Карнавал боли

Весна в Токио пахла сакурой и сладкой ватой. Техникум магии организовал вылазку на карнавал — не просто развеяться, а с заданием: в больших скоплениях людей всегда плодились мелкие проклятья. Первый и второй курс шли вперемешку, и даже вечно серьёзная Маки шла с лёгкой улыбкой, поправляя пластиковую маску лисы. Панда весело переваливался с боку на бок, пугая прохожих одним своим видом, а Юдзи с Нобарой громко спорили, у кого из них сладости вкуснее. Тоге шёл чуть позади, в длинном алом плаще и изящной венецианской маске только на части глаз. Он щурился от разноцветных огней, и в его глазах плясали тёплые искры. — Тунец, тунец, — негромко произнёс он, глядя на огромную карусель. Нобара обернулась: — Что, нравится? Пойдём потом прокатимся, когда закончим! Мелкие проклятья, похожие на мохнатых паучков, прятались в тенях аттракционов. Их было много, но слабых. Маки срезала нескольких одним движением копья, Панда давил лапами, а Юдзи просто хватал их голыми руками. Тоге работал чисто : «Рвись». Проклятье рассыпалось пылью, не успев пискнуть. Когда он использовал технику, горло обжигало, но к этому он привык, к тому же использовал сейчас не сильно голо, ведь проклятие маленькие. Они как раз закончили зачистку у колеса обозрения и поставили барьер, скрывающий их действия от обычных людей, когда всё изменилось. Воздух сгустился, стал холодным и липким. Огни карнавала будто потускнели. — Что за херня?.. — начала было Маки, но её перебил гулкий, низкий рык. Из сгустка тьмы между палатками вылезло оно. Проклятье первого или даже полуособого уровня — огромное, с головой быка, но без глаз, во рту — десятки извивающихся языков. От него несло ледяным ужасом. — Нам говорили, таких не будет! — крикнула Нобара, выставляя молоток. — Без Годжо-сенсея справимся! — азартно крикнул Юдзи, сжимая кулаки. — Панда, слева! Они бросились в бой. Маки, как самая опытная, взяла на себя основную атаку, стараясь отвлечь тварь. Панда бил с фланга. Тоге двигался в их ритме, выискивая момент для точного удара словом. Бой был жарким. Проклятье оказалось невероятно живучим и быстрым. Его языки хлестали, как кнуты, оставляя на асфальте глубокие борозды. В какой-то момент Маки зашла сзади для решающего удара копьём. Она была сосредоточена на голове твари и не заметила, что один из языков, самый толстый и острый, выстрелил из земли у неё за спиной, целясь прямо в основание шеи. Никто не успевал. Юдзи был слишком далеко, Нобара только поднимала молоток, Панда закрывал другую сторону. Никто, кроме Тоге. Он был ближе всех. Он не мог крикнуть проклятое слово ведь могло задеть Маки. Вдох — и он просто метнулся вперёд, заслоняя Маки собой. Ткань плаща взметнулась, маска на мгновение блеснула в свете фонаря. Язык ударил его насквозь. В грудь, чуть ниже ключицы, и вышел из спины. Тоге захрипел, чувствуя, как тело пронзает чудовищная, разрывающая боль. Во рту сразу стало солено от крови. Маки резко обернулась, успев увидеть только, как Тоге пошатнулся, но устоял. — Инумаки! — выкрикнула она, но время замирать не было. Проклятье взревело, выдернув язык обратно. Тоге ощутил рывок, и в глазах на миг потемнело, но он заставил себя стоять. Он видел, как Юдзи в ярости бьёт тварь, как Панда ломает ей рога. Нужно помочь. — Тоге, не смей! — кажется, крикнула Нобара, но он уже набрал в лёгкие воздуха, и это было похоже на вдох через битое стекло. Он дождался, пока тварь споткнётся. — Распылись. Слово, усиленное проклятой энергией и болью, вырвалось из него мощной волной. Проклятье закричало, его тело пошло трещинами. Юдзи добил его ударом в сердцевину. Тишина. Только хлопья проклятой плоти, оседающие на асфальт. — Фу-у-ух! — выдохнул Юдзи, утирая пот. — Ну и громила! Все целы? — Я в порядке, — буркнула Маки, осматривая своё копьё. — Тоге, ты как? Идиот, он бы задел тебя. Тоге стоял, прислонившись спиной к ограждению. В свете фонарей его плащ казался просто тёмным, не было видно, что он насквозь пропитан кровью. Он попытался кивнуть и сказать своё обычное «Тунец», чтобы успокоить всех, мол, всё нормально. Но адреналин схлынул так же