Тот, ради кого пал Колизей

Колизей дышал. Не просто стоял, нагретый солнцем, - дышал. Тяжело, медленно, всем своим каменным нутром. Жар поднимался от песка, от стен, от тысяч вспотевших тел, и этот жар был почти осязаемым - липким, густым, как сироп, который стекает по горлу. Воздух стоял в лёгких комом. В нём смешались благовония - слишком сладкие, почти тошнотворные, - запах старой крови, которая въелась в песок за столетия, и острое, щиплющее ноздри возбуждение толпы. Люди пахли страхом и предвкушением. Так пахнет зверь перед броском. Факелы вдоль стен чадили. Янтарный дым струился вверх, делая арену похожей на раскалённый мираж - всё плывёт, всё дрожит, ничего нельзя разглядеть толком. Только золотое марево и тени, которые шевелятся, как пальцы. Внизу песок давно перестал быть золотым. Он был тёмным, почти чёрным у краёв, и влажным на ощупь, если бы кто-то посмел спуститься и провести ладонью. Слишком много крови впитала эта земля. Слишком много смертей она помнила. Толпа гудела. Но не громко. Не так, как на пике. Этот гул был ленивым, сытым, вязким - как жужжание мух над падалью в полдень. Люди ждали смерти с той естественной, почти сладострастной неторопливостью, с какой ждут заката после долгого знойного дня. Они знали, что она придёт. Всегда приходит. И в этом ожидании было своё удовольствие. А над всем этим, на троне из чёрного мрамора, сидел Билл Сайфер. Скука лежала на его плечах дорогим плащом - тяжёлым, душным, слишком тёплым для такой жары. Но Билл не чувствовал жары. Он чувствовал только то, как медленно тянется время, как каждая секунда липнет к предыдущей, и всё это похоже на жевание пустоты. Скука идеально шла ему. Она пряталась в ленивом изгибе губ, в расслабленной позе - полулёжа на троне, подперев щёку кулаком. В золотом кольце на пальце, которым он мерно постукивал по подлокотнику. Бам. Пауза. Бам. Пауза. Словно отсчитывал последние удары чьего-то сердца. Внизу на арене умирал гладиатор. Долго. Красиво. Кишки выползали наружу медленно, блестя на свету факелов, и гладиатор смотрел на них с удивлением, будто не понимал, как это всё оказалось снаружи. Толпа взревела, когда он упал лицом в песок. Билл зевнул. Ему было скучно той особенной скукой, которая доступна только бессмертным. Потому что он видел это всё. Миллиарды раз. Как люди убивают ради любви и вырезают детей ради власти. Как предают в последний момент и молятся тем богам, в которых не верили. Как режут друг друга ради одного взгляда сверху. Ничего нового. Ничего, что заставило бы сердце биться быстрее. А сердца, впрочем, у него не было. Или было, но давно уснуло. Он уже хотел лениво махнуть рукой - убрать тела, выпустить следующих, - когда железные ворота арены, заскрипев так, будто их не смазывали тысячу лет, медленно поползли вверх. Сначала пришёл ветер. Тёплый. Сухой. Совершенно невозможный посреди каменной чаши Колизея, где воздух всегда был спёртым и неподвижным. Он пах пустыней - не песчаными бурями, нет, чем-то более тонким: нагретым камнем, сухой травой, дальними оазисами, которых не существует. Несколько человек на трибунах непроизвольно втянули носом воздух. Потом по арене потекли струйки песка. Совсем тонкие, почти невесомые. Они скользили по каменным плитам, как пальцы по шелку, закручивались вокруг невидимых преград, поднимались на мгновение в воздух и снова падали. Песок тек к центру арены. Медленно. Ласково. Будто сама пустыня вползала внутрь древнего амфитеатра, чтобы занять своё законное место. Толпа затихла не сразу. Сначала люди просто перестали двигаться - кто-то замер с кубком у губ, кто-то опустил руку, которая тянулась к соседке. Они ещё не понимали, что именно почувствовали. Но почувствовали все. Это странное натяжение воздуха. Будто перед грозой - когда небо уже почернело, а ветра нет, и стоит такая тишина, что звон в ушах кажется музыкой. Будто перед поцелуем - когда губы ещё не соприкоснулись, но ты уже знаешь вкус. Будто перед грехом - когда ты ещё не согрешил, но уже предвкушаешь сладость падения. А потом открылись ворота до конца, и из мрака тоннеля шагнул он. Диппер появился не как гладиатор - тяжёлый, в броне, с мечом. Он появился как видение. Как жаркий сон, который приходит в самый разгар дня, когда мозг плавится от зноя и начинает рисовать то, чего нет. Он шёл медленно. Так медленно, что каждый шаг казался отдельным танцем. Его бёдра покачивались - плавно, томно, с той звериной грацией, от которой у самок любого вида подкашиваются колени, а самцы чувствуют острую, почти болезненную зависть. Тело было худым, но не хрупким. Гибким, как тростник на ветру, как змея, которая течёт по горячим камням. Тонкая талия изгибалась в такт неслышимой музыке, и каждый изгиб был вопросом. И ответом. И обещанием. На бёдрах звенели тонкие цепочки. Очень тонкие, почти невесомые - они спускались от пояса к бедру, потом ниже, терялись в складках шёлка. Звон был тихим, но каким-то пронзительным: дзынь... дзынь... дзынь... - словно капли расплавленного металла падали в ледяную воду. Полупрозрачный шёлк струился по его телу, как вода по горячему песку - текуче, медленно, почти молитвенно. Ткань была цвета топлёного молока с золотым отливом, она переливалась при каждом движении, открывая и тут же скрывая смуглую кожу. Шёлк скрывал нижнюю