Сломанный герой

Реальность после Гравити Фолз была пресной. Диппер Пайнс понял это не сразу. Сначала была эйфория от победы, оглушительная, пьянящая, когда они с Мэйбл, держась за руки, смотрели, как портал схлопывается, запечатывая Билла в пустоте между измерениями. Тогда казалось, что жизнь наконец станет нормальной. Обычной. Такой, как у всех. Потом была дорога домой в Пьедмонт, и чем дальше уходил автобус от Гравити Фолз, тем тяжелее становилось в груди. Родители встретили их на остановке с объятиями и вопросами, на которые у Диппера не было нормальных ответов. «Как прошло лето, дорогой?» — спросила мама, и он выдавил из себя улыбку, которая, должно быть, выглядела жутковато, потому что она тут же приложила ладонь к его лбу, проверяя температуру. В школе все говорили на другом языке. Кого-то выбрали в футбольную команду, кто-то с кем-то расстался, учительница истории нудно вещала о причинах Гражданской войны. Диппер сидел за партой, смотрел в окно и думал о том, как пахнет воздух перед появлением демона. Никто здесь не знал этого запаха. Никто не вздрагивал от жёлтого света фар проезжающей машины, потому что в сознании каждого нормального человека жёлтый — это просто цвет, а не бездна, глядящая в ответ. Он научился притворяться. Отрастил лёгкую небрежность в улыбке, научился пожимать плечами в ответ на вопросы о «том странном лете у дяди Стэна», находил остроумные ответы, когда одноклассники подкалывали его за любовь к «дурацким паранормальным штучкам». Дневники он спрятал так глубоко в тайник под кроватью, что даже пыль не могла до них добраться. Но память была хуже пыли. Она не знала преград, не знала жалости и въедалась в подкорку с настойчивостью вируса, от которого нет вакцины. Всё началось с мелочей. Вначале это был просто рисунок на асфальте по дороге в школу. Мелом, криво, будто детская рука, не рассчитавшая пропорции, вывела треугольник. Диппер перешагнул через него, даже не сбавив шага, но в затылке противно засвербело до самого обеда, и он поймал себя на том, что пять раз перепроверил, заперта ли его комната. Потом появилась тень на стене его спальни. Слишком острая, слишком геометричная для лампы с зелёным абажуром, которую он включал по вечерам, делая домашнее задание. Диппер моргнул, и тень стала обычной, расплывчатой и безликой, как и положено тени от обычной лампы в обычной комнате обычного семнадцатилетнего парня. — Ты просто переутомился, — сказал он своему отражению в тёмном окне, когда очередная бессонная ночь подкралась к трём часам. Отражение согласно кивнуло — усталое, с тёмными кругами под глазами, осунувшееся. Но в глубине стекла, за его собственным лицом, за отражением комнаты с аккуратно заправленной кроватью, ему на секунду почудился жёлтый отблеск. Он резко обернулся, но за спиной была только тишина и мерный гул холодильника из кухни. Сны пришли не сразу. Сначала была просто бессонница, растянувшаяся на недели. Диппер ворочался в кровати, сбивая простыню, вставал пить воду, смотрел в потолок и считал трещины в штукатурке. Он перепробовал всё: тёплое молоко, снотворное из маминой аптечки, дыхательные упражнения из интернета. Ничего не помогало. Организм отказывался отключаться, словно боялся, что в темноте сознания его поджидает что-то страшное. И когда он всё-таки сдавался, проваливался не в спасительную чёрную пустоту забытья. Реальность Пьедмонта истончилась до папиросной бумаги где-то в середине октября, когда дожди зарядили на две недели без просвета, и Диппер перестал различать, где заканчивается его бессонница и начинаются предрассветные сумерки. Он сидел на подоконнике, уперев лоб в холодное стекло, и смотрел, как капли разбиваются об асфальт школьного двора. В висках стучало от пятой чашки кофе, желудок сводило голодной судорогой, которую он глушил никотином — привычка, подобранная тайком, вонючая и позорная, но единственная, что давала рукам хоть какое-то занятие, пока мозг пережёвывал одну и ту же мысль. Мысль была треугольной и пахла серой. В ту ночь он провалился в сон сразу, без прелюдии — просто отключился лицом в подушку, даже не успев снять джинсы. И попал не в пустоту, не в вязкую черноту, которую ждал. Он стоял посреди Гравити Фолз. Точнее, посреди того, что от