, — прошипел Доктор и одним мощным толчком вошёл на всю длину. Крик Максима эхом разнёсся под сводами святилища. Его словно разорвали изнутри. Дотторе двигался яростно, вколачиваясь до упора, ломая нежное тело под себя. Чулочки на ногах хранителя ритмично вздрагивали в такт каждому толчку. Боль смешивалась с насильственным, жгучим наслаждением, от которого Максима начало потряхивать. — Я кончаю в тебя, — зарычал Дотторе, вжимаясь лицом в шею омеги. Он прокусил нежную кожу, впрыскивая феромоны, ставя метку, одновременно с этим его узел раздулся, намертво запечатывая сперму внутри. Максим взвыл, чувствуя, как его заливает горячим, как его лоно сжимается вокруг огромного узла беспомощными спазмами. В этот момент его член, так и не тронутый рукой, выстрелил струйками семени на собственный дрожащий животик. Оргазм стал унижением, кульминацией надругательства. Они лежали, связанные узлом, целую вечность. Максим тихо всхлипывал, а Дотторе, слизывая кровь с его укуса, шептал что-то ласково- безумное о том, что теперь Сыр — его собственность, его лучшая коллекционная игрушка. Когда узел опал, Дотторе встал, поправил брюки и, не глядя на растерзанного, плачущего юношу, подошёл к Ирминсулю. — Нет! — закричал Максим, пытаясь подняться на дрожащих ногах. Из растянутого ануса вытекала белая жидкость, пачкая чулки. — Умоляю, нет!Дотторе обернулся. В его взгляде читалась скука. Он швырнул колбу. Пламя жадно впилось в кору, и дерево загудело, застонало. Максим, связанный с древом как хранитель, закричал от чужой боли, упал на колени. Его душа горела вместе с ветвями. — Зачем?! Ты же... ты же пометил меня! — рыдал он, глядя на Дотторе сквозь пелену огня. — Я мог полюбить... я бы умер за тебя! Ты сделал меня своим, а теперь убиваешь мой мир! Дотторе рассмеялся. Холодно, каркающе. — Любить, говоришь? Глупый, сладкий сыр. Альфа не любит. Альфа коллекционирует и разрушает. Прощай. В тот момент свод святилища дрогнул. Ирминсуль, умирая, начал разрушать саму ткань пространства. Гигантская пылающая ветвь обломилась и рухнула прямо на Дотторе. Тот успел только расширить глаза за маской. Удар был мгновенным. Тело Предвестника, ломая кости, вмяло в каменный пол, и осколок пылающего дерева пронзил его грудь насквозь. Дотторе захрипел, кровь хлынула изо рта, заливая искореженную маску. Его глаза, ещё живые, встретились с глазами Максима. В них на долю секунды мелькнуло нечто похожее на сожаление, а затем они остекленели. Максим, обессиленный, с вытекающей из лона спермой и кровью на шее, полз по полу мимо пылающего древа. Он добрался до трупа, упал на бездыханную грудь своего мучителя и закричал. Это был нечеловеческий, утробный плач. Вопль пустоты. Его омежье нутро уже приняло Дотторе как своего единственного альфу, метка пульсировала, взывая к разрушенной связи. Максим Сыр гладил окровавленную маску, целовал холодные, залитые кровью пальцы и умолял вернуться. — Ну почему... почему ты умер, не оставив мне ничего, кроме пепла...Святилище погружалось во тьму. Ирминсуль догорал. А посреди этого ада сидел осиротевший омега в белых испачканных чулочках, баюкал мёртвого врага и тихо, безнадёжно сходил с ума от горя. Его душа умерла вместе с тем, кто её растоптал. Впереди была только депрессия, солёный вкус слёз и вечный холод постели, где никогда уже не будет запаха его альфы.