половину лица - от носа до подбородка, оставляя видны только глаза и лоб. Он скрывал одно плечо, драпируясь мягкими складками. Он скрывал талию и бёдра - но так, что любой, кто смотрел, мог поклясться, что видел больше, чем на самом деле. Ткань держалась на одном узле. Слабом. Опасно слабом. Он был завязан на левом бедре, почти на самой косточке, и каждое движение - каждый шаг, каждый поворот бёдер - заставлял шёлк скользить всё ниже. Ещё немного - и узел развяжется. Ещё чуть-чуть - и ткань упадёт. Но она не падала. И это ожидание - упадёт или нет, сейчас или в следующий шаг, - почему-то сводило с ума сильнее, чем любая нагота. Толпа не сводила глаз с этого узла. Даже Билл - хотя он ещё не понял этого. Диппер шёл к центру арены, и песок под его босыми ступнями шевелился. Не просто уступал место - он будто ластился к ногам, обтекал щиколотки, поднимался мелкими завитками к икрам, стремясь коснуться его кожи. В воздухе пахло жасмином и корицей. И чем-то ещё - сладким, густым, почти неприличным. Билл медленно выпрямился на троне. Впервые за долгое время. Он выпрямился не потому, что испугался или удивился. Он выпрямился потому, что внутри него - там, где обычно было пусто, как в заброшенном храме, - что-то шевельнулось. Маленькое. Горячее. Любопытное. Он смотрел на фигуру в шёлке, на покачивающиеся бёдра, на тонкие пальцы, которые лениво поправляли сползающую цепочку, и думал: «Это не человек». Потому что человек не может двигаться так. Словно его тело не принадлежит плоти, словно его вылепили из горячего песка, ночного ветра и чужих, ещё не рождённых фантазий. Словно он был сном, который пришёл слишком рано - или слишком поздно. Диппер остановился ровно посередине арены. Там, где песок был самым тёмным от крови, а воздух - самым тяжёлым. Он поднял взгляд. Медленно. Очень медленно. Словно поднимал не глаза, а невидимую завесу, за которой пряталось что-то важное. И посмотрел прямо на Билла. Не так, как смотрит смертный на правителя - снизу вверх, с трепетом или страхом. Не так, как смотрит раб на хозяина - с мольбой или ненавистью. Так смотрит хищник на другого хищника. С интересом. С оценкой. С тихим, почти ласковым: «А ну-ка, посмотрим, что ты умеешь». В его глазах была пустыня. Тёплая, глубокая, бесконечная. И на самом дне - нечто древнее, голодное, терпеливое. Зрачок странно дрожал, вытягиваясь иногда слишком широко, почти по всей радужке, будто внутри человеческого тела кто-то очень большой и очень старый приоткрывал глаз. Рядом с троном нервно заговорил слуга - тот самый, который всегда стоял за правым плечом Билла и ненавидел свою работу. - Мой господин... это наш новый боец. Билл не ответил. Он всё смотрел, как ветер - этот невозможный, сладкий ветер - играет краем шёлка на чужом бедре. Как шёлк поднимается на секунду, открывая полоску смуглой кожи, и снова падает. - Пришёл из южных пустынь, - продолжил слуга, заикаясь.- Сказал... что принесёт вам сердце своего противника. Билл хмыкнул. Но взгляд его стал острее. Живее. - Смелый. Пауза. Медленная. Тягучая. Будто мёд капает с ложки. - Где его оружие? Слуга сглотнул. Отвёл глаза. - Он сказал... что противник сам достанет для него сердце. На губах Билла появилась улыбка. Настоящая. Очень маленькая. Очень опасная. Такая улыбка появляется у того, кто только что нашёл игрушку, о которой даже не мечтал. - Оставьте его. На арену выпустили второго гладиатора. Он был огромным. Не просто крупным - огромным, как гора мяса, обтянутого бронёй. Мускулы перекатывались под кожей при каждом движении, меч в его руке был размером почти с самого Диппера - широкий, тёмный, с лезвием, которое поблёскивало в свете факелов. Толпа ожила мгновенно. Крики, свист, улюлюканье. Люди били кубками по каменным перилам, топали ногами, визжали от восторга. Они уже видели, как этот верзила размажет по песку наглого танцора в шёлке. Им хотелось крови. Им хотелось хруста костей. Им хотелось, чтобы шёлк пропитался алым. А Диппер лишь стоял на месте, чуть склонив голову набок, как любопытная птица. Улыбался. Глазами. Потому что ткань на лице скрывала губы, но глаза - эти карие, с расширенными зрачками глаза - улыбались так явно, так откровенно, будто всё происходящее было просто игрой. Скучной игрой, которую он уже проходил тысячу раз. Гладиатор зарычал - низко, гортанно, как зверь - и бросился вперёд. Меч взревел в воздухе. Тяжелое лезвие описало дугу, рассекая воздух с противным свистом. Удар пришёлся туда, где только что стоял Диппер. И тело Диппера рассыпалось песком. Золотая пыль взметнулась вверх, закружилась медленными хлопьями, скользнула между пальцами гладиатора, потекла по его руке, по доспехам - колкая, сухая, тёплая. Толпа ахнула. Одновременно. Тысячи ртов открылись в унисон, издав один долгий, протяжный выдох. А потом Диппер появился у мужчины за спиной. Слишком близко. Так близко, что его дыхание коснулось чужой шеи -- тёплое, с запахом корицы и чего-то сладкого. - Осторожнее, - мягко шепнул он. Голос был бархатным, чуть хрипловатым, как после долгого молчания. - Ты меня поранишь. Гладиатор вздрогнул всем телом. Напряжённые мышцы под доспехами судорожно сократились. Меч выпал бы из рук, если бы он не сжал рукоять с такой силой, что побелели костяшки. Диппер отступил на шаг. И начал двигаться. Музыки не