Гравити Фолз осталось. Хижина Чудес покосилась так, что крыша почти касалась земли, деревья стояли голые, мёртвые, с ветками, скрученными в подагрические узлы, а небо было не чёрным и не серым — оно было цвета старой мочи, с редкими прожилками багрового, словно там, за тучами, что-то гнило заживо. Тишина стояла такая плотная, что в ней можно было задохнуться, как в воде. — Ковшик, неужели ты думал, что я оставлю тебя в покое? Голос раздался отовсюду и ниоткуда, прошил позвоночник иглой от копчика до затылка, и Диппер почувствовал, как мочевой пузырь сжался в спазме. Он узнал этот голос. Узнал моментально, на каком-то животном, дословесном уровне. Четыре года… четыре года он внушал себе, что победил, что портал схлопнулся, что Билл не более чем воспоминание, запертое в дневниках под кроватью. Три года насмарку. Он обернулся, и земля под ногами пошла волнами. Билл не парил в воздухе, не был плоским рисунком из чьей-то больной фантазии. Он стоял на земле обеими ногами. Тонкими, непропорционально длинными, затянутыми в чёрную ткань, которая больше напоминала спекшуюся корку запёкшейся крови, чем штаны. Торс был человеческим, поджарым, с выступающими рёбрами, бледным до синевы, и единственное, что осталось от прежнего образа — чёрный галстук-бабочка на голой шее. И глаз. Один-единственный глаз там, где у любого человека был бы лоб, переносица, глаза. Этот глаз смотрел прямо в Диппера, не мигая, и вокруг него пульсировали тонкие, как волоски, чёрные вены, уходящие в кожу висков. Диппер попытался проснуться. Он рванулся вверх, к тому месту, где должно было быть его тело в Пьедмонте, к теплу одеяла и запаху пыли от старого ковра. Ничего не произошло. Он остался стоять, прикованный к мёртвой земле Гравити Фолз, а Билл медленно, очень медленно, сокращал расстояние между ними. Диппер чувствовал его запах. Это был не запах серы, нет. Пахло палёным сахаром и чем-то ещё: сыростью подвала, в котором слишком долго лежало что-то мёртвое. — Три года, Пайнс, — Билл протянул руку, и Диппер увидел, что пальцы у него длиннее, чем должны быть, с дополнительной фалангой на каждом, и заканчиваются не ногтями, а чем-то вроде плоских чёрных когтей, отполированных до блеска. Коготь упёрся в вырез его футболки, туда, где лихорадочно билась жилка над ключицей. — Три года ты тратил моё время, сидел в своей унылой коробке, дышал унылым воздухом, смотрел на унылых людишек и думал, что я ушёл навсегда. Диппер сглотнул и почувствовал на языке вкус меди. Кровь из прокушенной щеки. — Ты проиграл, — выдохнул он, и собственный голос показался ему жалким, детским, каким-то ватным. — Дядя Стэн... — Твой дядя Стэн — кусок старого мяса с разжиженными мозгами, — Билл резко дёрнул рукой вниз, и коготь вспорол футболку от ворота до живота с треском, от которого у Диппера заложило уши. Холодный воздух Гравити Фолз — а был ли это воздух? — лизнул обнажённую грудь. — Он накачан транквилизаторами по самые брови и доживает свои дни в доме престарелых, пуская слюни на телевизор. А ты здесь. Со мной. И это, — он наклонился ниже, так, что его единственный глаз оказался вровень с глазами Диппера, и отражение собственного лица, искажённое, растянутое в чужой роговице, показалось Дипперу лицом утопленника, — это происходит уже давно. Каждую ночь. Просто сегодня я разрешил тебе запомнить. Он отступил на шаг, и Диппер только сейчас заметил, что стены Хижины, мёртвые деревья — всё покрыто глазами. Сотнями маленьких жёлтых глаз, растущих прямо из коры, из трещин в досках, из земли под ногами. Они моргали не синхронно, создавая ощущение колышущейся, живой желтизны, и все смотрели на него. Диппер рванулся снова — бесполезно. Мышцы не слушались. Он мог только стоять и дышать, хватая ртом эту тягучую, сладковато-гнилостную атмосферу, которая оседала в лёгких чем-то жирным. А Билл обходил его по кругу, и его шаги были совершенно беззвучны. Он не шёл, как обычный человек, он будто перетекал с места на место, и в какой-то момент Диппер почувствовал его за спиной. Чужое дыхание не было горячим или холодным — оно вообще не имело температуры, только давление, словно к позвоночнику приставили невидимый цилиндр и медленно вдавливали его в тело. — Ты скучал, — прошептал Билл ему в ухо. — Ты