Страницы иной жизни

— Итцуки, смотри внимательно, — Голос папы был ровным и спокойным. В нём не было ни крика, ни угроз, но эта сдержанная строгость давила сильнее любых приказов. Я знал: он относится к этому слишком серьёзно. Как и каждый житель в этой ужасной тьме. Это была моя первая охота за своим уникальным и постоянным телом. Ошибок быть не могло. Один неверный шаг, и я навсегда застряну в этом отвратительном пугающем теле своей расы. Если я упущу жертву, если не смогу принять то, что должен, её жизненную силу, её кровь, её душу, обратного пути не будет. Я чувствовал, как внутри меня шевелится страх, чуждый моей природе. Но вместе с ним поднималось и другое чувство, что было древнее, темнее, впитанное с самого рождения. Оно напоминало, кто я есть на самом деле. Моя природа жестока. Моя раса не знает пощады. Мы — хищники, созданные, чтобы забирать жизнь у всего живого. Я затаился в листве, в ночную пору. Я был слеп, но чувствовал каждого, кто находился рядом со мной. Мой папа давно научился быть человеком. До этого времени он всегда шёл на охоту и нёс туши своих жертв. К сожалению, это не помогало получить для себя тело. Я должен был лично вкусить первые капли крови. Я медленно, но верно подбирался к своей будущей жертве. Это был обычный человек… «Я… должен». Я прыгнул. Всё случилось быстрее, чем я успел осознать. Когти вошли в плоть. На удивлении мягко, почти ласково, словно та и ждала этого. Человек вскрикнул, но не громко, скорее, всхлипнул от неожиданности. Я полоснул его по плечу и груди, глубоко, до кости. Тёплая кровь хлынула мне на руки, и на мгновение во мне проснулось то самое, древнее, голодное… А потом я увидел его лицо. Он был молод. Совсем молод. Глаза широко распахнуты, губы дрожат, а с губ срывается одно единственное слово, которое он повторяет как молитву: — Рио… Рио, пожалуйста… Он звал не меня. Он звал кого-то, кто должен был быть рядом. Кто-то, кто не придёт. Кровь попавшая мне на лицо быстро попала на язык, помогая проявлять зрение. Я почти смог рассмотреть этого бедолагу целиком. Моя рука, занесённая для последнего удара, замерла в воздухе. «Я не могу». Я видел, как он сжимается, как закрывает лицо ладонями, весь в своей крови, весь в своих царапинах, и мне вдруг стало так тошно, так мерзко от самой себя. От того, кто я есть. — Итцуки, — Шёпот раздался прямо над ухом. Папа. Он был здесь. Наблюдал. — Почему ты остановился? — Папа, он… — Я не мог подобрать слов. — Он кого-то ждал. Тишина длилась всего секунду. Потом папа мягко, почти нежно отодвинул меня в сторону. — Ты сделал достаточно. Ты ранил. Ты вкусил первый страх и кровь. Теперь я закончу, — Голос его был спокоен, как у человека, который делает это в тысячный раз. — Смотри. Не отворачивайся. Я не успел ничего ответить. Одно движение и человек обмяк. Быстро. Почти безболезненно. Папа умел это делать. Он всегда умел. — Иди сюда, — Позвал он, всё ещё придерживая тело за волосы. — Кровь ещё тёплая. Впитывай. Начинай с малого. Я опустился на колени рядом с ним. Губы коснулись раны, которую нанёс я сам. На вкус кровь пахла страхом и надеждой, которая не сбылась. — А повелитель? — Прошептал я между глотками. — Он ведь не должен… — Повелитель не наблюдает, — Тихо ответил папа, и в его голосе впервые прозвучало что-то тёплое, почти человеческое. Почти, как голос этой жертвы. — Он смотрит лишь на результат. А результат есть. Ты ранил. Ты охотился. Я лишь помог доделать. Никто не узнает, сынок. Я впитывал. Кровь текла по подбородку, по рукам, смешивалась с моими слезами, которых я сам не заметил. — Но я… я сжалился, — Выдавил я. — П… Повелитель будет недоволен… Я… не такой… к-как все… Папа молчал несколько секунд. Потом погладил меня по голове свободной рукой — той, что не была в крови. — Монстры не плачут над жертвой, Итцуки. — Он вздохнул. — А ты плачешь. И это… это хорошо. Мы не обязаны быть такими, какими нас хотят видеть наши тела. Запомни это. Я поднял на него мокрые глаза. Жертва больше не