Танцуй!

      Мокрый песок щекочет стопы, голова кружится не переставая, остатки виски болтыхаются на дне бутылки, ледяной прибой достаёт до щиколоток, глупый смех рушит всю романтичную атмосферу, плечом к плечу… — Тун-тун-тун… — Аркаша! Хватит уже, — бесстыже счастливо смеётся Марин. Друг хватает за плечо, ставит подножку и сам чуть не падает из-за градуса в крови. Руки цепляются за чужие, от смеха уже болят и живот, и щёки.       Алкоголь плохо на них влияет: вся спрятанная уязвимость и оголённость друг перед другом всплывает за считанные глотки, измеряющие время, желание кружит-кружит-кружит, и больше ничего не нужно.       Вспотевший и вместе с тем пародоксально подмёрзший Марин уже не реагирует на горящую в местах касаний кожу, сдаётся, рассыпается под нетрезвыми карими, пока вокруг ни души. В голове смешались мысли, запутались, совершенно прекратили быть хоть на каплю нормальными.       Глупый раскрасневшийся Аркаша смотрит-смотрит-смотрит, жмётся, случайно наступает на чужие стопы, ловит ритм, пока волны то и дело бегут на берег, поднимаются по голени всё выше. Промокшая одежда не мешает, прилипнув к коже, всей в мурашках, вода разбивается о камни с отчётливым преднамеренно заманивающим шёпотом, смех каплями касается губ напротив.       Когда они успели начать танцевать? — Романти-ий-ка, — расслабленно-пьяно улыбается Аркаша, когда Марин неумело прокручивается под рукой, в шаг оказывается тесно-близко, врезается щекой в грудь, неловко отшатывается. — Пиздец, меня уже ноги не держат… жут? Или жат? — гласные растянутые, он и не старается говорить понятно и хоть чуточку разборчиво. Аркаша и так читает его мысли, так зачем? — Не знаю, — щёлкает пластиковая пробка дешёвого виски. Аркаша отпивает. — Ты же этот, как его там… носитель языка, — капля скатывается по бледной шее, Марин не может оторвать глаз. — Когда я настолько пьяный, я не носитель, я так… что-то там знаю, — и предлагает бутылку, на дне которой осталось меньше трёх глотков. Марин мажет губами по горлышку, подталкивает аркашины пальцы, держащие, допивает. — Какие же мы бухие… — Не говори, — кивает Марин и тычется носом сначала в ключицу, потом в шею. Непослушные пальцы находят низ футболки, тянут, цепляются.       Алкоголь бьёт в голову, тело превращается в вату, дыхание замедляется. Марин глупеет и поддаётся импульсивным мыслям, прямо так, в одежде, садясь в ледяную воду. Аркаша удивлённо смеётся, но садится следом, морщась. — Мы уже настолько ебанутые? — интересуется, отставляя бутылку. — Можно ещё… ебанутее, — предлагает Марин, склоняя голову. — Давай, — пожимает плечами.       И как магнитом притянуло. Марин мягко прижимается к чужим, остраняется. Аркаша растерянно усмехается и сам тянется, остаётся на подольше. Мокрая ладонь сжимает плечо, переходит на шею — и по спине бегут мурашки. Холодно внизу, а тут, на губах, горячо. Контрастно. Из груди рвётся связь, мнимые, существующие для вида границы размываются, а вкус расползается по языку. Вместе, тет-а-тет, пока звёзды падают за ворот, а ковш на небе перевёрнут. Без шума города, чужих разговоров и косых взглядов. Без неприличных комментариев или колкого осуждения.       Без этих всех цивилизаций.