каждый божий день просыпался и засыпал с этой дырой в груди, Пайнс. Твоя нормальная жизнь — это корм для скота, а ты сам — скотина, которую раз в день выводят на выпас, чтобы потом зарезать. Ты знаешь, что не создан для их мира, и они это знают. Твоя мать смотрит на тебя и видит ошибку, которая выросла из ребёнка с диаграммой родинок. Твои одноклассники обходят тебя по дуге, потому что ты пахнешь не так, как они. А Мэйбл... Диппер закричал. Крик вышел хриплым, с присвистом, сорвал горло в первую же секунду, но он не остановился, и звук уходил в пустоту мёртвого леса без эха. — Мэйбл хотя бы пытается, — закончил Билл, и в его голосе прорезалась почти интимная, мягкая интонация, от которой у Диппера волосы встали дыбом на руках и груди. — Она делает открытки с блёстками, твой любимый какао с маршмэллоу, пишет тебе дурацкие эсэмэски с котиками. Но каждый раз, когда она смотрит на тебя, в её глазах застывает страх. Страх, что однажды ты перестанешь притворяться. И тогда она останется одна. Он замолчал, давая словам осесть в сознании Диппера, прорасти корнями в ту благодатную почву неуверенности, которую тот старательно удобрял последние три года молчанием и притворством. А потом Билл протянул руку снова, но на этот раз не к горлу — ниже. Когтистые фаланги легли на пряжку ремня. Диппер почувствовал, как ткань джинсов натянулась под чужим прикосновением, и его бросило в холодный пот. Он попытался ударить, дёрнуть коленом, сделать хоть что-то, но тело по-прежнему не принадлежало ему. Оно стояло послушной куклой, пока кукловод медленно расстёгивал металлическую застёжку. — Знаешь, что самое смешное, Дип-Доп? — Билл говорил ровно, чуть растягивая гласные, и звук молнии, расходящейся вниз, был громче его голоса. — Я ведь мог бы сделать это в первую же ночь. Мог бы взять тебя прямо там, на полу твоей комнаты, пока ты смотрел в потолок и уговаривал себя, что трещины в штукатурке — это просто трещины. Но это было бы невкусно. Сырой продукт… он всегда пресный. А ты, Пайнс, — он резко сдёрнул джинсы с бёдер Диппера вниз, до колен, и тот почувствовал, как холодный воздух обжигает внутреннюю сторону бёдер, как немеет кожа там, где её касается чужая рука, — ты должен был дозреть. Протомиться в собственном страхе, в собственной лжи, в собственном отрицании того, что ты хочешь сюда вернуться больше, чем хочешь дышать. Пальцы Билла — такие ледяные, шершавые от чёрных когтей, с мягкими подушечками, которых у него быть не должно — легли на пах. Не сжали, не сдавили, просто легли, накрывая ладонью член и мошонку через тонкий хлопок белья. Диппер дёрнулся всем телом, и в этом движении было всё: унижение, ужас, отвращение к самому себе. И ещё кое-что. То, что он никогда бы не признал, то, от чего мышцы живота свело не только холодом чужого прикосновения. Ладонь Билла была большой и сухой, и под ней происходила катастрофа — предательская, неподконтрольная реакция плоти, которая жила по своим законам и плевать хотела на все моральные принципы Диппера Пайнса. — О, — выдохнул Билл, и в этом одном звуке было больше торжества, чем в тысяче криков. — Уже? А ты проголодался сильнее, чем я думал. Ладонь сжалась. Медленно, с расстановкой, каждую секунду добавляя чуть-чуть силы, пока Диппер не зашипел сквозь зубы, чувствуя, как чужие когти впиваются в нежную кожу с внутренней стороны бёдер. Бельё стало влажным — он не сразу понял, что по ногам течёт горячее. Не сперма. Кровь. Билл проколол кожу, аккуратно, ювелирно, в нескольких местах, и теперь тёмные струйки стекали вниз к коленям, смешиваясь с холодным потом, покрывающим ноги липкой плёнкой. — Мне нужно, чтобы ты запомнил каждую секунду, Пайнс. Каждое прикосновение. Каждый запах. Каждый звук, который ты издашь, когда я начну тебя ломать. Потому что когда ты проснёшься, а ты проснёшься ровно тогда, когда я позволю, и не секундой раньше, ты будешь помнить всё. И будешь ждать следующей ночи. И будешь ненавидеть себя за это ожидание больше, чем ненавидишь меня. А потом, через неделю, через месяц, через год… ты перестанешь ненавидеть. Ты начнёшь благодарить. Билл развернул его к себе лицом, резко, так что захрустели позвонки в шее, и Диппер оказался прижатым спиной к шершавой коре мёртвого дерева. Глаза