было. Ни один музыкант не играл на трибунах, ни одна флейта не пела, ни один барабан не бил. Но музыка всё равно звучала. Она была в покачивании его бёдер - плавном, медленном, почти мучительном. В изгибе поясницы, когда он прогибался назад, и шёлк натягивался на животе, открывая твёрдые мышцы под тонкой тканью. В движениях рук - длинных, тонких пальцев, которые скользили по его собственному телу: от шеи к груди, от груди к животу, от живота ниже, почти касаясь, но не касаясь. Это был не танец. Это было искушение, принявшее форму человека. Нет - не человека. Чего-то древнего. Чего-то пустынного. Чего-то такого голодного, что голод этот чувствовали все, кто смотрел. Шёлк струился по его коже, влажный от пота и жары. Цепочки звенели всё быстрее - дзынь-дзынь-дзынь - но тело двигалось всё медленнее, томнее, как течёт горячий мёд по ложке, как обвивает кольца змея, греющаяся на солнце. Даже факелы, казалось, начали гореть тише. Словно боялись пропустить хоть одно движение. Толпа замерла. Люди смотрели так жадно, так голодно, будто пытались выпить его глазами, вобрать в себя каждую линию тела, каждый блеск кожи, каждый звон цепочки. Женщины прижимали руки к груди. Мужчины сжимали кубки так, что вино расплёскивалось. Все они хотели одного - коснуться. Хотя бы взглядом. Хотя бы мыслью. Диппер приблизился к гладиатору вплотную. Теперь - касаясь. Сначала кончиками пальцев - груди мужчины, твёрдой, как камень, обтянутой кожей. Потом - бёдрами, мимолётно, скользко, как змея обвивает ствол дерева. Не касаясь. Почти касаясь. Это «почти» было хуже любого прикосновения. - Такой большой... - прошептал Диппер, и его голос был мягким, тягучим, как карамель, которую тянут в горячих руках. Он провёл пальцем по краю доспеха, там, где металл касался голой шеи. - Такой сильный... Пальцы зависли у груди гладиатора. Прямо над сердцем. Не касаясь. Дразня. - И всё равно смотришь на меня так, будто готов встать на колени. Гладиатор тяжело вдохнул. Грудь его ходила ходуном, как кузнечный мех. Лицо под шлемом было мокрым от пота, глаза - безумными. Меч выпал из его рук. Тяжёлая сталь глухо стукнула по песку и замерла, наполовину уйдя в тёмную, влажную землю. Билл наблюдал сверху, подперев подбородок пальцами. Он сидел неподвижно, только золотые глаза медленно двигались следом за каждым изгибом тела внизу. И впервые за столетия он чувствовал интерес. Настоящий. Острый. Почти голодный. Внизу Диппер медленно обошёл мужчину кругом - бёдрами вперёд, чуть покачиваясь, чуть танцуя. Шёлк опасно сползал ниже с каждым шагом. Ниже. Ниже. Уже виднелась ложбинка между ягодиц. Уже ткань держалась только на самой кромке бедра. Но всё ещё держалась. Толпа сходила с ума от этого ожидания. Кто-то зажмурился. Кто-то, наоборот, вытянул шею, как гусь. Кто-то тихо, жалобно заскулил — от напряжения, от желания, от невозможности терпеть. - Посмотри на себя, - прошептал Диппер, останавливаясь прямо перед мужчиной. Тот стоял на коленях. Билл не заметил, когда он упал. Может быть, когда Диппер коснулся его в первый раз. Может быть, когда зазвенели цепочки. Но теперь гладиатор стоял на коленях, огромный, похожий на поверженную статую, и смотрел снизу вверх. С обожанием. С безумием. С той страшной, абсолютной преданностью, которая рождается за секунду до гибели, когда человек уже знает, что умрёт, и единственное, чего он хочет - умереть красиво. Для неё. Для него. Диппер улыбнулся. Медленно провёл пальцами по чужому подбородку - нежно, почти ласково, как гладят любимого кота. - Хороший мальчик. И мужчина, не отрывая от него взгляда, вонзил руку себе под рёбра. Толпа закричала. Это был не крик ужаса - это был крик экстаза. Тысячи голосов слились в один долгий, протяжный вопль, в котором смешались боль, восторг, животный восторг и что-то ещё, чему нет названия. Кровь хлынула на песок. Густыми, тёмными струями, блестящими в свете факелов. Она текла медленно, как течёт смола, как течёт время, когда смотришь на то, что невозможно отвести взгляд. Гладиатор даже не вздрогнул. Он продолжал смотреть только на Диппера. Будто видел бога. Будто умирать вот так - для него, из-за него - было единственным, ради чего стоило жить. С хрустом разошлась грудина. Рука дрожала, пробиваясь сквозь мышцы, сквозь хрящи, сквозь всё то, что должно было кричать о боли. Но мужчина молчал. Он смотрел, как Диппер слегка наклонил голову, наблюдая за процессом с ленивым любопытством ребёнка, который смотрит, как тает мороженое. Сердце билось в окровавленной ладони. Живое. Горячее. Оно билось - бум-бум-бум - медленно, последними ударами. Диппер принял его осторожно. Почти бережно. Взял за ещё бьющуюся плоть, переложил на свои тонкие пальцы, и кровь потекла по ним алыми ручейками. Она стекала по запястьям, исчезая под золотыми браслетами, под нитями бус, которые переливались в свете факелов. Он опустил взгляд. Улыбнулся чему-то своему. А потом медленно слизнул алую каплю с большого пальца. Очень медленно. Почти чувственно. Язык коснулся кожи, скользнул по изгибу, вобрал в себя тёплый металлический вкус. Диппер прикрыл глаза на секунду - и когда открыл их снова, зрачки стали огромными. Нечеловеческими. Голодными. Словно он только что попробовал что-то очень, очень вкусное. И хотел добавки. Он поднял глаза на Билла. Тишина