резко, как и появился. Ноги подкосились. Он упал на колени, глухо ударившись об асфальт. Вкус крови стал невыносимым, и он закашлялся, на белую плитку брызнула алая кровь. Дышать стало почти невозможно, каждый вдох отдавался бульканьем где-то глубоко в груди. — …нец… — попытался сказать он, но вышло только сипение. Улыбка сползла со всех лиц. Нобара ахнула, прижав ладони ко рту. Повисла звенящая тишина. Тоге поднял руку, показывая жестом: «Всё хорошо», но его начало трясти. Не от холода — от потери крови и шока. Он задрожал всем телом, его глаза были ужасно спокойными, видимо мозг не понимал что происходит. — Панда, хватай его! — скомандовала Маки, и в её голосе впервые послышались панические нотки. — Быстро в техникум! Панда подхватил Тоге на руки. Тот дёрнулся, попытался оттолкнуться, показать, что самостоятельный, справится сам, но сил уже не было. Его голова безвольно упала на мягкое плечо. — Держись. — пробормотал Панда, переходя на бег. Разноцветные огни карнавала слились в одну дрожащую полосу. Тоге смотрел на мелькающее небо, пытаясь удержать сознание. Портал открылся прямо перед ними, и в тот момент, веки Тоге налились свинцом. Он провалился в темноту. --- Очнулся он от тишины. Неестественной, глубокой, какая бывает только перед самым рассветом. За окном едва брезжил серый свет. 5:02. Тоге попытался пошевелиться и тут же замер — грудь пронзила такая острая боль, что перехватило дыхание. Он лежал на боку, в чистой постели, а к руке тянулась трубка капельницы. Дышать было тяжело, будто на грудь положили бетонную плиту, каждый вздох был мелким и болезненным. Очень хотелось пить. Горло пересохло, словно там была пустыня. Тоге с усилием приподнялся на локтях, но тело отказалось слушаться. Он тут же упал обратно, и от удара о матрас в глазах вспыхнули искры. Рядом, на стуле, неудобно сидя, спала Сёко. Её медицинский халат был помят. При звуке его падения она тут же распахнула глаза. — Инумаки? — прошептала она, и в её голосе Тоге уловил что-то, чего никогда раньше не слышал. Надежду. — Ты очнулся. Наконец-то. - И она с улыбкой облегчённо вздохнула. Она быстро встала, нащупывая на столике пузырёк. Дала ему ватку. Ватка с нашатырём обожгла ноздри, и Тоге поморщился, но пелена перед глазами немного отступила. — Не смей отключаться, слышишь? — голос Сёко был строг, но руки, поправляющие подушку, были нежными. — Надежды почти не было. Ты потерял слишком много крови. Сердце останавливалось, когда Панда тебя донёс. Так что теперь ты просто обязан бодрствовать. Понял? — Лосось, — прошелестел он, и по губам, которые он почти не чувствовал, попыталась скользнуть тень его обычной извиняющейся улыбки. Сёко покачала головой и достала телефон. Через пятнадцать минут дверь в палату открылась. Вошёл Годжо. Он был без повязки, в простой тёмной футболке, и его глаза, обычно скрытые, сейчас были видны. Под ними залегли тёмные круги, но он широко, лучезарно улыбался. — Ну и напугал же ты нас, — сказал он, подходя к кровати и опускаясь на стул рядом с Сёко, и глубоко вздохнул. Его голос был мягким, без обычной насмешки. — Я уж думал, ты там решил за Сугуру отправиться. Не делай так больше. Тоге моргнул. Он не мог ничего ответить, но Годжо всё понял. Вскоре принесли тёплый бульон, и Сёко заставила его выпить несколько ложек. Жидкость казалась безвкусной, но тело благодарно приняло тепло. К восьми утра новость разнеслась по всему техникуму. Дверь палаты осторожно приоткрылась, и внутрь заглянула взъерошенная голова Панды. За ним виднелись Юдзи, Нобара и Мегуми. Нобара, увидев, что Тоге смотрит на неё в ответ, мгновенно покраснела, и её глаза подозрительно заблестели. — Ну ты и дурак! — выпалила она, шмыгнув носом. — Мы же все чуть не поседели! Последней вошла Маки. Она была непривычно тихой. Подошла к кровати, долго смотрела на Тоге, а потом просто положила руку ему на голову и потрепала, как котёнка, очень аккуратно, стараясь не сделать больно. — Прости, — сказала она глухо. — И спасибо. Ты спас меня. Но если ещё раз так подставишься — я тебя сама добью, понял? Тоге чуть скосил глаза, встретив её твёрдый