Fabulae deorum

Доведя всех до слёз бедами

Боги слепы, а на небе даже звёзд нет

Они, как свеча погасившаяся, померкли

Для случайно любившего Бога Смерти

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Бездна никогда не радует. Она лишь забирает, оставляя за собой мрак и лёд. В этой гнетущей тьме, что, кажется, становится привычной, образуется или пробуждается нечто телесное. От бездушной субстанции его отличает чувство. Жгучая жажда, что раздирает горло, и стойкий запах серы. Обычно, жизнь после представляют в сияющих садах, ярких и звонких, или в горящей пучине, что пышет обжигающим жаром. Здесь же холодно и бесконечно пусто. Рождён ли он человеком, что по ошибке оказался во тьме? Или же, подобно ветхим историям, сам собой в пустоте зародился, сотканный из пыли. Существует ли он столетия или лишь миг? Тот, кого нарекли Богом Смерти, этими вопросами не задаётся более – устаёт не находить ответы. Он лишь делает, что должно – властвует над Жизнью и сестрою её Смертью. Проводит души человеческие во тьму и выводит на свет раз за разом, без счёта. Он делает это не по желанию, но без отвращения. Было то привычкой или наслаждением, он не знает. Но когда свет настигает его самого, привычное существование ломается на крупные осколки. Вековые, казалось бы, устои рушатся. Но он не сопротивляется, лишь тянет ко свету почерневшие конечности, поблёскивающие во тьме мелко, подобно мотыльку, что к огню стремится не замечая, как сгорают тонкие крылья.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Тёплый ветер легко качает колосья, что золотом разливаются на широких полях. В воздухе витает сладковатый медовый аромат цветов. Солнце клонится от зенита вниз, но всё ещё радует жаркими лучами. Лето клонится к своему исходу, готовясь передать права следующей за ним осени. На камне, что острыми краями впивается в бёдра чуть болезненно, расслабленно сидит юноша, аккуратно вплетающий в душистый венок алые, как кровь, цветки мака. На бледных щеках старые солёные следы, что давно высохли. Где-то там, за горизонтом, многие близкие пропали без вести, покинутые и, вероятно, уже отдавшиеся природе. “Не плачь по мёртвым. Думай о живых”, – в мыслях шепчет голос самого родного. И Илюша думает, боится и богам молится неустанно. Просит, чтобы к нему вернулись, и надеется, что эту мольбу услышат обязательно. Несмотря на жар дня, он спиной могильный холод чувствует. Глаза голубые распахиваются удивлённо, и Илья забывает о венке, что из пальцев на колени падает. Он оборачивается, до белеющих костяшек сжимая кинжал, висящий на поясе, и чуть поодаль, у кромки леса, замечает подобный ночи силуэт. Он стоит недвижимый. Потёртая, местами рваная, грубая ткань по телу вниз спадает, а широкий капюшон почти полностью скрывает голову. Лишь нечто, походящее на маску, виднеется из-под плотной ткани. – Вы потерялись, путник? – осторожно произносит, не зная, чего ожидать. – Я могу вам помочь? В ответ лишь тишина. Даже птицы, ищущие пропитание в высокой траве, замолкают, как по команде. Илья смотрит вперёд и понимает, что именно незнакомец этот холод, несвойственный летнему дню, и источает. Человек ли он? Илья поднимается с места и, не убирая ладони с кинжала, делает первый неуверенный шаг навстречу. Силуэт неспешно к земле склоняется и руками тёмными, будто небрежно перепачканными в саже до запястий, срывает цветок, чьи лепестки так напоминают голубые глаза. Илья подходит ближе, почти вплотную, и свободную руку к дару протягивает. – Спасибо. Только, когда стебель бледных пальцев касается, нежные лепестки чернеют стремительно и мерно падают на землю, рассыпаясь в пыль. Илья поднимает взгляд от мёртвого цветка к лицу незнакомца и видит, что маска его лишь частично скрывает лицо, открывая алеющие пухлые губы, изогнувшиеся в полуулыбке, и острую линию челюсти. – У вас красивая улыбка, – произносит от не задумываясь. – Настоящая. Я не видел такую слишком давно. – Не боишься? – под маской по лицу сотни эмоций скользят. Даже думать о таком смешно – Бог Смерти встревожен. Он веками властвует над всем живым и мёртвым в мире, а теперь стоит и трясётся, подобно юной жрице. Старается мысль эту из головы выбросить, да выходит плохо. – А чего мне вас бояться? – прогоняя остатки настороженности, смотрит, подобно дикому оленёнку, но руку с кинжала не спускает. – Мир вокруг и так слишком жесток, чтобы бояться каждого встречного. Да и я не так слаб, каким могу показаться. Где-то внутри, где у обычного человека должно быть сердце, у Бога что-то тянет мучительно.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Отвергаемый каждый раз – коль не видели, то поверьте:

И нет в мире печальней полюбившего Бога Смерти

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Старый, чуть покосившийся, деревянный дом дарит уют, когда за хлипкими ставнями осенний ветер треплет кроны деревьев, срывая последние жёлтые листья. Илья сидит у окна, укутавшись в найденную в дальнем углу дома вязаную шаль, и наблюдает за силуэтом, что привычным пятном за окном двигается, кружа вместе с ветром в такт. Тёмная, как крыло ворона, ткань из стороны в сторону мечется в странном танце. Илья не замечает, хотя, скорее, не хочет замечать, что ставшее уже родным “нечто” несёт с собой лишь смерть. Он хочет верить тому, кто, несмотря на разрушительную силу, несмотря на пронзающий холод, старается дарить тепло, подобно самому родному человеку. Тому, кто на поле боя честь Императора защищает так долго, что черты лица из памяти стираются. И лишь улыбка, такая солнечная, яркая и сладкая, как спелые фрукты, упрямо всплывает на обратной стороне век в тёмный час перед сном. – Вы, должно быть, замерзли, – Илья с места срывается, когда деревянная дверь распахивается со скрипом, и на плечи чужие нагретую собственным телом вещь набрасывает прямо поверх плаща. – Я приготовлю чай. – Не стоит, Илюшенька, – каждый раз от этого обращения у юноши сердце заходится от воспоминаний сладко-болезненных. – Я не замёрз. А вот ты выпей. – Без вас не буду, – обычно мягкое лицо приобретает серьёзные черты, которым противиться сложно. – Вот и правильно. Илья протягивает крупную глиняную кружку, которую аккуратно принимают. Тёплая улыбка вновь расплывается на его определённо красивом лице. Их вечера такие: по-своему душевные и тёплые, несмотря на пробирающий до костей холод и впитавшийся в древесину запах серы, от которого Илья больше не морщит нос. Одинокие души нашли друг друга в этом пустом мире. Они желали тепла и нашли его изуродованное подобие друг в друге. – Мы довольно давно знакомы, – начинает разговор Илья, аккуратно отпивая горячий чай. – А я по-прежнему не знаю вашего имени. – Я не помню своего имени, – голос его привычно-спокойный, но не безразличный. – Люди нарекли меня Богом Смерти, – произносит это уже значительно тише, надеясь, что эти слова растворятся в воздухе неслышимые. Но он слышит. Глаза голубые распахиваются удивлённо, а травяной напиток застревает в горле на мгновение, но Илья тут же заливается громким смехом. – Хорошая шутка, – он утирает выступившие на глазах слёзы. – Так и сказали бы, что не хотите представляться. Я бы понял. – Я не шучу, – лицо, скрытое под маской, опускается вниз, будто виновато. – Я живу здесь, если то можно назвать жизнью, кажется, с сотворения мира. Моё имя затерялось в пыли веков. И имя моё само за себя говорит – я властвую над жизнями, что подошли к концу. Думаю, мне пора идти. Пальцы цвета ночного неба тянут капюшон ниже, сильнее пряча голову, когда он поднимается, чтобы покинуть это тёплое место. – Стойте, – Илья хватает чужое запястье, невзирая на жгучий холод кожи. – Останьтесь. Вы и правда Бог? В ответ лишь молчаливый кивок, от которого мысли путаются окончательно. Это не может быть правдой. Боги – лишь сказки, которыми матушка пугала его холодными зимними ночами, так давно, что тяжело вспомнить. А теперь кто-то, зовущийся их именем, сидит прямо в его доме. Мир с ног на голову переворачивается. Кажется, впереди долгий и не менее сложный разговор.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Тот, кто именуется Богом, перерывает все библиотеки и архивы, до которых добраться в силах, в надежде найти хоть одну зацепку. Но кроме слезливых сказок и легенд о вечной любви, выведенных стройными строчками на пожелтевшей бумаге, ничего найти не удалось. Ледяные пальцы перелистывают очередные шершавые страницы, а цепкий взгляд сквозь маску ловит расплывающиеся строки. Только ничего дельного в этих словах, очевидно, нет. Даже смешно, что для всесильного Бога любовь – задача без решения? Когда руки опускаются окончательно, будто из ниоткуда, с шумом на пол падает пыльное издание, что, кажется, вот-вот рассыплется на отдельные страницы. Жёлтые листы с выцветшими чернилами и следами на неизвестном простым людям языке повествуют о любви великой, что никому почти неподвластна. О любви безграничной. Божественной любви, что создаёт миры и рушит их в миг. Той, что Бог испытывает к обычному смертному, что в его жизни однажды появился как яркий луч восходящего солнца. Живой, настоящий. Такой, что на задворках больного сознания прорастает слабыми ростками сквозь пепел. Заумные слова сплетаются в строки, сворачиваются в клубки смысла, путаются, но становится ясно одно – нет ничего важнее искренности. Она – основа мироздания, основа любви той, что даже смерть не властна. И Бог верит каждому слову, впитывает их, как высохшая земля. В груди пламя – жаркое, но не разрушающее. Он с места срывается и стремится туда, где ждут всегда, вопреки здравому смыслу.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