на стволе заморгали быстрее, заёрзали, подбираясь ближе к его коже, и он чувствовал их взгляды как прикосновения десятков крошечных влажных язычков. Билл навис над ним: он был высокий, нечеловечески высокий, и заслонял собой это гнилое небо. Его тень пахла горелым воском и ушной серой, и последней связной мыслью Диппера было: «Этого не может быть, я сплю, я просто сплю, надо проснуться, проснись, проснись, проснись, чёрт тебя дери». Он не проснулся. Чужой рот раскрылся вертикальной прорезью, идущей от подбородка до нижнего века единственного глаза, и из неё вывалился язык. Чёрный, раздвоенный на конце, подрагивающий в воздухе, словно он сам по себе был живым существом. Язык лизнул щёку Диппера: от подбородка до виска, оставляя влажный, стремительно остывающий след, и Диппер зажмурился, изо всех сил сжимая веки, потому что если не видеть, то может быть, это перестанет быть реальным настолько. Язык скользнул вниз по шее, по выступающей ключице, по беззащитной впадине между рёбер, которую Диппер всегда стеснялся — слишком худая грудь, слишком заметные кости. Билл не стеснялся ничего. Его язык выписывал влажные, отвратительно медленные узоры по коже, и там, где он проходил, оставалось жжение, как от крапивы, усиленное в десятки раз. К тому моменту, как горячая чёрная плоть добралась до соска, Диппер уже не мог сдерживать звуки. Он мычал сквозь сжатые зубы, вжимая затылок в кору, чувствуя, как маленькие глаза на дереве елозят по его волосам, по ушам, заползают на шею и ощущал десятки крошечных влажных, мерзких прикосновений. Билл отстранился ровно на секунду, чтобы стянуть с него приспущенные джинсы окончательно, а заодно и бельё, оставляя Диппера совершенно голым посреди мёртвого леса, под тысячей мигающих глаз. Влажные дорожки от языка моментально высохли на холодном воздухе, стягивая кожу коркой. Диппер опустил взгляд вниз, на себя, и его замутило. Член стоял, прижатый к животу — багровый, налитый кровью, с выступившей на головке каплей смазки. Его собственное тело предало его окончательно и бесповоротно. — Красавец, — констатировал Билл, и его голос дрожал от того, что в любой другой ситуации можно было бы назвать нежностью. — Посмотри на себя, Пайнс. Весь один сплошной нерв. Один сплошной крик. Ты даже не представляешь, как долго я ждал, чтобы увидеть тебя таким. Он опустился вниз, и Диппер увидел, как черный язык касается его члена. Не лижет, скорее, изучает, огибает головку по кругу, забирается под крайнюю плоть, вытягивает её, обнажая чувствительную, переполненную кровью головку полностью. Каждое прикосновение было как удар током, и Диппер выгнулся, ударившись затылком о ствол дерева. Из глаз брызнули слёзы. Не от боли, хотя её было достаточно, а от унизительности происходящего: он, Диппер Пайнс, голый, прижатый к дереву, истекающий кровью из мелких порезов на бёдрах, стоял с членом наперевес и позволял демону из другого измерения вылизывать себя языком, которого у этого демона вообще не должно быть по законам физики его родного мира. — Помнишь, как ты кричал, что уничтожишь меня? — Билл оторвался от своего занятия, и его глаз уставился прямо в покрасневшее, мокрое от слёз лицо Диппера. — Помнишь, как ты стоял там, с этим дурацким дневником в руках, и думал, что ты герой? Посмотри на себя сейчас. Где твой героизм, а? Он резко, без предупреждения, развернул Диппера лицом к дереву, впечатывая щекой в склизкую кору. Глаза на стволе забегали быстрее, заползая на лицо, на губы, и один особенно настырный глазок втиснулся между сжатыми веками, проникая под ресницы, касаясь влажной роговицы. Диппер закричал и не услышал своего голоса. Звук поглотила ночь, деревья, небо, сам воздух этого места, который не проводил звуков, а как будто пожирал их. Сзади прижалось что-то горячее и твёрдое. Билл стоял прижимаясь к его ягодицам, и Диппер понял: то, чем демон сейчас упирается в него не имеет ничего общего с человеческим членом. Это было что-то сегментированное, жёсткое, покрытое роговыми пластинами, которые скребли по коже при малейшем движении, и от осознания, что сейчас произойдёт, Диппера вырвало. Желудок, пустой уже несколько дней — он почти не ел в Пьедмонте, — выплюнул только жёлчь, которая потекла по коре, перемешиваясь