взгляд, и прошелестел: — Тунец, тунец. — Вот и договорились, — Маки слабо улыбнулась и быстро вышла, чтобы никто не увидел, как она моргает чаще обычного. Сёко быстро всех выставила, сказав, что больному нужен сон. Тоге позволил векам смежиться и снова провалился в сон, на этот раз спокойный. Он не просыпался два дня и Секо всем говорила кто спрашивал что это нормально после такого та, но сама пережила что он опять впал в кому. В итоге на третий день он проснулся. Сёко сидела рядом, делая записи в планшете. — О, снова жив, — констатировала она. — Твой организм, конечно, очень старался, но инфекции не дремлют. Так что, Инумаки, приступим к лечению. Антибиотики. - но сейчас она была очень рада, хоть и не показала этого. Она повернулась и взяла со столика поднос. На белой салфетке лежал шприц. Тоге замер. Всё, что угодно — проклятья, битвы, боль — только не это. Он смотрел на иглу, и в его глазах начал разгораться капризничиский ужас. Пальцы вцепились в простыню. — Не смотри на меня так, — вздохнула Сёко. — Это обязательно. Сёко вздохнула и взяла телефон. — Я позову Годжо. — ТУНЕЦ! — Тоге дёрнулся так, что рана отозвалась острой болью. Он зашипел, зажмурился, пережидая приступ. — майонез, с рисом... — Что, не надо Годжо? — Она усмехнулась, но уже набирала номер. — Поздно. Он всё равно узнает от меня. Годжо пришёл через три минуты. Будто ждал за дверью. — О, — протянул он, и его улыбка стала шире. — Мне посмотреть или помочь? — Помочь. Он сейчас попытается сбежать. Тоге действительно попытался отодвинуться на кровати. Он хотел встать, сбежать, но боль в груди прострелила так, что он только беспомощно приподнял локти. Сил не было даже на то, чтобы сесть. Он выглядел как перевернутая черепашка пытающаяся встать. Годжо замер на секунду, разглядывая эту картину. А потом его брови поползли вверх, и он расхохотался. Не зло, но искренне, от удивления. — Погоди, — он прищурился, склоняясь ближе и заглядывая Тоге прямо в лицо. — Ты что, боишься? — Тунец! — резко выдохнул Тоге, отчаянно мотая головой. Его уши густо покраснели. — Боишься, — уже утвердительно сказал Годжо, и в его голосе появились те самые нотки — поддразнивающие, но не злые. — Надо же. Ты умирать на карнавале не побоялся, а маленькую иголку испугался? Ну и трусишка же ты, Инумаки. — Лосось, лосось! — запротестовал Тоге, отчаянно отрицая очевидное. Он попытался ещё раз приподняться, но боль снова пригвоздила его к матрасу. — Даже и не думай, — Годжо в два шага пересёк комнату и мягко, но непреклонно надавил ему на плечи, возвращая обратно на подушку. — Нет, каков трус-то. Редкостный экземпляр. Сёко, ты это видела? — Видела, — ровно отозвалась та, закатывая рукав халата. — Помоги перевернуть. Годжо одной рукой легко удержал Тоге за плечи. Сёко аккуратно перевернула его, укладывая на живот. От этого движения швы на груди натянулись, и Тоге пронзила новая волна настоящей боли. Он тихо заскулил, уткнувшись лицом в подушку, тяжело и часто дыша. — Шшш, — Годжо сел рядом, прямо на край кровати, и положил широкую тёплую ладонь ему на спину, медленно поглаживая между лопатками. — Как вообще можно такого бояться? Трусишка. Прямо как Сугуру. Тот тоже иголок до дрожи боялся, представляешь? Серьёзный такой парень — а перед шприцем трясся, как осиновый лист. Он продолжал говорить — легко, посмеиваясь, но рука со спины не убиралась, и движения были размеренными, успокаивающими. Сёко протёрла место укола холодной ватой. Тоге дёрнулся и зажмурился, вжимаясь лицом в подушку. — Тунец! — протестующе выдохнул Тоге в подушку. Было до ужаса стыдно. Стыдно, что он такой слабый, что не может сдержать эту детскую дрожь. Стыдно, что Годжо видит это и смеётся. И в то же время спокойная тяжесть его руки на спине была единственным, что не давало окончательно провалиться в панику. Сёко ввела иглу. Лекарство было густым и вязким, оно входило под кожу медленно, вызывая тупую, распирающую боль. Тоге начал мелко подрагивать, из горла вырывались сдавленные, жалобные скулёжные звуки. Он сам их ненавидел, но ничего не мог поделать. Было очень больно и очень страшно. — Ну, чуть-чуть