– Илья, – через себя переступает, начиная разговор. – Дорогой мой Илья. – Зачем так пугать? – вздрагивает всем телом, отрываясь от сбора трав у самой кромки леса. – Хотите присоединиться? Я собираю последние травы, чтобы зимой делать отвары. Будем пить их вместе, согласны? – Послушай меня, – ладонь, прикрытая толстой кожаной перчаткой, к которым бог пристрастился, чтобы не обжигать холодом, ложится на чужую и сплетает их пальцы, отчего глаза голубые распахиваются удивлённо. – Ты – свет в моей бесконечной тьме. Маленький росток в снежной пустоши. Цветущий остров в бескрайнем океане. Ты – моя смерть и моё спасение. Илья поднимает взгляд цвета бездонного озера и его руки сами собой тянутся к Богу, обвивая чужую шею, несмотря на холод. Он хотел сделать ещё давно, но тёмный силуэт вечно ускользал, отстраняясь. Сейчас же Илья позволяет себе дать волю сердцу и обнять. Так, как обнимают родителей – искренне и невинно. Лёгкие касания скользят по спине чуть ниже, по натруженным мышцам. Илья решается быстро. Его тонкие пальцы цепляют край маски у пухлых губ и отбрасывают её без усилий. Он видит одно. Глаза. Те же глаза, что он видел во снах, мельком, на периферии, ясные, чистые, любящие безмерно. Знакомые и бесконечно далёкие. Объятия ослабевают стремительно и руки Ильи повисают безвольными плетьми. На пшеничных кудрях проступает серебро седины, а алые губы трескаются и белеют. Одно остаётся неизменным – будто застывшая на восковом лице мягкая довольная улыбка. Жизнь из юноши утекает, будто сквозь пальцы, и тело обессиленно падает на холодную землю. – Илья! Илюша! – кричит навзрыд, наскоро крепя маску назад и падая на колени перед телом безжизненным. – Нет, нет, нет! Это случайность, возвращайся! Я не хотел, – а капли кипящие из глаз катятся, обжигая ледяную кожу, пока он трясёт в руках Илью, как тряпичную куклу, в тщетных попытках оживить. Только всё напрасно. Тот, кто жизни отбирает, подарить её не в силах.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

