Белый шум

Злость — плохой советчик. Тилл знал это, но голова всё равно раскалывалась от бешеного стука собственного пульса. Может, я перегнул палку? — пронеслась тихая мысль, тут же утонувшая в новой волне раздражения. Дать себе остыть? Легко сказать, когда в висках стучит кровь, а перед глазами всё ещё стоит самодовольное и невинное лицо Ивана, которое так и хотелось ударить. Он сорвался, да. Но не на пустом же месте! Этот... этот придурок спокойно, глядя в глаза, признался, что флиртовал с девушками, которые вились вокруг него. С теми сами, немногочисленными, но приятными девушками, которые осмеливались приблизиться к Тиллу. Иван делал это сам, тайно, по собственной инициативе. — Зачем? — прошептал Тилл, вылетая из школьных дверей. Зачем он это делал? Хотел как лучше? Или просто решил, что имеет право распоряжаться чужой жизнью? Почему, чёрт возьми, он просто не сказал ему тогда, в первый раз? Почему сделал из этого бессмысленную, отвратительную и мерзкую тайну, которая осела мёртвым грузом в душе? Ответов не было. Тилл со злостью вдел в уши наушники, включая первую попавшуюся песню в плейлисте. Тяжёлые биты заглушали звуки с улицы. Тилл пытался заглушить лихорадочный хоровод непрекращающихся мыслей, не дающие ему покоя. Он почти физически ощущал спиной чужой взгляд. Обернувшись через плечо, Тилл увидел Ивана. Тот стоял на крыльце, выделяясь на фоне серой школьной стены. Встретившись с ним взглядом, Тилл вскинул руку в неприличном жесте. Отвали. И, не дожидаясь реакции, резко развернулся, почти срываясь на бег. Он шёл быстро, не разбирая дороги, ожидая, что сейчас его возьмут за руку и выдернут наушники из ушей. Но шагов не было. Вот и славно, ну и пусть катиться к чёрту! И нет, он не хочет, чтобы Иван шёл за ним. Не хочет. Возможно, он соврал... Дома он позволил маме обнять себя, заметил её встревоженный взгляд, но, буркнув что-то про отсутствие аппетита, заперся в комнате. Он сидел на кровати, сжавшись в комок, и вытирал слёзы, которые предательски текли сами собой. Злость прошла, оставив после себя жгучую обиду. И стыд. Стыд оттого, что он даже не попытался поговорить. Просто послал его. Сказал не подходить. Он ведь думал, что Иван, как обычно, не послушает, полезет обниматься, будет раздражать его дальше… Но нет. Впервые в жизни Иван сделал так, как он просил. И это послушание злило и одновременно расстраивало… Наверное Тилл хотел, чтобы Иван не послушал его. Чтобы Иван вновь поступил по своему.

