Call Me by Your Name

Лос-Анджелес в январе был слишком жарким, совершенно непривычным для человека, всю жизнь прожившего на севере, и воспринимающего промозглость и пронзительность питерских погод как данность. Петя до сих пор не привык к этому обилию солнца зимой и его яркости, будто выкрученной на полную, как если бы кто‑то двадцать четыре на семь держал над городом софтбокс. Свет ложился на панорамные стеклянные фасады в окружении множества пальм, обволакивая идеально вычищенные машины, что почти наверняка принадлежат каким-то местным предпринимателям со столь привычной для американца белоснежной улыбкой и одинаково расслабленным лицом, не отягощенным проблемами, не решаемыми финансово. В этом городе, казалось, даже воздух имеет свой особый ценник. Ему же иногда по-человечески хотелось снега. Нормального холода. Чтобы проснуться однажды и увидеть за окном тяжелое серое небо, услышать запах мокрых перчаток после тренировки и голос тренера где-то через каток. Всё, что стало для него теперь синонимом лимба — той жизни, которую он помнил, и всего того, что имел сейчас, почти чужого. Петя стоял у окна их спальни, глядя на зелень голливудских холмов и каскады бассейнов внизу. В свои двадцать пять он должен был находиться на пике формы, возможно, тренировать или выступать в шоу по всему миру, но вместо этого он выбрал любовь и теперь находился здесь, в квартире любимого человека, где последнее время все чаще чувствовал себя кем-то вроде красивого приложения к чужой жизни, а не желанным гостем. Что-то мягкое ткнулось ему в голую щиколотку. Миу-Миу. Кошка требовательно потёрлась о ногу, возвращая его в реальность, и Петя машинально наклонился, погладив её между ушами. Он плохо спал уже вторую неделю.                            Под воротом растянутой домашней футболки темнел свежий след укуса. Вчера Илья снова приревновал его — к какому-то французскому танцору из ледового шоу, с которым Петя слишком долго разговаривал после выступления. Как сначала всё казалось в порядке, и он был обходителен и приветлив со всеми. Потом зато молчал с ним всю дорогу домой. Ну а ночью, уже в ванной, прижал Петю к холодной плитке и тихо так, ласково поинтересовался, зачем тот постоянно провоцирует его. Петя тогда ничего не ответил. Он давно понял, что молчание иногда безопаснее любых объяснений. Хотя помогало это далеко не всегда. Его размышления прервал вибрирующий на столе телефон. Экран высветил «Мама». Гуменник прикрыл глаза. На секунду захотелось не брать трубку вообще, потому что после каждого разговора с домом всегда становилось хуже — будто кто-то насильно сталкивал друг с другом две его жизни, которые уже давно перестали существовать в одной реальности, но он все-таки ответил. — Да, мам. — Петенька, ты только проснулся? У нас уже поздно, но я ненадолго… — Уже день почти. — Господи, совсем запуталась с этими вашими переездами и американскими поясами. На заднем плане что-то грохнуло, хлопнула дверь, и Петя сразу слишком ясно представил родительскую кухню: старый чайник, потертый стол, икону в углу. Он почувствовал, как сжалось горло, и его хватило лишь на тихое: — Как папа? — Давление опять. Но держится. Тут сейчас вообще... сам понимаешь. Он понимал. Слишком хорошо. Последние месяцы Россия сыпалась на его глазах. Очередные ограничения, закрытые счета, новые уголовные дела и бесконечная истерика в новостях о «врагах государства» и необходимости изоляции. Федерация фигурного катания существовала словно в параллельной реальности — денег не было, международных стартов тоже. Иногда Пете казалось, что его прошлая жизнь просто закончилась. Без финальной точки. — Ты бы хоть писал почаще, — тихо сказала мама. — Мы ведь переживаем. Он невесело усмехнулся. Писать. Как будто дело было только в этом. Как объяснить ей, что его жизнь давно превратилась в бесконечную череду льда, рекламных мероприятий, ужинов со спонсорами, и конечно самого Ильи и его окружения как константы, постоянным ощущением присмотра и навязанного с ним чувства собственного бессилия, в котором он постепенно терял даже бытовую самостоятельность? Ведь она не знала, что её русский сын в Америке не имеет пока даже собственного счета в банке — большинство контрактов проходили через самого Малинина или их общего агента, Ари Закаряна. Даже документы и визовые вопросы решались не им самим, а через нужных рекомендованных своих людей, как называл это сам Илья. — Я занят был. — С Ильей все хорошо? Он замолчал кажется слишком надолго. — Все нормально, — наконец сказал он. — У него сейчас соревновательный сезон в разгаре. Но мама, кажется, все-равно уловила что-то в его голосе. — Петя... В этот момент щёлкнул замок входной двери, и Петя сразу поднял голову. Илья вернулся раньше, чем он ожидал. — Петь? Ты меня вообще слушаешь? — донёсся из телефона обеспокоенный голос матери. —Да, мам, прости. Он устало провёл ладонью по лицу. Снаружи уже давно отмерял часы ленивый калифорнийский полдень со своим густо растекающимся по спальне солнцем.