И казалось, как будто замер мир

Но очнулся, осознав, что он всё-таки натворил

Пряча лицо, и порицательно начнёт винить от ярости себя

И после сразу в безумии отрицать это

И не понять к тому же

Пытаясь оправдать то ли себя, то ли свой необъятный ужас

И, чтобы выразить, он не найдёт слова

Взглянув на себя в зеркало, тут же сошёл с ума

И сожрал весь мир

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Письмо помятое, затёртое от долгой дороги, гонец передаёт прямо в испещрённые шрамами руки Петра, что после очередной битвы беспокойно шагает по замку, думая лишь об Императоре, безумием охваченным. Советник даже не сразу пергамент открывает – казалось, есть дела важнее. В этой бескрайней Империи всегда есть дела важнее. Завоевания. Экономика. Возросшие волнения народа. С этим должен был справляться практически в одиночку, отодвигая “себя” на задний план. “Всё ради процветания”, – заученная фраза крутится в голове от рассвета и до заката, не давая сойти с ума. Но, когда руки всё же доходят до злосчастного послания, крик яростно разрывает воздух. Птицы, мирно наблюдавшие за городом с высоких шпилей, срываются с насиженных мест в панике. Советник в этом горе тонет один. Илья. Его прекрасный Илья мёртв. Пётр не успел. Ничего не успел. Не сказал в сотый раз о своей любви, чистой и бесконечной. Не коснулся сухими губами горячего лба. Не сказал, что Илюша его солнце, а он его луна. А теперь и не скажет больше, заглядывая в глаза цвета неба. Ничего не скажет, потому что тело бездыханное под землёй нашло свой покой. Не собирая вещи, он на коня взбирается и мчит в родные края. Туда, где спокойно и тихо, где тепло. Было. Капли солёные, бегущие из глаз без остановки, размазывает ветер, пелена размывает мир вокруг, но Пётр мчит без остановки туда, где больше некому ждать его. Он кричит, задыхается, не останавливается ни на минуту. Даёт себе передышку лишь тогда, когда родные места силуэтами в поле зрения вырисовываются. Как же давно это было. От осознания, что самый родной человек ждал его, письма с таким нежным “Петенька” писал неустанно и молился за его здравие, больше никогда в ответ не улыбнётся. От этого в груди так премерзко горько становится, что не хочется дышать. Родной, когда-то, дом встречает могильной тишиной. В нём больше нет той теплоты, той души. Она пропала под мокрой, тяжёлой землёй вместе с Ильёй. Стены, что когда-то были их щитом, теперь давят, как верёвка на теле висельника. Без мыслей, как-то механически, Петя из старого шкафа достаёт бутылку с мутной жидкостью, которую они хранили на особый случай в дальнем углу, срывает пробку и делает пару крупных глотков. Сердце, бешено бьющееся где-то под рёбрами, раскалывается на кусочки. Тело подводит, и Пётр падает на скрипучий пол, вновь разрывая воздух криком. Маленький осколок такой большой боли в самом центре когда-то цветущего места. Он кричит, но звука больше нет – внутри неприятно саднит, а жгучий напиток лишь больше раздражает горло. Сон настигает Петра в том же месте, где он недвижимо всхлипывает и пачкает слезами пол. Ставшая пустой бутылка с мутными разводами на стенках катится в угол. Во сне покой Петру тоже не светит. Илья там, как и прежде, улыбается солнечно, только глаза, такие родные озёра, наполнены выжигающей грустью. Он – лишь оболочка прежнего себя, что пришла проститься. – Мне не жаль, – произносит слова, а в голосе дрожь проступает. – Перед концом я видел тебя и умирать было не так страшно. Ты там только живи. Пожалуйста. А после бездна, темнее любого подвала и склепа, темнее ночи без звёзд. Пустота, в которой нет места покою.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