дышала. А я, наоборот, впервые за эту ночь почувствовал, что жив. По-настоящему. — А теперь вставай, — Папа помог мне подняться. — Утри слёзы. Нам нужно идти, пока повелитель не хватился. Он улыбнулся уголком губ, той улыбкой, которую никто никогда не видел. Только я. И мы пошли прочь, оставляя тело в сырой листве. Рука папы лежала на моём плече до боли такая родная. — Ты справился, — Сказал он, когда лес поглотил нас целиком. — Хорошая первая охота. Ты умница. Я кивнул. Кровь на губах уже начала превращаться во что-то новое. Моё тело менялось. Моё будущее начиналось. Но глубоко внутри, там, где никто не увидит, я поклялся себе: я выживу, но не стану таким, как они. Даже если для этого придётся врать самому императору. Кстати, о нём. Синъя Куроно — император нашего народа. Он всеми любим, пока даёт возможность нарушать высшее ветто. «Не трогать людей не на своей территории». Слишком жестоко, но никто не следит за этим. А ещё… он мой отец. Кровь на губах уже начала остывать. Горький привкус металла смешивался с чем-то другим, с тошнотворным осознанием того, что только что произошло. Я стоял на коленях в тёплой ещё луже, смотрел на свои руки, и не узнавал их. Не потому, что они менялись. А потому, что они были в крови. В его крови. Того, кто звал некого «Рио». Я закрыл глаза, но это не помогло. Потому что теперь я видел не внешним зрением. Я видел внутренним — тем, которое не отключить, не зажмурить. Там, в темноте моих век, всё ещё стоял он. Молодой. Испуганный. С надеждой, которая умирала медленнее, чем тело. «Рио… Рио, пожалуйста…» Я не должен был слышать его голос. Я не должен был запоминать его лицо. Но я запомнил. Каждую чёрточку. Каждый вздох. Каждую дрожь его губ, когда он понял, что никто не придёт. «Никто не пришёл. Пришёл я». С этой мыслью было тяжелее всего. Потому что я знал: где-то там, в деревне, в мире живых, его ждут. Может быть, этот самый Рио. Может быть, мать. Может быть, тот, кто любит его, кто положит руку на плечо и спросит: «Как прошёл день?» День прошёл плохо. Его день закончился здесь, в листве, под моими когтями. Под ладонями моего папы, который добил то, что я не смог добить сам. И я впитал его кровь. Я впитал его жизнь. А значит, я теперь буду носить его в себе вечно. Частичку того, кого убил. “Это честно”, — Подумал я, поднимаясь на негнущихся ногах. — “Я забрал его будущее. Теперь он будет моим прошлым.” Но легче от этого не стало. Когда моё тело, тёмное, хищное, стало перевоплощаться в человеческое, обретая черты, которые мне казались неуклюжими, я стал осматривать себя. Руки и ноги не были похожи на когти. Более аккуратные, почти хрупкие. Я медленно повёл рукой, изучая нечто новое, какое-то непривычное движение. Кожа была гладкой. Нежной. Слишком человеческой для того, кто только что рвал плоть зубами. Повелитель подошёл ко мне, аккуратно взяв меня за руку. Я вздрогнул, не от страха, от неожиданности. Его пальцы были холодными, как всегда. Но в этом холоде было что-то… знакомое. Родное. Даже если сам император никогда не позволял себе тепла. — Дитя моё, вижу, охота удалась на славу. Как себя чувствуешь? — Голова… кругом, — Я поджал губы, держась за Синъю. Отец был холодным, но забота чувствовалась. Я видел его, он был в виде человека. Глубокие синие глаза наблюдали за мной, моей неуклюжестью. В них не было одобрения. Не было гордости. Было только спокойное, внимательное изучение, как учёный смотрит на новый образец. Но может быть, это и есть его любовь. Холодная. Тихая. Невыносимая. — Пройдёт, дитя, — Повелитель медленно кивнул, одобряя мою трансформацию в человека. — Пойдём, отдохнёшь. Я кивнул. И мы пошли. По пути я молчал. Папа, тот, другой, который добил жертву, остался где-то позади, чтобы замести следы. Он не сказал мне ни слова, когда мы расставались. Только посмотрел. Тот самый взгляд, который я не умел расшифровать. «Ты справился», — Сказал он тогда, в лесу. Справился ли? Или просто не сломался? Между этими словами огромная разница.

