Не доверяй ведьмам

— Что на этот раз? Криша хмыкнула, заслышав мой вопрос, и закинула ногу на ногу. Мы вновь оказались в библиотеке, на нашем новом «излюбленном» месте. — Надеюсь, ты спрашиваешь не меня, дитя пепла, — ответила Мария, перебирая в руках четки. — Ты лучше других знаешь, куда твое подсознание отведет нас на сей раз. Я осмотрел провидицу с головы до ног. Ее поношенный черно-серый балахон напоминал одеяния самой смерти, а широкое толстое лицо, исчерченное глубокими морщинами, словно исполосованное ножом, довершало образ жнеца. Мария была до смешного каноничной провидицей. — Меня малость напрягает, что свидетелями моего прошлого становитесь вы. — Прости, Стефано, но без нас ты не справишься. Мария — твой проводник, и о сигнарах она знает больше всех. — А ты, Криша? Какая польза от тебя? — А я здесь главная и могу делать все, что только пожелаю, — с кошачьей улыбкой заключила Криша. «Не поспоришь», — не без раздражения подумал я, но в ответ лишь хмыкнул. Мое прошлое не было красочной книгой с картинками, которую приятно рассматривать на досуге. Ее не показать детям, не подарить любителю чтения, не положить на полку, как украшение. Если такие книги и были в нашем мире когда-то, то, вероятно, их давным-давно предали огню. И я сам, в том числе, не горел желанием предаваться воспоминаниям. Эту книгу, возможно, я и сам бы предпочел сжечь. Однако ни от прошлого, ни от самого себя нельзя избавиться, поджегши свечу. И весь груз прожитых ошибок навечно остается впечатан в лист истории. Я понимал — сеансы погружения в прошлое с Марией — это путешествие по сожалениям, ошибкам и моей уязвимости. По всему тому, что мир так отчаянно желает увидеть, а я должен тщательно скрывать. Особенно от тех, кому не могу абсолютно доверять. Сила сигнара скрывалась в моих слабостях. Возможно, это справедливая цена. Чтобы получить что-то, нужно что-то отдать. Я платил своей уязвимостью, чтобы стать неуязвимым. — Тогда давайте начнем, — наконец проговорил я, порядком устав от собственных мыслей. Мария оставила четки на коленях и протянула к нам руки. Глядя друг на друга, мы с Кришей вложили ладони в морщинистые пальцы, напоминающие сухие ветви деревьев, и провалились в мое сознание. Поток воздуха ударил в лицо, словно мы совершили перенос. Я открыл глаза и осмотрелся. Что-то внутри предупреждающе щелкнуло. Я вспомнил эту спальню, как будто где-то глубоко внутри уже знал, где оказался и что сейчас увижу. Это была большая комната. Белые стены покрыты голубым орнаментом, складывающимся в рисунки цветов и деревьев. Высокая кровать с позолоченным балдахином расположилась почти в центре опочивальни. У стен — бело-золотые пуфы и аккуратные столики, заставленные уже потухшими свечами. Широкие окна закрыты за гардинами, а в узкой щелке проглядывается глубокая ночь. — Святые… — Криша отвлекла меня от созерцания. — Не говори мне, что это та самая ночь. Я не успел ответить. Из кровати вдруг вынырнула Криша. Придерживая на груди одеяло, она поправила длинные волосы цвета пепла, и они достали ей до самой поясницы. На ее лице застыла кошачья довольная улыбка. Я проследил за ее взглядом и застал в кровати еще одного человека. Себя. Закинув одну руку за голову, второй я очертил выпирающие женские ключицы и двумя пальцами провел невидимую линию до губ. Криша замерла, прикрыв глаза и стараясь не шевелиться. — Мне нравишься такая ты, — проговорил я, не сводя глаз с девушки. — Какая? — на выдохе спросила она. — Покорная. — Такой я могу быть только с тобой. Криша опустила голову и приблизилась ко мне. Ее волосы упали мне на лицо, и мне показалось, что даже сейчас я ощущаю эту щекотку. Криша поцеловала меня. Одновременно с этим я ощутил острое желание отвернуться, прервать поцелуй, уйти. Однако тогда таких мыслей во мне не возникало, и я ответил. Зато сейчас я почувствовал холод. Повернувшись в пол-оборота, взглянул на Кришу. Она не двигалась, но и глаз с кровати не спускала. Ее смуглое лицо было непроницаемо, совершенно спокойно. И даже глаза не потеряли стального блеска. Одна лишь жилка на ее шее билась непозволительно часто. — Тебе необязательно всегда быть готовой к сражению, — прервав поцелуй, заговорил я. Мои пальцы запутались в пряди пепельных волос. Я накрутил ее себе на