с кровавыми подтёками от когтей. — Ты жалок, — произнёс Билл, и его голос шёл не снаружи, а изнутри черепа Диппера, проникая напрямую в слуховой нерв. Он вошёл сразу, одним резким, беспощадным движением, разрывая узкое, нетронутое ничем, кроме пальцев самого Диппера в редкие моменты отчаянной мастурбации, нутро на части. Боль была неописуемой. Такой, от которой сознание на секунду милосердно отключилось, оставив только белый шум в ушах и ощущение, что тело разваливается на две половины вдоль позвоночника. Но сознание тут же вернули резкой пощёчиной изнутри и командой «Не сметь отключаться». Билл двигался сильно, резко и каждое движение отдавалось тупой, выматывающей болью, смешанной с противоестественным, непрошенным удовольствием, которое возникало не от трения чужой плоти о разорванные стенки, а от чего-то другого. От того, что этот демон заполнял собой не только тело, но и каждую клетку мозга, каждую извилину, каждую нейронную связь, перестраивая их под себя так же методично, как ввинчивался сейчас в измученное тело. С каждым толчком Диппер чувствовал, как в голове становится светлее и тише. Уходили мысли о Мэйбл. О матери. О Стэне. О Пьедмонте. Оставался только треугольник, пульсирующий перед внутренним взором, и жёлтый глаз, смотрящий прямо в самую сердцевину его естества. Это длилось вечность, сжатую до нескольких секунд по часам реального мира. Когда Билл вышел из него — с влажным, чавкающим звуком — по бёдрам Диппера текло не только кровью. Густая, белёсая, неестественно горячая жидкость стекала по внутренней стороне ног, смешиваясь с его собственной кровью, и в тех местах, где смесь касалась кожи, оставались крошечные ожоги. Диппер сполз на землю, даже не пытаясь удержаться на ногах. Колени подогнулись сами, и он упал в грязь, в мёртвую листву, в шелушащиеся глаза на земле, которые тут же облепили его голые бёдра, плечи, лицо. Дышать было нечем. Не от удушья — кислорода здесь всё равно не было, — а от того, что лёгкие отказывались работать, переполненные запахом палёного сахара и смерти. Билл присел рядом с ним, взял его за подбородок чёрными когтями и приподнял голову, заставляя смотреть на себя. — Это была только первая ночь, Пайнс. Та, которую ты запомнишь. Завтра будет хуже. Послезавтра ещё хуже. Через месяц ты будешь умолять меня не останавливаться. Через год — будешь кончать от одной мысли о том, что я с тобой сделаю. Это не угроза, дорогой. Это план работ. Он улыбнулся и вертикальная прорезь на лице растянулась в гримасу, которая не имела ничего общего с человеческой улыбкой, — и Диппер Пайнс проснулся. Резко, с криком, сев на кровати в своей комнате в Пьедмонте. Будильник показывал 7:03 утра. Ему надо было в школу через сорок минут. Джинсы и футболка были на месте, чистые, сухие. Никакой крови. Никаких ожогов. Он встал с кровати и только по дороге в ванную понял, что идти больно. Глухая, ноющая боль сидела глубоко внутри, между ног, отдавая в поясницу при каждом шаге. Он запер дверь ванной на задвижку и, не глядя в зеркало, стянул джинсы. Задняя часть трусов была в засохших белёсых разводах, а на внутренней стороне бёдер алели четыре ровных, едва затянувшихся корочкой, пореза от когтей. Диппер сполз по стене на кафельный пол и заплакал, зажимая рот ладонью, чтобы не разбудить Мэйбл за стенкой. Он знал, что сегодня вечером снова будет считать трещины в штукатурке. И когда сон его накроет, он вернётся туда. К мёртвым деревьям и гнилому небу. К единственному существу во вселенной, которое смотрело на него и видело не ошибку, не неудачника, не парня с дурацкой родинкой в виде Большой Медведицы, а то, чем он был на самом деле: перепуганного, одинокого, отчаянно нуждающегося в том, чтобы его заполнили собой целиком и полностью. И где-то между измерениями, в пустоте, которую нельзя запереть никакими порталами, треугольник с одним глазом ждал наступления темноты в Пьедмонте, насвистывая мелодию, от которой сворачивалась кровь в жилах у всего живого. У него были планы на эту ночь. И на следующую. И на тысячу ночей вперёд. Впереди было много работы — методичной, медленной, превращающей мальчика, который хотел быть героем, в пустой сосуд, готовый принять в себя тьму и благодарить за каждую её каплю.