***

Вечер опустился на землю внезапно, как удар. Солнце просто устало держаться и ушло за горизонт, оставив после себя багровый след, такой же, как кровь на моих руках, что я смыл в ближайшей реке по пути. Все в доме аку, которые собрались сегодня, чтобы отметить мою успешную охоту, пили, смеялись, обсуждали свои дела. Их голоса доносились из большой комнаты приглушённым гулом. Кто-то хлопал меня по плечу, поздравлял, говорил что-то вроде «теперь ты наш» и «добро пожаловать в мир взрослых». Дом был дворцом повелителя Синъи. Здесь жил я и мой папа, наложник повелителя. Один из тех, кто смог создать жизнь, то есть моя. То, что должен буду сделать я, когда стану взрослее… и перестану мысленно плакать по своей жертве. Я улыбался. Кивал. Благодарил. И ненавидел каждую секунду. Потому что внутри меня всё ещё стоял тот парень. Он не уходил. Он просто затих, наблюдая из темноты, как я притворяюсь одним из них. И в какой-то момент я понял: я должен что-то сделать. Хоть что-то. Не для него, он уже мёртв. Ему всё равно. Для себя. Когда гости разгорячились вином и перестали замечать, кто где, я выскользнул из дома. Бесшумно. Как учили. Как умеют только аку. В руке я сжимал то, что всю дорогу до дома прятал в кармане. Украшения, которые снял с жертвы. Не все. Только мелкие. Кольцо на мизинце. Тонкую цепочку с кулоном в виде птицы. И странную заколку, которой он закалывал чёлку, простую металлическую полоску с потускневшим камнем. «Они ему больше не нужны», — Сказал я себе тогда, когда пальцы сами потянулись к ним. — «А мне нужно помнить». Помнить, что я не просто монстр. Помнить, что у того, кого я убил, была своя жизнь. Свои мечты. Лес встретил меня тишиной. Совсем другой, чем ночью. Теперь я видел, по-настоящему видел, человеческими глазами, каждую ветку, каждый лист, каждый куст. И я безошибочно нашёл то место. Земля там уже была вскопана. Импровизированная могилка, о которой никто не догадается, ни папа, ни повелитель. Я опустился на колени. — Прости, — Прошептал я в тишину. — Я не знаю, как тебя зовут. Не знаю, кем ты был. Не знаю, ждёт ли тебя кто-то там, наверху. — Мои пальцы сжали кольцо. — Но я запомню. Обещаю. Я начал украшать. Аккуратно, словно это была самая важная работа в моей жизни, я втыкал в рыхлую землю веточки, обматывал их травинками, разглаживал руками холмик. Кольцо я надел на самую тонкую ветку, пусть блестит при луне, если кто-то пройдёт мимо. Цепочку развесил на ближайшем кусте, прямо над могилой, чтобы позвякивала от ветра, как колокольчик. Заколку вложил в развилку ветвей, словно маленький памятный знак. И когда я закончил, когда посмотрел на то, что получилось, мне показалось, что стало чуть легче. Не намного. Не настолько, чтобы забыть. Но достаточно, чтобы сделать следующий вдох. — Ты не один, — Сказал я тихо. — Даже здесь. Даже сейчас. Я тебя не брошу. Луна выглянула из-за облаков, и могила засветилась серебром. Украшения блеснули — жалкое, дикарское убранство для того, кто заслуживал настоящих похорон. Но это всё, что я мог. — Просто… н-надо… нам… прости, — Прошептал я уже совсем тихо, почти не размыкая губ. — Мой принц. — Голос раздался где-то недалеко, мягкий, но настойчивый. Я узнал его сразу. Это была правая рука моего отца, Ватанабэ Хэроу. Он был слугой, а также моим няней, пока отец и папа были заняты делами, недоступными моему пониманию. — Что вы тут делаете? Мы вас обыскались. В его голосе не было тревоги. Только вежливое, почтительное недоумение, такая интонация, которую он использовал, когда заставал меня за чем-то, чего я не должен был делать. Никогда в ней не было упрёка. Только вопрос. Только ожидание ответа, который я, как принц, имел право не давать. И всё равно сердце моё пропустило удар. — П-Простите, уже иду, — Сказал я, быстро