Не доверяй ведьмам

— «Сегодняшний день был полон воспоминаний из детства. Мы говорили с тобой о прошлом, и наши рассказы об особняке в чем-то разительно отличались, а в чем-то – были едины. До определенного момента в твоей жизни этот дом был настоящим домом. Для меня всегда – приютом. Но, когда мы оба стали взрослее, нас объединило сиротское чувство одиночества». Кристиан читал вырванную из журнала страницу. Мы разобрали дневник по частям, чтобы листы не склеивались между собой и не стирали чернила еще сильнее. В восстановлении журнала Давида Орси магия не сильно помогла. Мои заклятья, моя стихия, мои знания – все это было бессильно перед годами разложения в пресной воде. Зато Кристиан знал несколько приемов и владел по меньшей мере десятком необходимых книг. Раньше я и подумать не мог, что его увлекает химия. А теперь знания младшего братца буквально рассказывали мне о моем же прошлом. Я не один час потратил на то, чтобы объездить все магазинчики в Таранто и найти необходимые химикаты и средства. Потом передал все это Кристиану, и юноша еще какое-то время возился в своей импровизированной лаборатории. Я же тем временем снедал себя бессильным раздражением. Кристиан протянул веревку от одного конца своих покоев до другого и вывесил на нем распотрошенный журнал. Листы, что уже обсохли от раствора и проявились с почти утраченным до этого текстом, он по очереди снимал и читал вслух. Я стоял у его стола, скрестив на груди руки. Стоило Кристиану начать читать, как у меня от раздражения сводило челюсти. И все, чего я хотел, – это вырвать страницы из его рук и заткнуть наконец. Я понимал, что сейчас Кристиан с его знаниями в химии мне необходим. Конечно, я и сам мог бы попытаться во всем этом разобраться. Но дневник был слишком ценен, чтобы допустить ошибку. А время, казалось, утекает сквозь пальцы. Я был нетерпелив, резок и раздражителен. Через чур эмоционален и импульсивен. — «Мы выглядим, как ровесники. И время нас обоих щадит, сохраняет молодость, силу, чистоту разума. Но это преимущество дано тебе по праву рождения, а мне – только потому, что ты этого хочешь. Я чувствую – времени у меня все меньше, а к разгадке я приближаюсь со скоростью тысячелетней черепахи. Все чаще мне кажется, что я сам выдумал историю, отвечающую на вопросы о моем прошлом, и просто отчаянно ищу ее подтверждения в жизни. Что, если это все неправда? Стефано, что, если я все эти годы зря подозревал твоего отца в убийстве?» Я с резким выдохом подошел ближе. Выхватил у Кристиана лист пожелтевшей бумаги, очищенной от слизи, грязи и ила. — Осторожнее, — Кристиан протянул руку, но замер. – Проступившие чернила еще не застыли. Ты можешь стереть их. — Мой брат, о существовании которого я даже не помню, обвиняет в убийстве моего отца. Мне плевать на чернила, Кристиан. Чуть помедлив, юноша тихо ответил: — Я понимаю. Понимаю, что ты чувствуешь. — Откуда? – я усмехнулся. – У тебя никогда не было братьев. Твой отец не убивал членов твоей семьи. — Смажешь чернила, — холодно заметил Кристиан, — Никогда не узнаешь правды. Я раздраженно сжал зубы и проигнорировал брата. Следующие страницы читал уже сам. «Все чаще я должен резюмировать уже найденное не столько для тебя, сколько для себя. Мне кажется, я теряю нить, ведущую к истине. Кажется, что я все чаще забываю, что делаю и зачем. Мой отец, Марсель, был убит Маркизом. Это главное, что я должен помнить и что ты должен узнать, когда я буду уверен в этом наверняка. Маркиз убил моего отца и усыновил меня. Зачем? Это была жалость к убитому другу или холодный расчет? Он принял меня в вашу семью, но никогда не проявлял ко мне теплых отцовских чувств. Маркиз никогда не становился для меня ближе, чем старый друг отца. Почти незнакомец, он никогда и не пытался стать кем-то другим. Я рос в особняке на правах ребенка, которого как будто заставили Маркиза приютить у себя дома. И я никогда не поверю, что ему было меня жалко. Так, значит, все это хитрый план Маркиза? Какие преимущества получил он от моего усыновления? Всеобщее уважение, одобрение Императора, наследство?» — Вот почему Маркиз забрал Давида после того, как убил его отца, — сказал Кристиан с холодной ясностью в голосе. – Всего лишь выгода. — Это в его духе. — Маркиз мог и Марселя убить из расчета. Ему нужно было место подле Императора, — продолжил размышлять вслух Кристиан. — Интересно… — задумчиво проговорил я, не сводя глаз со страниц дневника. Я почувствовал взгляд Кристиана на себе и сорвал с веревки следующий лист бумаги. Продолжил чтение. «При Дворе наших отцов называли друзьями. Близкими, почти родными. Побратимами. Сейчас, думая об этом, я могу лишь смеяться. Долгое время я считал твоего отца главным злодеем в этой истории. Сейчас оказывается, что он был меньшим злом. Мне нельзя часто появляться при Дворе и задавать слишком много вопросов. Давиду Орси уже должно быть за семьдесят, а его «сын» подозрительно сильно походит на отца. Те, кто живет во Дворце много лет, со дня на день начнут что-то подозревать. Но я выяснил уже достаточно. Во Дворце есть те, кто помнит его историю, и те, кто особенно любит сплетни. Мой