длилась всего мгновение. А потом Колизей взорвался. Крики, рёв, свист, топот - всё смешалось в один хаотичный, безумный гул. Люди вскакивали со своих мест, кто-то смеялся истерично, кто-то кричал имя этого пустынного мальчишки, кто-то молился ему, уже, прямо сейчас, на глазах у всех. Монеты летели вниз дождём - золотые, серебряные, медные. Они звенели, падая на песок, отскакивали от камней, зарывались в тёмную, влажную землю. Вино проливалось на каменные ступени - красное, как та кровь, что текла внизу. Женщины срывали с себя украшения и бросали их вслед за монетами. Мужчины снимали плащи, драгоценные пояса, кинжалы в богатых ножнах - всё летело на арену, к ногам того, кто только что заставил человека вырвать собственное сердце. Но Диппер будто не слышал ничего. Он стоял посреди арены среди крови и песка, держа в ладонях ещё бьющееся сердце. Так спокойно. Так естественно. Словно это был не кусок человеческой плоти, а букет цветов. Словно это был подарок. Его подарок. Кровь стекала по тонким пальцам медленно, густо, не желая отпускать. Капли падали на песок с тихим, почти музыкальным кап. А взгляд... Взгляд оставался прикован к Биллу. Не к падающим монетам. Не к обезумевшей толпе. Не к умирающему гладиатору, который лежал на боку, всё ещё открыв глаза, всё ещё глядя на Диппера с обожанием, даже когда жизнь покидала его тело. Только к Биллу. И Билл вдруг осознал странную, неуютную вещь: Колизей сейчас тоже не существовал для Диппера. Будто всё это представление - и танец, и смерть, и кровь, и крики - с самого начала было рассчитано на одного-единственного зрителя. На него. Билл медленно поднялся с трона. Толпа мгновенно стихла. Потому что даже в безумии, даже в экстазе, даже когда тебя накрыло волной чужой красоты и чужой смерти - ты помнишь: если Билл встаёт, значит, происходит что-то действительно редкое. Что-то, что случается раз в тысячу лет. Он спускался вниз неторопливо. Золотые украшения на его одежде тихо звенели в такт шагам, вторили цепочкам Диппера - дзынь... дзынь... - но глубже, тяжелее. Длинный плащ тянулся по каменным ступеням, как тень, как шлейф, как память о чём-то, что ещё не случилось. А Диппер ждал. Ветер вокруг него становился сильнее. Песок медленно кружил у босых ног - живой, нетерпеливый, будто пульсировал в такт сердцу, которое всё ещё билось в окровавленных ладонях. Билл остановился прямо у края арены. Теперь между ними оставалось всего несколько шагов. Вблизи Диппер оказался ещё хуже. Или лучше. Билл пока не решил. Слишком красивый. Но не той безопасной, музейной красотой, которой любуются издалека и проходят мимо. Нет. Это была красота миража в пустыне - та, за которой идут, даже понимая, что она убьёт. Та, от которой не отворачиваются, даже когда знают, что это обман. Шёлк прилип к его коже от жары и пота. Тонкая ткань обрисовывала каждый мускул, каждую косточку, каждый изгиб - слишком подробно, слишком интимно, так, как может обрисовывать только мокрая ткань. На животе блестели песчинки - мелкие, золотистые, они осели прямо на коже, как пыльца, как драгоценная крошка. История о том, что он не пришёл сюда - он родился из этого песка. А глаза... Билл заметил это только сейчас. В зрачках Диппера двигалось что-то. Словно песчаная буря за тонкой стеклянной оболочкой. Медленные, ленивые вихри, которые поднимались и затихали, поднимались и затихали, в ритме его дыхания. - Подойди, - произнёс Билл негромко. Толпа затаила дыхание. Тысячи людей не дышали одновременно, и воздух стал ещё тяжелее, ещё гуще. Диппер улыбнулся глазами. Медленно пошёл вперёд. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Каждый шаг звучал как издёвка над чужим самообладанием. Как пощёчина всем тем, кто пытался сохранить спокойствие. Он остановился совсем близко. Настолько, что Билл почувствовал его запах - запах пустыни, который вдруг стал таким реальным, таким плотным, что его можно было пить. Тёплый песок. Мирра. Корица. И что-то ещё. Что-то сладкое. Опасно сладкое. Сладкое, как запретный плод, как первый поцелуй, как воспоминание о том, чего никогда не было. Диппер поднял окровавленное сердце чуть выше - на уровень груди Билла. - Для тебя, - тихо сказал он. Не «для вас». Для тебя. Будто они были здесь одни. Будто трибуны исчезли, будто мир исчез, будто остались только двое - он и Билл - и сердце, которое медленно, в последний раз бумкнуло и замерло. Билл смотрел не на сердце. На губы под полупрозрачным шёлком. Их контур угадывался под тканью - чёткий, красивый, чуть приоткрытый. На тонкие пальцы, перепачканные кровью. На капли, стекающие по запястью, исчезающие под браслетами. - Ты странное создание, - произнёс он наконец. Улыбка Диппера стала шире. Он не мог видеть его губ, но чувствовал - как чувствуют тепло, даже не прикасаясь. - А ты скучаешь слишком громко. Несколько человек на трибунах нервно выдохнули. Кто-то даже прижал руку к сердцу, будто пытался его успокоить. Никто не говорил с Биллом так. Никто. Потому что язык Билл вырывал за меньшее. Потому что на такое наказание было одно - вечная пытка, от которой не умирают, но хотят умереть каждую секунду. Но Билл вместо гнева почувствовал, как внутри что-то медленно, очень медленно, лениво просыпается. Интерес. Настоящий. Глубокий. Голодный. Диппер сделал ещё полшага