осталось, — голос Годжо звучал прямо над ухом. Гладить по спине он не переставал. — Потерпи, маленький трус. Ты вон какую зверюгу уложил, а тут иголка. Смешно же. — А может, ему ещё парочку для профилактики? — буднично спросила Сёко, медленно нажимая на поршень. Тоге резко повернул голову, насколько мог, и возмущённо, с выражением чистого ужаса и предательства уставился на Годжо. В его глазах, блестящих от подступивших слёз, читалось всё: «Ты же не позволишь?». Годжо, глядя в эти глаза, снова засмеялся. Смеялся он негромко, с тёплой хрипотцой. — Ладно, шучу, — сдалась Сёко, извлекая иглу и прижимая ватку. — Всё. Конец процедуры. Тоге обмяк. Напряжение ушло, оставив только пустоту и страшную усталость. Он не плакал, но был к этому чудовищно близок. Ресницы были мокрыми. Годжо перестал смеяться и просто ещё раз потрепал его по голове, взъерошив и без того растрёпанные светлые волосы. — Вот и всё, трус, — сказал он добродушно, но уже без смеха, скорее тепло. — Ты молодец. Он встал... Но потом Годжо замер. Он уже стоял, возвышаясь над кроватью, и смотрел на Тоге сверху вниз. Тот лежал, всё ещё уткнувшись лицом в подушку, мелко подрагивая после процедуры. Худой, бледный, со спутанными волосами и проступившими сквозь больничную рубашку очертаниями бинтов. Живой. Тёплый. Дышащий. Годжо поднял голову к потолку. Улыбка вдруг исчезла с его лица, будто её стёрли. Он часто заморгал, глядя куда-то вверх, в ослепительно-белый свет больничных ламп. Адамова яблоко дёрнулось, когда он судорожно сглотнул. Он хотел что-то сказать — какую-нибудь очередную шутку, глупость, что угодно, — но не смог. Из его горла не вырвалось ни звука. Сёко заметила это первой. Она обернулась от столика, увидела его лицо — и застыла. Годжо стоял, запрокинув голову, и по его щекам быстро, одна за другой, катились слезы. Он не всхлипывал, не издавал ни звука — просто беззвучно плакал, глядя в потолок, и слёзы текли из-под его всегда скрытых повязкой глаз, оставляя мокрые дорожки на коже. Сёко хотела отвернуться, сделать вид, что ничего не заметила. Но не смогла. Она опустилась обратно на стул, прижала ладонь ко рту — и тоже заплакала. Тихо, беззвучно, только плечи мелко вздрагивали. Тоге не видел этого. Он лежал лицом в подушку, слишком измотанный, чтобы повернуть голову. Он только слышал тишину — ту самую, звонкую, неестественную тишину, которая вдруг повисла в палате. А Годжо и Сёко плакали без слов. Потому что они уже похоронили его. Потому что неделю назад, когда сердце Тоге остановилось прямо на пороге техникума, все данные указывали на то, что он уже почти мёртв и точно не выкарабкается. Потому что люди свыше требовали отключить аппарат, держащий его сердце под контролем. Потому что Сёко спорила с ними до хрипоты, а Годжо просто сказал: «Нет» — и положил трубку. Потому что они уже отпустили его. Уже смирились. Уже начали хоронить в своих сердцах. А теперь он был здесь. Тёплый. Живой. Боящийся обычной иголки. И это было так невозможно, так невероятно, так неправильно и так правильно одновременно, что по-другому было просто нельзя. Прошло, наверное, минут пять. Годжо выдохнул — длинно, прерывисто. Опустил голову. Быстрым движением стёр слезы с лица, надел свою обычную кривоватую улыбку, но она получилась какой-то слишком мягкой, слишком настоящей. — Отдыхай. — сказал он чуть охрипшим голосом, снова потрепав Тоге по голове, уже во второй раз. Тоге, всё ещё не понимая, что произошло, поднял голову ровно настолько, чтобы бросить на него возмущённый но с облегечной улыбкой взгляд. Годжо рассмеялся — на этот раз почти как обычно, но в уголках глаз ещё блестела влага. Сёко задержалась на минуту. Она взяла себя в руки, поправила одеяло Тоге, проверила капельницу. Её глаза были красными. — Завтра снова в это же время, — предупредила она. Голос звучал почти ровно, только чуть глуше обычного. — И не делай такое лицо. Это для твоего же блага. Тоге снова уткнулся в подушку. Он не совсем понимал, что сейчас было. Но в груди, помимо боли, разливалось что-то странное — теплое и щемящее. — Угу, — тихо прошептал он и закрыл глаза.