палец. Криша рассматривала меня. — Обязательно, мой милый. Это моя судьба. — Твоя судьба в клане, — поправил ее я. — И это значит, что я всегда должна быть готова. Я перестал накручивать женские волосы на свои пальцы. Приподнялся на кровати, и наши лица оказались на одном уровне. — Что? — спросила девушка, заметив перемены в моем взгляде. — Я просил солдат тебе не докладывать. Но недавно в лесу видели Давида. — Орси? — Криша выпрямилась и нахмурилась. — Что он здесь забыл? — Полагаю, он ищет меня. — Прошло три года, а он как был настойчивым глупцом, так и остался, — процедила сквозь зубы девушка. От былого нежного шепота и кокетства не осталось и следа. На их место пришло колючее раздражение в женском голосе, движениях, взгляде. — Я его брат. Это нормально, что он продолжает искать. — Ты четко дал ему понять, что не вернешься. — А ты бы не искала? — Нет. Криша поднялась с кровати и, не стесняясь наготы, прошла до туалетного столика, с которого стащила ранее выброшенный шелковый халат. — Мне некого искать. Она села за столик и уставилась на меня через зеркало. — К чему ты это рассказал, Стефано? — Я хочу вернуться. Криша несколько мгновений пилила меня взглядом, а потом медленно обернулась. — Что? — Он мой брат. И ради него я готов вернуться домой. Даже если мне вновь придется общаться с отцом. Она засмеялась. Громко, заливисто. Но смех оборвался также неожиданно, как и начался. — Это бред! Я поднялся с кровати следом за Кришей, но так и не подошел ближе. Остался стоять за ее спиной, глядя на нее через зеркальную поверхность. — Я хочу, чтобы ты вернулась со мной. — Что ты несешь, Стефано! Куда ты собрался? Здесь вся наша жизнь, здесь наш дом. — Ты считаешь клан своим домом? — Да! Потому что мы построили здесь все с нуля. Это наше детище, наша судьба. Мы не можем уйти! — Я не считаю это место своей судьбой, Криша. И не желаю того тебе. Ее стальные глаза хищно сверкнули. Так же, как сверкали и сейчас, почти девяносто лет спустя. — Лишь потому, что тебе есть, куда вернуться. И у тебя есть те, кто даже спустя годы продолжает ждать. А я одна, Стефано. Одна столько, сколько себя помню. И делаю все, чтобы не вернуться к тому, с чего начала. — Ты больше не одна. И я хочу забрать тебя с собой. — Твои речи, мой милый, говорят об обратном. — Этот клан — не конец твоей истории. У тебя еще сотни лет, чтобы построить свою жизнь. — Я уже построила ее! Я уже добилась того, чего желала. — И чего же? — я заметил на своем лице холодную, почти презрительную усмешку, совсем не свойственную тому, тридцатисемилетнему мне. — Мести? Криша тоже ее заметила. И почти что побледнела от тихой ярости. — Да, Стефано, — прошептала она ядовито. — У меня есть ведьмы, у меня есть сила и власть. У меня есть все, о чем я мечтала. — И для чего все это? Чтобы уничтожать род человеческий? — Ты знаешь, чего я хотела, создавая клан. — Да, я помню, Криша. Новый мир для всех ведьм, безопасный и счастливый, далекий от поверхностной, купленной человеческой реальности, — с явной иронией процитировал я когда-то услышанную фразу. — Но все это перестало существовать. — Я просто хочу, чтобы меня уважали. Чтобы меня почитали, как ведьму, — процедила сквозь зубы девушка, неестественно ровно держа спину. — Ты хочешь вернуть тот мир, который был раньше. Тот мир, где ведьмы были сильнее и умнее людей. Но это невозможно. Наступила другая эпоха. — Ты не веришь в меня, Стефано? Думаешь, я не добьюсь этого? — Я не верю в то, что ты сможешь перебить полмира и уничтожить всех людей. — И они в это тоже не верят. Эта огромная ошибка, которая вас объединяет. Ухмылка, с которой я разговаривал с Кришей, медленно померкла. Этот разговор переставал быть иронично-недоверчивым. Мне уже было не так смешно слушать полные ненависти к людям речи Криши. Я не мог до конца осознать, что она действительно так сильно грезит о величии ведьм. — Тринадцатый клан все больше превращается в проблему, Криша, нежели в остров благоденствия, — проговорил я предупреждающе. — Я закончу начатое, Стефано, чего бы мне это ни стоило. Время ведьм не прошло — оно замедлилось, и мне следует лишь завести пружину. Мы засиделись в пещерах и в тени. Я хочу, чтобы люди вспомнили, каково это — бояться и дрожать перед тем, чего они не понимают. Чувство