ближе. Теперь между ними почти не осталось воздуха. Билл чувствовал жар его тела - жар живого, жар пустыни, жар того, кто только что пил кровь. Чувствовал, как бьётся его собственное - там, где должно было быть сердце, но никогда не было. - Ну? - тихо спросил Диппер. - Тебе понравился мой подарок? Билл опустил взгляд на сердце. Оно больше не билось. Мёртвый кусок плоти, который ещё минуту назад жил, любил (или не любил, какая разница), боялся, надеялся. Потом снова поднял глаза на Диппера. - Сердце - это не редкость. Диппер наклонил голову набок. Цепочки тихо звякнули. Песок под его ногами дрогнул. - Тогда почему ты всё ещё смотришь только на меня? Вопрос повис между ними. Тягучий. Тёплый. Опасный. Толпа вокруг будто исчезла окончательно. Был только этот запах корицы, только этот звон цепочек, только эти глаза - пустынные, глубокие, с дрожащим зрачком. Билл смотрел в карие глаза и понимал: этот мальчишка не просто танцевал. Он охотился. Медленно. Терпеливо. С наслаждением. Он танцевал так, чтобы нравиться. Чтобы его хотели. Чтобы им восхищались. Но охотился он только за одним. За Биллом. И хуже всего было то, что Билл позволял ему это. Более того - Билл наслаждался этим. - Ты хочешь ещё один бой? - спросил Билл Сайфер тихо. В его голосе уже не было скуки. Только напряжённое внимание. Опасное. Живое. Как у змеи перед броском. Диппер медленно улыбнулся под полупрозрачным шёлком. - А ты? Ветер вокруг них усилился. Песок лениво закручивался у ног Диппера, поднимался к его коленям, к бёдрам, обвивал талию, будто ждал команды. Колизей молчал. Тысячи людей наблюдали за ними так жадно, так напряжённо, так тихо, что слышен был только звон цепочек и дыхание. Билл спустился на арену. Толпа ахнула. Потому что Билл никогда не сражался сам. Ему не нужно было. Он был тем, ради кого сражались другие. Тем, кто смотрел. Тем, кто решал. Тем, кто бросал монету - жизнь или смерть. Но сейчас он шёл прямо к Дипперу, и золотые глаза светились чем-то почти хищным. Плащ волочился по песку, оставляя за ним тёмный, влажный след. - Ты играешь опасно, пустыня, - произнёс он, останавливаясь в трёх шагах. - А ты слишком давно не проигрывал, - мягко ответил Диппер. Он начал двигаться вокруг Билла. Медленно. Плавно. Как танец. Нет - как соблазнение, притворившееся боем. Его бёдра покачивались в том же ленивом ритме, но теперь в этом ритме появилось что-то новое. Вызов. Обещание. Угроза. Шёлк скользил по смуглой коже с влажным, почти неприличным звуком - шшшшш - при каждом повороте. Цепочки звенели тихо, почти музыкально - дзынь-дзынь-дзынь - и в этом звоне было что-то от колыбельной и что-то от похоронного марша. Каждый шаг Диппера был слишком близким. Слишком медленным. Слишком намеренным. Он обходил Билла слева, сзади, справа, снова спереди - и каждый раз, проходя мимо, почти касался его. Рукавом шёлка. Цепочкой. Дыханием. Запах корицы становился всё сильнее. Билл не двигался. Наблюдал. Ждал. А потом резко схватил Диппера за запястье. Толпа вскрикнула. Но Диппер лишь выдохнул тихий смешок - тёплый, с ленцой. Песок мгновенно обвил их ноги золотой дымкой, поднялся до колен, до бёдер, будто пытался привязать их друг к другу. - Наконец-то коснулся меня, - прошептал Диппер. Его запястье было горячим под пальцами Билла. Слишком горячим для человека. Пульс бился под кожей - быстрый, неровный, слишком быстрый, слишком неровный. Билл сжал сильнее. Кость хрустнула бы, будь на месте кости что-то нормальное. Но вместо хруста пальцы Билла утонули в горячем, податливом песке - на секунду, прежде чем Диппер снова стал твёрдым. - Думаешь, что контролируешь происходящее? Диппер поднял взгляд. И в карих зрачках дрогнуло что-то древнее. Что-то бесконечно голодное. Что-то такое, от чего Биллу стало одновременно холодно и жарко. - Нет, - сказал Диппер честно. - Я думаю, тебе нравится терять контроль. Эти слова ударили сильнее меча. Сильнее, чем любая рана, которую Билл получал за миллиарды лет. Они ударили туда, где у него ничего не было, но вдруг что-то появилось. Мелкое. Зудящее. Болезненное. Билл почувствовал это почти физически - как что-то внутри него дёрнулось, треснуло, сдвинулось с места. Он отпустил Диппера резко, будто обжёгся. Но тот уже кружил рядом снова. Плавный шаг. Изгиб талии. Шёлк опасно сполз по бедру - ещё на палец, ещё на два. Толпа задыхалась от одного его вида. Кто-то из женщин упал в обморок. Кто-то из мужчин выронил кубок и даже не заметил. А Диппер смотрел только на Билла. Только на него. - Посмотри вокруг, - тихо произнёс он. Билл не хотел. Но посмотрел. Тысячи глаз. Жадных. Пьяных. Они смотрели на Диппера так же, как он сам. Пожирали. Хотели. Мечтали обладать хоть частью того, что сейчас стояло перед ними. Им было плевать на Билла. Им было наплевать на хозяина Колизея, на бессмертное существо, которое держало их жизни в кулаке. Они хотели Диппера. Все. И впервые за столетия Билл почувствовал раздражение. Нет. Хуже. Ревность. Горячую, острую, как кинжал под рёбра. Ревность к тысячам смертных, которые смотрели на его добычу. Диппер заметил это мгновенно. Конечно заметил. Он подошёл ближе. Совсем близко. Так, что их дыхание смешалось. Так, что Билл видел каждую песчинку на его ресницах. Так, что капли крови на его пальцах отражали свет факелов. - Видишь? - прошептал