Из прихожей послышался приглушённый голос Ильи — негромкий ровный разговор на английском, вероятно с менеджером или кем-то из федерации. Спокойный и собранный, именно так он обычно разговаривал с теми, чье расположение могло оказаться полезным и кого он стремился очаровать. Илья вообще удивительно хорошо чувствовал чужие ожидания и почти инстинктивно подстраивался под них, оставаясь при этом самим собой — слишком красивым и талантливым, абсолютно уверенным в том, что мир в конечном итоге всё равно повернётся к нему лицом. И зачастую так и происходило. Шаги приблизились, и в дверном проёме наконец появился он сам — после льда, тренировок и каких-то бесконечных встреч, составлявших теперь его обычный день. На нем были темные тренировочные штаны и легкая футболка, подчеркивающая обманчиво хрупкую, выточенную нагрузками фигуру. Ниже его, с этими своими светлыми растрёпанными волосами и почти мальчишеской внешностью, он выглядел слишком молодо для человека, которого спортивные каналы уже называли лицом американского фигурного катания. Красивый настолько, что не отвести глаз. Вот Петя и сейчас невольно задержал взгляд. Камеры действительно любили Илью. Любили этот открытый взгляд, лёгкую улыбку, невозможную технику на льду, ощущение постоянной внутренней уверенности, будто весь мир с детства существовал для того, чтобы однажды признать его лучшим. Малинин, однако, вошел не сразу. Остановился у двери, всё ещё держа телефон у уха, и несколько секунд просто смотрел на Петю через комнату — внимательно, спокойно, изучающе, будто пытался понять его настроение ещё до первого сказанного слова. Лишь коротко кивнул ему вместо приветствия и обратился к кому-то на том конце провода. — I’ll call you later, okay? — бросил он мягко и отключился. При появлении хозяина, Миу-Миу тут же грациозно направилась с кровати к нему под ноги, требовательно мяукнув, и Илья машинально подхватил кошку на руки, поглаживая её вдоль спины всё тем же отточенным, расслабленным движением, наконец уделяя внимание своей любимице, а потом снова поднял взгляд на Петю. Обращенная к нему в этот раз улыбка была несоизмеримо теплее полученной ранее. — Давай позже. Я перезвоню. Гуменник сбросил вызов. Илья наконец вошёл в спальню полностью — бесшумно, мягко ступая по ковру. От него пахло улицей, дорогим парфюмом и холодом ледовой арены, который будто въедался в кожу даже здесь, в вечном калифорнийском тепле. Подойдя ближе, он наклонился и коротко поцеловал Петю куда-то в висок, ненадолго задерживаясь в его волосах. — Доброе утро, sunshine. С кем болтал? Илья говорил на смеси английского и русского, причем русский всё ещё оставался немного ломаным, угловатым, несмотря на пару лет рядом с Петей бок-о-бок, и от этого некоторые фразы звучали особенно резко. — С мамой. Она благодарила за деньги. — Oh, that’s sweet. Family is important, — Илья уткнулся носом ему в шею, медленно втягивая запах кожи, как делал всегда после долгих тренировок или поездок, будто проверяя — здесь ли ещё Петя, рядом ли. Его пальцы лениво скользнули по талии поверх тонкой ткани футболки, останавливаясь на бедре. Миу-Миу недовольно мяукнула у него под локтем, требуя обратно внимания, и Илья коротко фыркнул, не отрываясь от Пети. Наверняка, со стороны сейчас они являли красивую образцово-домашнюю картинку. Как жизнь пары, у которой давно всё устоялось: общая квартира, домашние животные, и привычка касаться друг друга между делом, не задумываясь. Иногда Пете самому становилось странно от того, насколько естественно Илья вписался в его жизнь и стал новым смыслом: их любовная история, отношения с парнем, первые серьезные отношения. — М-м. — Ты опять не спал нормально? — негромко спросил Илья спустя пару секунд, всё ещё деля с ним одно пространство. Петя неопределённо пожал плечами. Тогда Илья чуть отстранился, внимательно посмотрел ему в лицо и неожиданно провёл большим пальцем под глазами, стирая невидимую усталость. Так, словно между ними не существовало ни вчерашней сцены в ванной, ни этой непонятной Пете ревности, ведь у них уже были разговоры насчет этого еще в самом начале, где они, как ему казалось тогда, оба одинаково