отторжения стало хлесткой пощечиной. Я, тот я, почувствовал, как земля под ногами обвалилась, и понял, что не хочу больше находиться в этих покоях. — Месть — это не смысл жизни, а пустая трата времени. И тебе лучше понять это сейчас, нежели перед самой смертью. Я не стал дожидаться ответа Криши, но спиной почувствовал ее испепеляющий взгляд. Дверь за мной закрылась, а в следующее мгновенье за нашими спинами послышался тихий скрежет пера. Мы обернулись, и сумерки вокруг рассеялись. Гардины оказались раскрыты, кровать — заправлена. Я сидел за столом, одетый в легкую голубую рубаху, в которой обычно отправлялся в долгие поездки, и выписывал на бумаге слова. Мой почерк был лишен аккуратности и педантичности. Строчки были кривоваты, а кончики букв — резки. Я спешил, хотя старался вложить все свои мысли и чувства в эту короткую записку. Сейчас мне не требовалось даже смотреть на письмо, чтобы вспомнить каждое слово, каждую точку и запятую. «Я знаю, что ты не услышишь меня, поэтому не обращаюсь лично. И также знаю, что ты вряд ли меня когда-либо поймешь. Когда я встретил тебя, меня поразила твоя смелость, твоя уверенность. Меня привлекала твоя сила, смешанная с соблазнительностью. Меня захватило все, что в тебе было, и я не мог сдерживать себя рядом с тобой. Но сейчас я не узнаю ту Кришу, которую встретил тогда. Не узнаю твоих мыслей, твоих слов, твоих взглядов. Ты изменилась, и сама не хочешь этого признавать. Я не верю, что Я не разделяю твоих целей и не готов потратить оставшуюся жизнь на бесконтрольную месть. Мне нравился Тринадцатый клан, когда он был пристанищем для всех ведьм, когда он рос и процветал благодаря силе и поддержке, а не смертям и беспричинной жестокости. Я люблю тебя, и это совершенно осознанная мысль. Люблю настолько, что желаю тебе лучшего. Но не настолько, чтобы ступить на тропу, которая приведет нас обоих к краху. Я знаю тебя и также знаю, что не смогу изменить. Ты сама бы на это никогда не пошла. И я знаю, что ты любишь меня настолько, чтобы быть рядом слабой и уязвимой, но не настолько, чтобы измениться ради меня и отбросить все то, что ты возвела в цель своей жизни. У нас нет буд Поэтому, Криша, я ухожу. С этим письмом я оставляю все наше прошлое и все мои чувства. Всю мою И, надеюсь, предав его огню, и ты лишишься последних чувств ко мне. Но, скорее, ты меня возненавидишь. Хотел бы и я Прощай.» На несколько мгновений перо замерло, а потом опустилось на стол. Я шумно выдохнул, склонил голову и запустил пальцы в волосы. Даже сейчас я помню, какие мысли тогда глодали меня. Наглец, негодяй, эгоист, предатель. Я представлял, как Криша в пылу ярости выкрикивает ругательства и рушит нашу спальню. Представлял и тем больше хотел уйти. Тогда это было единственно верное решение. И сейчас оно оставалось тем же. Когда я поднялся с кресла и вышел из покоев, свет вокруг медленно померк. Очертания спальни превратились с смазанные краски, пока полностью не впитали тьму. Мы очутились в полной темноте и видели лишь друг друга. — Боюсь, этот Стефано не станет слушать моих советов, — проговорил я, и мой голос эхом растворился в ночи. — Ты здесь не для этого, дитя пепла. — Тогда я даже предположить не могу, что должен сделать. — Полагаю, тебе требовалось вспомнить, каким ты был мерзавцем, — вставила Криша равнодушно. — Уже не так весело копаться у меня в голове, Королева? — усмехнулся я. Девушка улыбнулась. Но ее резкая улыбка скорее походила на оскал. — Не всегда ответ кроется в прошлом. Твое настоящее тоже пишет историю, и сила течет в решениях. Загадки провидицы немало меня утомили. Она явно получала удовольствие, рассыпаясь в метафорах и иносказаниях. — Что ты чувствовал тогда? — спросила вдруг Криша. Я отбросил мысли о Марии. Медленно обернулся к Крише и окинул ее взглядом с головы до ног. — Тебе не понравится мой ответ. — Мне понравится правда. — Я хотел оказаться как можно дальше от тебя. Криша поджала губы, но полного вызова взгляда не отвела. — Почему? — Потому что тогда ты предстала передо мной помешанной на кровной мести еретичкой. А суматошное убийство рода человеческого никогда меня не прельщало. — Я была уверена, Стефано, что мои чувства взаимны. Я доверяла тебе и знала, что ты никогда не оставишь меня. — Твои чувства были