он, и его губы почти касались уха Билла сквозь шёлк. - Они все хотят меня. Билл молчал. Потому что внутри уже начинало бурлить что-то слишком большое для человеческой формы. Что-то, что он не чувствовал миллиарды лет. Песок вокруг Диппера поднялся выше. Закружился золотой бурей. - Но я танцевал только для тебя. Билл резко схватил его за талию. Толпа взревела - но этот рёв был далёким, как шум прибоя за закрытой дверью. Тонкое тело прижалось к нему на мгновение - Билл почувствовал каждый изгиб, каждый позвонок, каждый удар чужого сердца (у него было сердце - Билл чувствовал, как оно бьётся) - и тут же рассыпалось песком. Золотая пыль скользнула сквозь пальцы. Смех Диппера прозвучал уже за спиной. Тёплый. Дразнящий. - Такой жадный... Билл обернулся. Глаза его уже светились слишком ярко. Нечеловечески. Золото в них потемнело, стало красным, почти чёрным. Арена дрожала. Камень под ногами начинал трескаться - тонкие паутинки расходились из-под сапог Билла, как круги на воде. Но Диппер не выглядел испуганным. Наоборот. Он выглядел восхищённым. Будто именно этого и ждал. Он снова приблизился. Медленно поднял руку. Окровавленными пальцами коснулся груди Билла - прямо там, где под рёбрами должно было быть сердце. И Билл понял страшную вещь: у него действительно что-то билось. Быстрее. Сильнее. Из-за этого существа. - Что ты такое?.. - выдохнул он. Впервые в его голосе не было ни властности, ни насмешки. Только изумление. И почти испуг. Диппер улыбнулся. Мягко. Почти нежно. - Твоё желание. Тишина натянулась между ними. Толпа не существовала. Время не существовало. Был только этот миг - тягучий, как мёд, как кровь, как последний вдох перед тем, как всё изменится навсегда. А потом Диппер приподнялся на носки - босые ноги утонули в песке - и приблизился к уху Билла. Его дыхание коснулось кожи. Тёплое. Сладкое. - Уничтожь Колизей, - прошептал он. - Для меня. Мир замер. На секунду. На вдох. Билл должен был рассмеяться. Должен был оттолкнуть его. Должен был приказать казнить наглеца. Но вместо этого он посмотрел в карие глаза - глубокие, как пустынная ночь, - и понял, что уже проиграл. Не в бою. Хуже. Он захотел. По-настоящему. Колизей содрогнулся. Сначала - едва заметно. Лёгкая дрожь, как от землетрясения далеко-далеко. Потом камень под ногами треснул с оглушительным грохотом. Паутина разрывов побежала во все стороны - к стенам, к трибунам, к трону. Толпа закричала, но крики утонули в рёве падающего камня. Билл даже не поднял руки. Реальность ломалась сама. Колонны разлетались в пыль - белую, горячую, она оседала на лицах людей, на их волосах, на их открытых ртах. Трибуны рушились вниз вместе с людьми - десятки, сотни, тысячи тел падали в золотую бездну, которая разверзлась под ними. Крики смешались с грохотом камня и золотой бурей песка. Небо почернело. Факелы вспыхнули белым огнём - последний раз осветили лица тех, кто ещё секунду назад был жив. А Билл продолжал смотреть только на Диппера. Будто весь мир вокруг перестал существовать. Будто ничего, кроме него, никогда не имело значения. - Ещё, - шепнул Диппер. И Билл уничтожил больше. Ложу правителя - ту, где он сидел минуту назад. Стены, которые стояли тысячу лет. Сам воздух - он стал тяжёлым, как свинец, а потом исчез, оставив только вакуум и боль. Люди исчезали в золотом свете тысячами. Они просто таяли - как воск, как снег на солнце, как сон при пробуждении. Колизей складывался внутрь себя, как умирающая звезда, как лист бумаги, который сжимают в кулаке. А Диппер смотрел на это с расширенными зрачками и тихо смеялся. Восторженно. Почти ласково. Потому что сейчас перед ним стоял не правитель. Не бессмертный. Не хозяин. А существо, добровольно отдавшее поводок в чужие руки. И Билл понял это тоже. Слишком поздно. Когда Диппер мягко коснулся его щеки окровавленными пальцами. Кровь оставила на скуле Билла тонкую алую полосу - она выглядела неправильно красиво на его бледной, вечно спокойной коже. - Вот теперь ты красивый, - прошептал он с улыбкой. Мир умирал красиво. Каменные стены Колизея складывались внутрь с оглушительным рёвом. Мрамор трескался, будто тонкое стекло, рассыпался на миллионы осколков, которые сверкали в свете умирающих факелов. Золотые балки плавились от жара невозможного света - текли вниз золотыми слезами, капали на песок, застывали уродливыми каплями. Люди кричали где-то далеко - так далеко, что эти звуки уже не казались настоящими. Будто они остались в другой реальности. В той, где были трибуны, вино, монеты, предвкушение смерти. А здесь были только двое. Билл Сайфер стоял среди рушащегося мира и смотрел на Диппера Пайнса так, словно впервые в жизни видел что-то живое. Что-то, способное заставить его чувствовать. И это было почти унизительно. Почти. Потому что унижение ещё никогда не ощущалось настолько хорошо. Диппер медленно убрал ладонь с его щеки. На коже Билла осталась кровь - тонкая алая полоса, отпечаток трёх пальцев. Она выглядела неправильно красиво на его лице - как клеймо, как поцелуй, как метка собственности. Диппер рассматривал её с откровенным удовольствием. - Ты даже не представляешь, как долго я хотел это увидеть, - тихо сказал он. Грохот вокруг становился всё сильнее. Песчаная буря поднималась к небу, закрывая солнце золотым маревом, делая день похожим