смотрели на концепт доверия в отношениях. Иногда Пете казалось, что Илья искренне умеет вытеснять неприятные моменты сразу после вспышек злости. Или просто не считает их достаточно важными. — Ты выглядел грустным, — тихо заметил Илья. Петя отвёл взгляд к окну. — Просто задумался. — About parents? Тот пожал плечами вместо ответа. Несколько секунд Илья молчал, продолжая рассматривать его слишком внимательно, будто пытался сопоставить выражение лица Пети с какими-то собственными выводами. Он вообще замечал всё. Настроение. Интонации. Чужую отстранённость. Особенно если дело касалось самого Пети. И именно поэтому рядом с ним становилось тяжело держать при себе даже самые простые вещи, а в такие моменты, как сейчас, это ощущалось особо остро. — Ты сейчас такой quiet...тихий, — произнёс Илья наконец. Пока не претензия. Скорее, наблюдение со стороны. Но Петя слишком хорошо знал, как быстро подобные разговоры могут свернуть не туда. — Это нормально, Илья. — I know. Тот кивнул и осторожно положил Миу-Миу обратно на кровать. Кошка тут же свернулась клубком среди смятого пледа, потеряв к людям всякий интерес. Илья же остался стоять рядом, не вплотную, как ещё минуту назад, но все еще слишком близко, словно отмеряя безопасную дистанцию, без давления, как если бы с желанием успокоить. И именно это почему-то раздражало сильнее. — Ты скучаешь по России? — спросил он вдруг. Прозвучало ровно, но Петя всё равно почувствовал знакомое внутреннее напряжение, потому что знал: при разговоре о старом доме дело никогда не ограничивалось одним вопросом. — Иногда. — Even now? Петя медленно вздохнул. За стеклом всё так же неподвижно стояли пальмы и ослепительно белели соседние дома — идеальная картинка, в которую он до сих пор так и не смог вписаться полностью. — Там остался мой дом. — Остался, — тут же заметил Илья, чуть склонив голову набок. — Past tense. Пете стало обидно, и он наконец повернулся к нему. — Не начинай. — Чего начинать, Петруш? Это ты скучаешь по тем местам каждый раз после разговоров с ними. — фыркнул он. — Every time the same thing. — Просто иногда мне кажется, что ты до сих пор живёшь так, будто это всё временно и однажды закончится, — Илья произнёс это буднично, но взгляд его при этом был цепким, внимательным, будто он уже заранее просчитывал реакцию, в каком месте Петя сейчас дрогнет или отведёт глаза, выдавая, что на самом деле думает, пытаясь скрыть от него. — А разве нет? Вопрос вырвался раньше, чем Петя успел подумать, и тишина после него стала ощутимой почти физически. Что-то в лице Ильи едва заметно изменилось. Не резко. Просто исчезла лёгкость, тот привычный мягкий изгиб губ, с которым он ещё минуту назад стоял рядом, касался его, а сейчас будто весь подобрался. — Что именно временно? — спросил он тише. Вот так это обычно и происходило. Не резко с криком, но разговор сам словно незаметно соскальзывал куда-то не туда. Резким, немного нервным жестом Петя заправил мешающую прядь волос. Видит бог, он не хотел их ссоры. Тем более после бессонной ночи и разговора с матерью, который всё ещё неприятно оседал внутри, но рядом с Ильёй любой разговор иногда напоминал движение по тонкому льду: сначала всё кажется спокойным, а потом под ногами внезапно идёт трещина. — Я не про нас вообще. — Sure. Короткое английское слово неприятно резануло слух. Илья отвёл взгляд, медленно облизнув губы, будто беря себя в руки, а потом подошёл к тумбе возле кровати, и достал оттуда плотный белый конверт с золотым тиснением. — Сегодня вечером ужин ISU, — произнёс он уже ровнее. — Нас пригласили. Петя машинально посмотрел на карточку в его руках. «Plus one». Всего два слова, от которых конкретно сейчас стало неприятно. — Я не хочу идти. Илья чуть приподнял брови. — Почему? — прозвучало чуть жёстче. Обычно в такие моменты Петя сдавал назад первым. Не потому, что считал себя неправым — скорее оттого, что в их паре именно он чаще оставался тем человеком, который удерживал разговоры от окончательного скатывания в скандал. Илья вспыхивал мгновенно, упрямо, почти по-детски, легко заводясь из-за вещей, которые самому Пете могли казаться незначительными, и не умея вовремя остановиться, если что-то задевало его или шло вразрез его желаний, и потому Гуменник, как более рациональный и взвешенный в их паре, со временем привык уступать в мелочах раньше, чем конфликт успевал разрастись, ведь гораздо проще сгладить углы, чем иметь испорченный вечер в результате конфликта. Где-то промолчать. Где-то — перевести тему. Иногда ему казалось, что взрослеть внутри этих отношений приходилось в основном ему одному. Но сегодня что-то в этой привычной давно выстроенной схеме впервые дало сбой. Наверное, не из-за звонка даже вовсе и неаккуратно брошенных слов Ильи, просто в какой-то момент накопившегося раздражения становится слишком много, сколько ни пытайся быть понимающим для всех сторон сразу. — Потому что мне всё надоело. — Что именно? Скажи хоть раз прямо.                      