поднимаясь с колен. Земля под ногами была влажной, и на брюках остались тёмные пятна, улика, которую я не мог скрыть. Инстинктивно я сделал шаг назад. Нет, в сторону. Так, чтобы моё тело оказалось между Хэроу и тем, что я только что создал. Чтобы он не увидел. Чтобы никто не увидел. Веточки с кольцом. Цепочку на кусте. Заколку в развилке. Мою маленькую, тайную, такую человеческую могилку. «Не смотри туда», — Мысленно молил я. — «Пожалуйста. Только не туда». Хэроу замер. Он стоял на границе света и тьмы, луна освещала его лицо ровно наполовину. Другая половина тонула в тени, и от этого его лицо казалось вырезанным из дерева: спокойное, непроницаемое, древнее. Я никогда не умел читать его выражение. В этом было что-то пугающее. И одновременно, обнадёживающее. Потому что если он не показывал эмоций, значит, он ещё не решил, что с ними делать. Тишина растянулась в целую вечность.Хэроу смотрел на меня. Прямо в глаза. Своими тёмными, глубокими глазами, в которых отражалось небо без единой звезды. Я выдержал его взгляд, и в тот же момент понял, что он смотрит не на меня. Сквозь меня. За меня. Я почувствовал, как его взгляд скользнул выше моего плеча, туда, где за моей спиной темнели очертания кустов, где ветер покачивал тонкую цепочку, и она издавала едва слышный звон. Самый тихий звук во всём этом лесу. Самый предательский. Мои руки вспотели. Пальцы сами собой сжались в кулаки от паники, от беспомощности, от желания развернуться и загородить собой всё, что я там нагородил. Спрятать. Уничтожить. Да хоть зубами вырвать каждую травинку, лишь бы он не доложил отцу. «Доложит», — Пронеслось в голове. — «Он всегда докладывает. Он обязан. Я принц, но даже принцы не имеют тайн от императора». Я вдруг остро, до боли в груди, осознал, что сейчас произойдёт. Хэроу шагнёт вперёд, раздвинет кусты, увидит кольцо, заколку, свежую землю, и поймёт всё. Поймёт, что я, сын императора, наследник величайшего народа аку, заплакал над могилой того, кого сам убил. Что я украл украшения у жертвы не ради наживы, а ради… чего? Тоски? Воспоминания? Жалости? Слабости. Хуже смерти. Хуже проклятия. Для такого, как я. — Хэроу-сан, я… — Начал я, но голос предательски сел. Словно кто-то сжал горло ледяными пальцами. Он моргнул. Один раз. Медленно. Так, как делают люди, когда хотят сбросить наваждение. И в этот момент я понял: он всё видел. Всё. От первого до последнего. Цепочку на ветке. Кольцо, поблёскивающее в лунном свете. И даже, может быть, влажные дорожки на моих щеках, которые я не успел вытереть. Я приготовился к худшему. К тому, что он сейчас позовёт стражу. Или просто возьмёт меня за руку и уведёт молча, а завтра утром император будет смотреть на меня своими синими глазами, в которых вместо холода появится презрение. «Ты слаб», — Скажет он. — «Ты недостоин». Но Хэроу молчал. Он просто стоял и смотрел. Не на могилу. На меня. И в его взгляде не было ни гнева, ни отвращения, ни даже того сочувствия, которое я ненавидел больше всего, потому что оно всегда было лицемерным. Там было что-то другое. Что-то, чего я не мог назвать. Понимание? Прошло ещё несколько секунд. Луна сдвинулась за облако, и лес потемнел сразу на несколько тонов. Стало трудно различать лица. И в этой темноте Хэроу сделал то, чего я от него совсем не ожидал. Он шагнул ко мне. Один шаг. Второй. Я замер. Он протянул руку, и я внутренне сжался, готовясь к удару, к хватке, к тому, что меня сейчас потащат к отцу, как нашкодившего щенка. Но его ладонь легла на моё плечо мягко. Почти невесомо. Так, как кладут руку на плечо уставшему ребёнку, когда хотят сказать: «Всё хорошо. Идём домой». — Пойдёмте, принц, — Тихо сказал Хэроу. Голос его звучал ровно, как всегда. Но в этой ровности не было льда. Она была похожа на спокойную воду, глубокую, но