От сильного, пышущего жаром сражений, советника не остаётся и следа. И без того острые скулы выделяются на точёном лице сильнее, губы трескаются до кровавых корочек, а под глазами тени с каждым днём всё темнее становятся. Пётр больше походит на тень прошлого себя – в глазах зелёных больше нет того огня и страсти, лишь пустота. По селению он ходит, подобно призраку. Перед глазами вечная пелена от слёз непрекращающихся. Он бродит, не видя дороги, спотыкается, падает, поднимается и снова идёт, пока неведанным образом у небольшой могилки не останавливается. Петя смотрит на неё, на каменную табличку с именем, на увядающие цветы и падает на колени прямо в грязь, не заботясь об одежде. – Я отомщу за тебя, слышишь, Илюш? – вновь срывается на крик и по новой срывает голос. Это не важно. Себя не жаль. – Тот, кто в твоей смерти виновен, пожалеет, моё солнце. – Не нарушай его покой? – из-за спины раздаётся голос, подобный грому. Рука механически тянется к короткому мечу на поясе и вырывает его из ножен легко, привычно. – Кто? – до сих пор в состоянии, когда смятение и ярость смешиваются, он оглядывает незнакомца. – Что ты такое? – Ты проницателен, – из-под маски проглядывает усталая улыбка. – Я тот, кому тебе следовало бы мстить. Пётр уже сорваться хочет, нанести удары, но неведомая сила его к земле тянет, не позволяя даже с колен подняться. – Ты сделаешь, то, что должен. Но, для начала, выслушай меня, – он опускается на колени, как перед равным. – Будь готов, что смерть Бога покоя тебе не принесёт. Ты мне нравишься, в тебе громадная сила. Ты правда его любил, – на этих словах с пухлых потрескавшихся губ срывается рык. – Но сколько бы ты не проливал крови, Илью не вернуть. Ни тебе, ни мне. – Не смей произносить его имя! – ведомый внутренней яростью, он всё же с места срывается и того, кто себя Богом называет, валит на влажную землю, наставляя остриё меча куда-то в грудь. – Ты не имеешь права произносить его имя. Мне плевать, что будет со мной. Но его смерть будет отомщена. Сильная рука давит на рукоять, вгоняя сталь в чужое тело. Вокруг слышны звуки рвущейся кожи и хруст костей. Чёрная, как пережжённая смола, жидкость сочится из раны, пульсирует, брызжет, пачкая руки, в которые неведомым образом впитывается намертво. – Спасибо, – хлюпающие звуки срываются с губ Бога Смерти в последний раз, и слабая улыбка застывает на его пухлых губах. Тело на земле быстро рассыпается прахом, на месте которого прорастают алые маки. Пётр, под властью пламени в крови, смотрит на это с неким восхищением. Теперь его крик приобретает окраску новую. Отмщённая смерть, как ему кажется, возвращает миру слабую толику потерянного с уходом Ильи цвета. В цветах лежит то последнее, единственное, что остаётся от Бога – его маска, местами треснувшая, скрывавшая лицо почти полностью. Тонкие, испещрённые шрамами, пальцы тянутся к ледяному предмету. Приподняв предмет, он в очертаниях пепла что-то знакомое видит, но в хороводе ярости и бессилия осознать это не в состоянии. – Прости меня, моя любовь, – ползёт он по земле к могиле и валится на островки сухой травы рядом, обнимая надгробие. – Я так долго и усердно сохранял Империю, но не смог спасти тебя, моё ушедшее солнце. Спи спокойно. Мы скоро встретимся. Лишь дождись меня там, на обратной стороне, и мы будем вместе, как раньше.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