***

Ночь пришла не сразу — она выползала из углов комнаты медленно, как густой туман с реки. Тилл лежал на боку, поджав колени к животу, и смотрел в стену, не в силах сомкнуть глаз. Тишина давила. Раньше он ненавидел, когда Иван не умолкал, но сейчас... сейчас его отсутствие стало громче любых его слов и бредней, которые Тилл раньше не мог слушать. Предоставить каждого самому себе — писал когда-то древний мудрец Чжуан-цзы, и человечество почему-то приняло это за высшую мудрость. Но Чжуан-цзы, наверное, никогда не лежал в четыре часа утра с ощущением, что кто-то выдернул из-под тебя ковёр, и теперь ты просто падаешь в пустоту, а руку, которая могла бы схватить, сам же и оттолкнул. Тилл не знал философии. В школе её проходили как скучный набор имён и дат, которые нужно зазубрить к контрольной. Но в этом липком полумраке, когда слёзы уже высохли, а на смену им пришло тягучее, почти физически осязаемое ничто, он вдруг подумал: а может, древние что-то понимали? Они называли это апатией. Только вот Тилл чувствовал себя не мудрецом. Он чувствовал себя высохшим листом, который осенью оторвался от ветки и теперь летит неизвестно куда, а ему всё равно. Должно быть всё равно. Он ведь сам этого хотел — чтобы его оставили в покое. Ночью он всё же достал телефон. Открыл чат с Иваном. Пальцы зависли над клавиатурой, выстукивая и стирая одно и то же: "Прости", "Я не это имел в виду", "Можешь прийти?". Отправить он не смог ни одного сообщения. Страх оказался сильнее. Страх перед тем, что Иван не ответит. Или что ответит. Что напишет: Ты же сам просил, — и это будет правда, от которой никуда не деться. Что начнёт объяснять — а Тилл не был готов слушать объяснения. Что просто промолчит — а молчание впервые за много лет стало не подарком, а петлёй на шее которую он сам себе затянул. Марк Аврелий, римский император и философ-стоик, когда-то сказал: "У тебя есть власть над своим разумом, а не над внешними событиями. Осознайте это, и ты обретёшь силу". Тилл не читал его "наедине с собой. Размышления" — эта книга пылилась где-то на полке у мамы. Но сейчас он понял эту фразу так: если не можешь заставить человека вернуться — это не катастрофа. Если не можешь поговорить — не добавляй к ситуации страдания "а что если бы...". Но это было сложно, слишком сложно для него. Он пытался. Пытался эти три дня. Три дня Тилл ходил в школу, надевая на лицо маску безразличия. Он замечал Ивана в коридоре — тот больше не подходил. Не смотрел в упор. Не пытался заговорить. Просто... проходил мимо. Иногда Тиллу казалось, что Иван смотрит на него как-то иначе — не так, как раньше. Но он отводил глаза первым. На четвёртый день он опоздал на первый урок. Иван стоял у своего шкафчика, закрывая дверцу, и, когда Тилл прошёл мимо, их плечи коснулись друг друга. Тилл внутренне сжался, ожидая привычного "Привет, соня!" или того хуже — руку на плече, а он к этому не готов. Но Иван просто... ничего не сделал. Сказал что-то Марти, который ждал его, и они ушли вместе. Вот тогда Тилл и понял, что всё кончено. Не потому что кто-то умер или уехал навсегда. А потому что тишина стала нормой. Потому что он привыкнет. Потому что Иван, кажется, уже привык. Философ Людвиг Витгенштейн в своём знаменитом "Логико-философском трактате" писал: "О чём невозможно говорить, о том следует молчать" Витгенштейн имел в виду границы языка — что есть вещи, которые нельзя выразить словами, и попытки сделать это бессмысленны. Но Тилл вдруг осознал: их молчание стало именно таким. Оно было не от отсутствия слов — слов было слишком много. Оно было от невозможности их произнести. С каждым днём подойти становилось всё страшнее. Потому что пауза превратилась в пропасть. И теперь, чтобы через неё перепрыгнуть, нужна была причина, которой у Тилла не было. Только стыд. А стыд — плохой строитель мостов. Он так и не поговорил с Иваном. Страх был слишком велик. Не страх боли или отказа — а страх того, что моста уже не существует. Что слова потеряли силу. Что Иван, который раньше лез в душу без спроса, теперь просто... принял правила игры. И больше не хочет в неё играть. А Иван просто больше не беспокоил его. Тилл не знал, что ночами Иван тоже не спал. Что он перечитывал старые сообщения, которые когда-то писал Тиллу, и удалял их по одному. Что он решил: если человек просит уйти, нужно уйти. Не потому что он так хотел — а потому что впервые захотел сделать так, как Тилл просил. Потому что понял: его любовь всегда была навязчивой. Тяжёлой. Может, Тиллу и правда без него лучше. И что было самым печальным — они оба думали, что так будет правильно, не осознавая какую боль причиняют друг другу. Тилл научился жить с этим подвешенным состоянием — ни ссоры, ни примирения, ни точки, ни многоточия. Просто... зимняя река под тонким льдом. Не проваливаешься, но и не идёшь — стоишь и ждёшь, когда замёрзнешь окончательно или когда кто-то позовёт. Но никто не позвал.