прозрачную. — Уже поздно. Ваш папа будет беспокоиться. И император тоже. Я поднял на него глаза. В темноте я не видел его лица, но почему-то мне показалось, что он улыбнулся. Едва заметно. Только уголками губ. Только для меня. — Но… вы же… — Слова застревали в горле, как рыбьи кости. — Вы видели. Вы должны… — Я ничего не видел, принц, — Перебил он меня. Спокойно. Твёрдо. Так, что не оставалось сомнений: он повторит это снова, если понадобится. И снова. И снова. — Кроме того, что вы заблудились в лесу, любуясь луной. А когда юный принц любуется луной, никто не имеет права мешать его уединению. Он сжал моё плечо чуть сильнее, на секунду, чтобы я понял. А потом разжал пальцы и взял меня за руку. Рука у него была тёплая. Удивительно тёплая для того, кто был аку. — Идёмте, — Повторил он. И повёл меня прочь. Я не обернулся. Я не посмел. Но краем слуха, уже делая первый шаг к выходу из леса, я услышал, как ветер снова качнул цепочку, и она тихонько зазвенела, прощаясь со мной до следующей ночи. Мы шли молча. Хэроу не задавал вопросов. Не требовал объяснений. Не читал нотаций. Он просто вёл меня за руку, как в детстве, когда я был совсем маленьким и боялся темноты. Тогда я не понимал, почему он всегда приходит так вовремя. Теперь я начал догадываться. Может быть, он всегда знал. Может быть, он видел таких, как я, не в первый раз. Когда мы вышли из леса и на горизонте показались огни дворца, Хэроу вдруг остановился. Я тоже замер. — Принц, — Сказал он, не глядя на меня. Он смотрел куда-то вперёд, на свет, на окна, за которыми гуляли, пили и смеялись аку. — То, что вы сделали там… — Он замолчал на мгновение, подбирая слова. — Это не слабость. Я вздрогнул. — Это человечность, — Закончил он тихо. — Вы отдали дань уважения тому, кого забрали. Это больше, чем делают многие из нас. — Он наконец повернулся ко мне, и в свете дальних окон его лицо показалось мне почти печальным. — Не позволяйте никому, даже себе, убедить вас, что это неправильно. В его глазах мелькнуло что-то. Тень воспоминания. Или может быть, боль. Он быстро моргнул, и это выражение исчезло, словно его и не было. Снова передо мной стоял идеальный слуга — бесстрастный, вышколенный, надёжный. — Однако, — Добавил он уже своим обычным тоном, возвращаясь к роли, — Я бы советовал в следующий раз быть осторожнее. Не все в этом доме смотрят только на луну. Он отпустил мою руку и сделал шаг вперёд, пропуская меня к дверям. — Ваша комната готова, принц. Желаете, я прикажу подать чай? Я покачал головой. Я всё ещё не мог говорить, в горле стоял ком, который никак не проходил. — Тогда спокойной ночи, — Сказал Хэроу и низко поклонился, так низко, как кланяются только императору. Я сделал шаг. Второй. Двери дворца распахнулись передо мной, и меня окутал свет, шум, голоса, вся эта чужая, шумная, страшная жизнь, в которой мне предстояло теперь существовать. Но в груди у меня было тепло. Потому что я знал: где-то там, среди кустов, в развилке ветвей, блестит под луной простая заколка с потускневшим камнем. Кто-то держит мою тайну. И один аку во всём этом мире, может быть, единственный, не считает меня монстром. Или считает, но всё равно смотрит с пониманием. Этой ночью я уснул не сразу. Долго смотрел в потолок, прислушиваясь к своему новому телу, к новому сердцу, которое билось ровно и совершенно нечеловечески правильно. И думал. О том парне. О его «Рио». О Хэроу, который ничего не сказал отцу. О том, сколько ещё тайн мне предстоит хранить, чтобы остаться собой в мире, где быть собой — самое страшное преступление. А где-то в лесу, в импровизированной могиле на вскопанной земле, тихо звенела на ветру цепочка, и кольцо на ветке отражало свет далёкой луны. Маленький памятник тому, кто не успел попрощаться. Но за него это сделал я.