на вечность, а вечность - на день. Но Билл не слышал ничего, кроме его голоса. - Что именно? - спросил он хрипло. Голос сел от напряжения, от желания, от того, что он не мог больше контролировать ничего - ни мир, ни себя, ни этот безумный, сладкий, тягучий момент. Диппер улыбнулся. И эта улыбка была хуже любого оружия. - Как кто-то вроде тебя ломается. Билл рассмеялся. Низко. Опасно. Только смех получился слишком рваным. Слишком живым. Слишком человеческим. - Ломаюсь? - он шагнул ближе - в золотую пыль, в ветер, в запах корицы. - Я только начал развлекаться. - М-м, - Диппер медленно отступил назад. Песок тут же подхватил его ноги мягкими волнами, обтекая щиколотки, как жидкое золото. - Тогда почему ты смотришь на меня так, будто я сейчас исчезну? Эти слова ударили прямо под рёбра. Потому что Билл действительно смотрел именно так. Жадно. Почти зло. Словно пытался удержать взглядом, вплавить в сетчатку, чтобы запомнить навсегда - каждую песчинку на ресницах, каждый звон цепочки, каждую линию смуглого тела под мокрым шёлком. Мир вокруг них продолжал рушиться. Огромная колонна упала где-то за спиной Билла, подняв облако раскалённой пыли. Земля содрогнулась. Диппер даже не вздрогнул. Он медленно кружил вокруг Билла, как раньше кружил вокруг гладиатора. Только теперь всё было иначе. Тогда он соблазнял. Сейчас - проверял. Насколько глубоко может войти под кожу. Насколько сильно бессмертное существо способно хотеть. Насколько далеко оно готово зайти, чтобы удержать то, что никогда не принадлежало ему. Шёлк на его бёдрах окончательно ослаб. Узел, который держался так долго - мучительно долго - медленно скользнул. Ткань сползла чуть ниже. Открыла ложбинку между ягодиц. Ещё немного - и упадёт. Билл проследил за этим движением мгновенно. И Диппер заметил. Конечно заметил. Его глаза довольно блеснули. - Вот оно, - почти мурлыкнул он. - Это лицо мне нравится больше. - Осторожнее. Голос Билла стал тише. Темнее. Воздух вокруг дрогнул - не от разрушения, а от чего-то более древнего. Песок взмыл вверх резче, образуя вокруг них золотой кокон, стену, за которой не было ничего - ни Колизея, ни смерти, ни времени. Но Диппер вместо страха лишь улыбнулся шире. - Или что? Он подошёл вплотную. Так близко, что Билл чувствовал тепло его кожи даже сквозь воздух - жаркое, почти обжигающее. Так близко, что звон цепочек стал громче, почти оглушающим. - Убьёшь меня? Шёпот. Мягкий. Тягучий. - После того, как сам только что уничтожил целый Колизей ради одного моего желания? Билл схватил его резко. Ладонь легла на талию - туда, где ткань почти не скрывала ничего. Кожа под пальцами была горячей, гладкой, с мелкими песчинками, которые впились в неё, как драгоценности. Крепко. Жадно. Будто наконец перестал притворяться. Песок вокруг них взорвался золотой бурей - такой плотной, что стало трудно дышать. Диппер тихо выдохнул. Не испуганно. Довольно. - А-а-а... - протянул он почти ласково. - Вот теперь честно. Билл притянул его ближе. Настолько близко, что между ними не осталось ничего. Ни воздуха. Ни пространства. Только жар их тел, только запах корицы и крови, только звон цепочек и бешеное биение сердца - его, Билла, которое вдруг нашлось, объявилось, застучало, как бешеное. - Ты играешь с вещами, которые тебя уничтожат, - произнёс он прямо в его губы. Шёлк отделял их - тонкая, предательская ткань, которая пахла жасмином. Диппер медленно поднял взгляд. И Билл снова увидел это. Не человека. Что-то древнее. Голодное. Бесконечное, как сама пустыня. - Разве? - шепнул Диппер. - Мне кажется, это я сейчас держу тебя за горло. И Билл понял: держит. Не физически. Хуже. Его словами. Взглядами. Тем, как он дрожащим светом отражается в золотых глазах Билла. Тем, как его бёдра покачиваются в опасной близости, как цепочки звенят на грани слышимости, как шёлк скользит по коже с влажным, неприличным звуком. Всю бесконечную жизнь Билл был тем, кто сводил других с ума. Кто дёргал за нити. Кто наблюдал. Кто ломал. Но сейчас - сейчас его самого изучали с жадным любопытством. Как редкого зверя. Как катастрофу. Как самую красивую игрушку, которая попадалась за миллиарды лет. Диппер медленно коснулся пальцами его груди снова - туда, где только что билось сердце. Слушая бешеный ритм под рёбрами. Улыбнулся. - Надо же, - тихо сказал он. - И правда есть сердце. Билл резко накрыл его руку своей. Сжал. Слишком сильно для человека - кости должны были хрустнуть. Но Диппер даже не поморщился. Только ближе придвинулся к нему, будто боль была ещё одной формой ласки. - Не смотри на меня так, - произнёс Билл. Голос его был низким, почти рыком. - Как? - Будто уже знаешь, чем всё закончится. Диппер замолчал. На секунду. Потом поднял руку - свободную - и медленно провёл пальцем по алой полосе крови на щеке Билла. Очень нежно. Очень медленно. Кончик пальца скользнул по коже, собирая кровь, размазывая её в тонкую линию. - Но я правда знаю, - прошептал он. - Ты сожжёшь для меня весь мир. И самое страшное было в том, что Билл уже хотел спросить: «А ты останешься, если я это сделаю?» Диппер услышал невысказанное. Потому что всегда слышал. Он склонил голову набок - совсем как змея перед броском. Песок под его босыми ступнями перестал быть просто песком. Он ластился к его щиколоткам, тек вверх по икрам тонкими