взаимны, Криша. Я не лгал, признаваясь в любви. — Это значит лишь, что твоя любовь — гнила и убога. — А что чувствовала ты? — спросил я, окатив девушку волной холода. — Боль, — коротко и слишком легко ответила она. — Бесконечную всепоглощающую боль. Мне показалось, что я — ребенок, от которого отвернулся весь мир. И это стало потрясающей встряской. Ты дал мне то, чего все то время так мне не хватало, — эгоизм и бессердечность. А я дала себе обещание, которое держу до сих пор. — Какое же? — Никогда никому не верить. И полагаться только на себя. — Признай, что это не самый худший исход, Криша, — я пожал плечами. — Ты стала лишь сильнее. А я не тянул тебя против твоих же целей своим равнодушием, не мешал взращивать армию и истреблять людей. Не об этом ли ты мечтала? — Если бы Мартина исчезла из клана, оставив одну единственную эгоистичную записку, посвященную собственным чувствам, ты бы был также расчетлив? Тоже нашел бы в этом плюсы? Пальцы на моих руках похолодели. Я сверху-вниз взглянул на Кришу. — Ты бы не задавал вопросы, почему она поступила так с тобой? Что ты сделал неправильно, где ошибся? Почему ей плевать на причиненную тебе боль? Почему она готова оставить все то, чем ты так дорожил, и бросить тебя? Почему так холодна к тебе после всех поцелуев, разговоров, прикосновений?.. — Достаточно, — резко пресек я ведьму. Криша тут же умолкла на полуслове. — Ты и Мартина — две разные истории. Ни вас, ни наши отношения не дано сравнивать никому. — Чувства, они одинаковы. Любовь одинакова. — Ты глубоко ошибаешься, и это печально, Криша. Ведь это значит, что в твоей жизни было до жалкого мало любви. Я заметил, как блестят серые глаза. Но так и не понял, острая сталь это или соленые слезы. — Почему ты продолжаешь делать это, Стефано? — Что, «это»? — Ты наносишь мне удар за ударом. Ты ранишь без ножа и наслаждаешься своей силой. Тебе нравится видеть меня ущербной, сломленной, слабой. Даже сейчас, столетие спустя. — Это не так, Криша. Ты слишком много возомнила о себе. — Это наша жизнь. Это наши чувства, и ты не сможешь от них отмахнуться, как от меня. Ты бросил меня, как последний эгоист, и ни капли об этом не жалеешь. Она была на грани. Я видел это по безумно пульсирующей жилке на шее, по пальцам, хаотично перебирающим длинные рукава платья, по лишенному румянца лицу. По глубоко печальному, совершенно неестественному взгляду, проглядывающему из-под тяжелой брони язвительности и равнодушия. И, мне кажется, даже тогда, девяносто лет назад, я никогда не видел ее такой. Она могла быть кроткой, послушной, тихой. Но не сломленной, не потерянной, не слабой, как человек. А сейчас слишком человечные чувства пропитали ее слова, взгляды и даже неровное дыхание. Мне вдруг стало ее жаль. — Долгое время я не мог смириться с тем, что сделал. Были ли мои слова запоздалой исповедью или бескорыстным желанием утешить сломленную душу? Не знаю. Я редко, почти никогда, не ощущал себя стоящим на распутье. И, тем более, не принимал таких решений, которые могут сыграть против меня. — Я жалел о том, что ушел, Криша. И мечтал вернуться. Но знал, что ты не позволишь, знал, что ворота для меня больше не откроют. Прошли годы прежде, чем я смог без сожалений взглянуть в зеркало, без стыда вспомнить о нашем прошлом, без ненависти к себе лечь в постель. Она смотрела куда-то мне в грудь, и ее глаза были стеклянными. Но грудь замерла. Криша не дышала, боясь пошевелиться. Она вслушивалась в мой монолог, явно обескураженная. — И если еще не поздно, я готов просить прощения. Я не знаю, что бы делал, если бы Мартина так поступила со мной. Потому что, не признаваясь в этом даже самому себе, могу лишь надеяться, что она не сделает этого. И я надеюсь, что никогда не переживу того, через что прошла ты. — Уже поздно… — выдержав паузу, ответила Криша. — Поздно просить прощения. Сейчас мне все равно. — Твои слова говорят об обратном. И мне жаль, что ты до сих пор все это чувствуешь. Криша медленно подняла голову, и слабость в ее взгляде растворилась также быстро, как и появилась. — Я же сказала: мне нужна правда. Теперь я во всем разобралась. — И какой вывод ты сделала? Она усмехнулась и откинула волосы, хотя теперь они не доставали ей даже до плеч. — Что мерзавцы тоже способны на искупление.