Петя коротко усмехнулся, но невесело. — То, как ты решаешь всё за нас обоих. Вот теперь внимание Ильи было полностью на нём. — Что ты имеешь в виду? Он всё ещё говорил спокойно, но Петя уже слишком хорошо различал моменты, когда за этим спокойствием начинало проступать раздражение. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я, —и следом, не давая себе времени на обдумывание, отрывисто добавил. — Всё что ты делаешь - это просто ставишь перед фактом. Ужин, какое-то интервью, фотки, мероприятия.. Как будто даже мысли нет у тебя сначала спросить, хочу ли я этого вообще. Ты всё решаешь за меня, Илья. Постоянно. Даже когда мы договариваемся о чём-то, ты всё равно потом делаешь так, как хочешь ты. — Seriously? — А что, не так? — усталость наконец прорвалась наружу вместе с раздражением. — Ты сам это постоянно показываешь своими действиями. Будто без тебя я ноль на палочке. — Я так не считаю. — Но это подразумевается. — Oh my God. Илья тихо рассмеялся, но смех получился неприятным — сухим и коротким. — Ты иногда просто невозможен, Петь. Он отошёл к окну, скрестив руки на груди. Солнце резало комнату полосами света, делая выражение его лица ещё более жёстким. — Ты серьёзно сейчас устраиваешь драму из-за обычного ужина? — Дело не в ужине. — Тогда в чём? Сложнее всего было то, что он до сих пор не мог объяснить Илье главную вещь нормально — без очередной ссоры и взаимных упрёков, без этого ощущения, что каждое слово моментально начинает использоваться против тебя. — Иногда мне кажется, что рядом с тобой я перестаю быть отдельным человеком, у которого могут быть свои желания, и именно так это иногда ощущается. Илья все это время молчал, не перебивал его, и вообще, кажется даже не дышал — настолько внимательно его слушал. Только медленно опустил приглашение обратно на тумбу. — Funny, — наконец произнёс он с короткой усмешкой. — А мне казалось, я вытащил тебя из ситуации, где всем вообще было плевать, существуешь ты или нет. У Пети внутри что-то резко дёрнулось. Больно. Потому что именно этого он всегда боялся услышать вслух. Что однажды их чувства окажутся в перспективе сведены лишь к акту спасения Петра Гуменника, за который теперь полагается бесконечная благодарность. И вот это задевало уже сильнее. Петя поднял на него взгляд. — Я не просил вытаскивать меня как бездомного кота, — тихо сказал он. — Правда? Теперь это явно была насмешка. — Потому что я помню совсем другое, Петь. Я помню, как ты сам говорил, что не хочешь возвращаться туда, и что у тебя там ничего больше нет и быть не может. О том, как ты устал от руководства федерации, всего дерьма, что свалилось на тебя и постоянного страха за будущее. — Это не значит, что я хотел полностью раствориться в тебе и твоей жизни. Илья замолчал — было видно, что это задело его куда сильнее, чем Петя ожидал, потому что для самого Малинина, кажется, всё происходящее выглядело совсем иначе. Светлые глаза его оставались удивительно холодными для человека, который ещё недавно нежно целовал и стоял в обнимку, уткнувшись в шею. И это то, что всегда пугало больше всего. Эта резкость переходов. Словно внутри Ильи одновременно уживалось несколько разных личностей. —Ты опять про Милан. Конечно про него. А точнее про ту фотографию из отеля, после которой их отношения перестали принадлежать только им двоим. Петя до сих пор слишком хорошо помнил тот вечер, когда телефон буквально захлебнулся уведомлениями, и спортивные паблики начали писать наперебой про «неконвенциональную пару мирового фигурного катания», «Ромео и Джульетту» из враждующих федераций, пока сам он сидел на холодном кафеле в ванной и пытался понять, почему человек, которого он любит, даже не подумал заранее поговорить с ним, когда его друзья выкладывали в сеть тот снимок. Конечно, злился. Именно с этого момента для него все изменится, и Илья не мог об этом не знать. — Somebody had to do it, — тихо произнёс Илья, будто продолжая тот старый спор. — Ты бы сам никогда не решился, а так вышло даже лучше. И хуже всего было то, что в его голосе не слышалось ни капли сомнений или сожаления. Это не было желанием причинить боль, только абсолютная уверенность человека в собственной правоте.