струйками, превращаясь в украшения, в кружево золотой пыли на смуглой коже. - Ты боишься, что я уйду, - сказал он. Не спросил. Констатировал. Билл не ответил. Только пальцы на талии Диппера сжались ещё крепче. Если бы Диппер был смертным - кости бы уже хрустнули. Но он был продолжением пустыни, а пустыню нельзя сломать. Ей можно только поклоняться. - Посмотри на меня, - велел Диппер. И Билл посмотрел. В карие глаза. В чёрные зрачки, что расползлись на всю радужку. В бездну, которая не грозила уничтожением - она манила покоем. Тем самым, которого Билл никогда не знал. Тем самым, от которого бежал миллиарды лет, потому что покой для него означал конец. Но сейчас... Сейчас это ощущалось иначе. Как начало. - Ты уничтожил для меня Колизей, - голос Диппера струился, как мёд, смешанный с ядом скорпиона. Медленно, тягуче, смертельно сладко. - Ты убил их всех, потому что я попросил. Потому что тебе стало интересно, что я сделаю дальше. Он чуть отстранился - ровно настолько, чтобы Билл почувствовал потерю тепла. Всего на долю секунды. Но этого хватило, чтобы древний хаос рванулся следом, как привязанный. А Диппер уже улыбался. Мягко. Понимающе. И от этой улыбки хотелось то ли разрушить ещё один город, то ли упасть на колени. Возможно - одновременно. - Я не уйду, Билл, - произнёс он, и каждое слово падало, как капля расплавленного золота на обнажённые нервы. - Ты слишком интересный. Ты сжёг целый мир по щелчку пальцев. А теперь стоишь и дрожишь, потому что я стою слишком близко. Как я могу уйти от такого зрелища? Он поднял руку. Ту самую, что только что касалась крови на щеке Билла. И медленно, не сводя с него глаз, коснулся языком кончика пальца. Слизнул остаток крови. Билл выдохнул. Шумно. Сквозь зубы. - Ты чудовище, - сказал он без капли осуждения. - Нет, - Диппер покачал головой. - Я всего лишь твоё отражение. Ты создал миры, чтобы их ломать. Я создаю желания, чтобы их не удовлетворять. Мы оба питаемся недостижимым. Руины вокруг них остывали. Песчаная буря улеглась, оставив после себя идеально гладкий песок - будто саваном укрыли трупы тысяч зрителей. Солнце клонилось к закату, и свет стал густым, медным, почти осязаемым. Диппер стоял в этом свете абсолютно обнажённый - шёлк давно остался где-то под ногами, втоптанный в пепел. Побрякушки звякнули в последний раз и затихли. Теперь тишину нарушало только их дыхание. И далёкий, едва слышный звон - будто сама пустыня пела колыбельную. - Чего ты хочешь? - спросил Билл. Голос его был низким, почти рыком. Но в самой глубине пряталось что-то ещё. Что-то, похожее на надежду. На голод. На готовность. Диппер шагнул обратно в его объятия - легко, как песок просачивается сквозь пальцы, чтобы собраться вновь в ладони. Прижался всем телом. Горячий. Живой. Невозможный. - Я хочу, чтобы ты меня поцеловал, - прошептал он прямо в губы Билла. - По-настоящему. Не так, как целуют добычу. Как целуют то, без чего не могут дышать. Билл не стал ждать ни секунды. Он притянул Диппера к себе - медленно, почти мучительно, вкладывая в это движение всё, что копилось миллиарды лет одиночества. Их губы встретились не резко, а тягуче, как встречаются две волны в штиль, чтобы породить шторм. Шёлка больше не было - ткань упала, и Билл чувствовал под пальцами только горячую, гладкую кожу и песок, который налип на неё, как золотая пыльца. Поцелуй был глубоким. Влажным. Полным вкуса крови, песка и чего-то невыразимо сладкого, отчего мир за их спинами перестал существовать окончательно. Диппер выгнулся в его руках, запустив пальцы в светлые волосы, и ответил так, будто всю жизнь только и ждал этого мгновения. Его язык скользнул между губ Билла - тёплый, настойчивый, с привкусом корицы и той сладости, которая была хуже любого яда. Билл сжал его талию сильнее, прижимая к себе так, что между ними не осталось ни миллиметра. Золотые глаза его стали почти чёрными, зрачки расширились, поглотив радужку. Он целовал Диппера с той же жадностью, с какой тот пил кровь - голодно, бесконечно, будто хотел выпить его всего, без остатка. Когда они оторвались друг от друга, воздух вокруг кипел. Песок взмыл в небо золотым смерчем. Где-то далеко, на грани слышимости, рушились последние стены умирающего Колизея. - Обещаешь? - прошептал Диппер, касаясь губами уголка губ Билла. Его голос был хриплым, счастливым, почти пьяным. - Обещаешь, что не остановишься? - Обещаю, - выдохнул Билл хрипло, почти испуганно от того, как сильно хотел сдержать это слово. В его голосе впервые за вечность не было скуки. Только жар. Только обещание. Диппер улыбнулся. Отстранился ровно на миг - чтобы взглянуть в золотые глаза, полные голода и нежности. - Тогда танцуй со мной, Билл Сайфер. Он отступил на шаг, поднимая руки вверх. Песок послушно потёк к его телу, обвивая бёдра, запястья, шею - как послушный любовник, как вторая кожа, как украшение, достойное бога. - Вечно? - спросил Билл, и в его голосе прозвучала мольба - та самая, которую он никогда не произносил. - Вечно, - ответил Диппер, начиная свой танец заново. - Ты создашь новый мир. Я станцую на его заре. И ты снова его сожжёшь, когда я попрошу. И так будет всегда. Билл шагнул вперёд. В песок. В жар. В эту бесконечность, которая вдруг перестала быть пустой. Мир умирал красиво. Но рождалось что-то ещё более прекрасное.