И одержимый мщением

И так избавившись от страха и вообще

От оставшихся ощущений

И лицом к лицу не дрогнул, узрев пустоту, герой

Ведь окажется, в его лице та же тоска и боль

Вот поэтому он и выстоял

Там, лишивший Бога Смерти жизни

И у смерти последнего в жизни смысла

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

В селение с собой советник приносит лишь разруху. Он винит каждого прохожего в смерти, пусть и знает о невиновности чужой. Он бросается с кулаками и мечом на каждого, кто смеет бросить на него косой взгляд. Тот, кого знали как великого советника, сильного и справедливого, мечется теперь по улицам, как загнанный дикий пёс, потерявший хозяина. Пётр каждый раз возвращается в единственное место, где может найти хоть каплю покоя – их старый дом, до сих пор хранящий запах прежней жизни. Пусть он теряется в пробирающем до костей сквозняке холодными ночами и скрипе пересохших половиц, но Пётр хватается за его слабые отголоски. И сейчас он привычно открывает скрипучую дверь и валится прямо на пол обессилено. Он с остатками ярости буравит пятна на старом дереве и мечтает не думать. Пётр переваливается на спину и теперь старается успокоить сбившееся дыхание. Тело поддаётся слабо, оно истощено и вымотано. Подняться на ноги сложнее обычного. Петя с трудом собирает себя по осколкам, но затуманенный взгляд цепляет то, чего он раньше будто не замечал. Зеркало в искусно вырезанной деревянной раме. Подарок, что он гордо преподнёс Илье давно, как знак своей любви безмерной. Петя хочет Илью позвать, чтобы с ним перед зеркалом встать, обхватив его сильными руками, сжимая в объятиях, но имя горит на языке, не смея сорваться. Ильи больше нет. Не будет никогда. От этого бессилия хочется выть. Он поднимается на ноги и к зеркалу подходит ближе, мечтая о том, чтобы хоть мельком заметить в нём того, кто больше не обнимет, не оставит жгучий поцелуй и не прошепчет его имя. Хоть на мгновение. Из отражения на Петра глядит лишь бесполезная оболочка человека, сухая и никому н нужная. Рядом и намёка нет на того, кого сейчас хочется увидеть больше всего на свете. Даже измученное сознание не желает придумать его рядом. Ничего. Советник навсегда в своей ярости и скорби погряз, без возможности выбраться. Бегающий пустой взгляд цепляется за ту самую маску, что он сорвал с чужого пепла. Она всё та же, лежит на столе недвижимая и манит чем-то порочным к себе. И руки неосознанно к ней тянутся, огрубевшие пальцы проходятся по шершавой поверхности и цепляют её со стола. Она в руке Петра кажется ношей непомерной. Той, что, кажется, способна заполнить безмерную пустоту внутри. Маска касается измождённого лица и Петра накрывает мраком. Ни одна попытка отнять её от лица не становится успешной. Она падает в бездну, в которую сам же себя и загнал. Он падает долго и в этом падении окончательно себя теряет. Холод вокруг такой знакомый. Теперь он – часть этой тьмы кромешной, в которой воспоминания растворяются с каждым мгновением. Жажда жжёт сорванное горло, заполняет мысли, вытесняя образ родной – эти глаза-озёра, кудри цвета пшеницы, скромный румянец на щеках и горячие руки, что когда-то касались с нежностью и любовью безмерной. На смену им приходит лишь въедающийся в кожу стойкий запах серы. Пётр в безумии своём тонет, занимая место того, кого собственными руками лишил жизни земной. Бога Смерти, что над всеми жизнями и смертями властвует. Только через годы, а может мгновения считанные его тьму вновь луч тёплый пронзает, и Бог снова снисходит до смертных в плотском обличии, чтобы вновь влюбиться в того, чьи руки перепачканы пыльцой, а кудри блестят в солнечном свете, подобно золоту, а после в безумии погубить его.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

И в душе пустой, скрипя дверцами

Ту печаль тоски отчаянной в своём сердце

Не убить и пронзивши куском зеркала

Но как жить полюбившему богу смертного