отец врал твоему. Подло, отвратительно, низко. Он дал надежду Маркизу, что Лидию можно спасти от чахотки. Что лекарство есть – но оно в тысячах километрах от особняка Фарнезе. Зачем он это сделал? Боюсь, я не услышу ответ на этот вопрос от сторожил Императорского Дворца. А отец не ответит мне уже никогда. Лидия умерла в одиночестве. Маркиз бегал за несуществующим лекарством и не смог быть рядом с женой, которая в этот миг нуждалась в нем больше всего. Это была зависть? Месть? Желание оставить Маркиза во вторых позициях? Или желание просто заставить его помучиться? Я не знаю, Стефано. И не могу рассказать тебе. Знаю только то, что у Маркиза появилась веская причина убить Марселя. И я не уверен, что не могу его понять». — Отлично, у нашего отца появилось оправдание, — я вышвырнул лист из своих рук и отошел от растянутой по покоям веревки. Я читал о преступлении Маркиза, но думал лишь о том, что уже мог знать об этом. Что мы с Давидом уже сотню раз могли это обсудить, но мои воспоминания оказались стерты. По журналу было ясно, какой огромный пласт моей жизни был стерт Маркизом. Я не помнил ни Давида, ни Марселя, ни себя. Так легко на долгие годы отец стер меня самого, что я ощутил себя слабым бесхарактерным ребенком, которым можно вертеть, как угодно. — Маркиз убил Марселя из-за любви?.. – неверяще повторил Кристиан. Я посмотрел на брата и едко усмехнулся. Действительно, слишком благородный мотив для такого бесчеловечного поступка. А какую высшую цель преследовал Маркиз, убивая Давида? — Они друг друга стоят, — ответил я. – Один – интриган, второй – убийца. Закадычные друзья на все времена. Кристиан не разделял моего юмора. Он сорвал с веревки следующий лист бумаги и молча протянул его мне. «Этого не может быть. Я либо схожу с ума, либо мои теории зашли слишком далеко, либо… Либо правда звучит слишком неправдоподобно. Я и подумать не мог, что наши родители были знакомы. То есть, я знал, что Маркиз и Марсель были друзьями при Дворе. В самом извращенном смысле этого слова. Ты и сам наверняка знаешь, на что самые близкие друзья готовы пойти, чтобы стать ближе к Императору. Мой отец и Лидия были знакомы. Мой отец и Лидия. Мой отец оставил умирать в одиночестве не просто случайную незнакомую женщину, а ту, которую он знал долгие годы. Он монстр, Стефано. Я в ужасе, и я не могу это принять. Я начал расследование для того, чтобы уличить в преступлении Маркиза. Но теперь злодеем стал мой отец. Они оба убийцы. Есть только одно, что я не могу объяснить… Что-то объединяло Марселя и Лидию. Не просто обман моего отца. Они были знакомы, они общались. Их что-то объединяло. Я постараюсь выяснить, что это было». — О чем он говорит? – спросил Кристиан озадаченно. — По-моему, здесь все ясно. Я не был удивлен, что мой отец способен на убийство. Глубоко внутри я всегда это знал. Его власть и влияние, состояние, близость к Императору – всего этого не добиться пустыми словами и дружбой с каждым человеком, появляющимся на пути. Всего этого можно добиться лишь одним путем – интригами, ложью, хитростью и готовностью перейти черту, если потребуется. Я как никто другой знал об этом. Ведь шел по стопам Маркиза, как единственный наследник семьи Фарнезе. Я приближался к Королевскому Дворцу, чтобы когда-то занять отцовское место при Дворе, и Маркиз участвовал в моем становлении. Он направлял меня, продвигал глубже в ближайшее королевское окружение. Но из дневника следовало, что убийство, совершенное Маркизом, не так однозначно. У него был мотив – и этот мотив оказался далек от денег, власти и Императора. И это меня удивило. — Давид не выяснил, что связывало Марселя и Лидию, — ответил Кристиан. — Либо он не успел это сделать, либо… — мой взгляд зацепился за следующий лист бумаги, и я умолк. «Знаешь, Стефано. Я очень долго представлял твою реакцию, когда ты прочтешь мои записи или когда я сам расскажу тебе все, о чем здесь писал. Двадцать лет – долгий срок. Возможно, не для тебя, но для меня, как человека (хоть и с магически продленной жизнью) – точно. Я врал тебе все это время? Смотря, что считать ложью. Ложь – намеренное сокрытие правды. Такое я могу дать определение. И из него следует, что все это время я тебе врал. Имеют ли ценность мотивы лжи? Если я следовал одной единственной цели – не обвинить невиновного, не настроить сына против отца попусту, то перестает ли ложь быть ложью? Я не знаю и даже не хочу об этом размышлять. Этот журнал я вел не для философских размышлений, а лишь для того, чтобы ты мог понять мои мысли, мотивы, понять меня. Я совру, если скажу, что несчастен. Если скажу, что хотел бы все изменить, если бы у меня был шанс. У меня прекрасная жена. Выросла замечательная дочь. Я не жалею ни об одной секунде, прожитой мной. Все сложилось именно так, как и должно было. У меня есть брат. Стефано, мы не родные по крови, но родные по сердцу и разуму. Нас сроднили тяжелые обстоятельства. И, не кривя душой, я могу поклясться, что прожил бы эту жизнь снова и снова. Я бережу наши незажившие раны лишь потому, что по жизни был искателем. Всегда и везде хотел знать правду. Особенно, если она касалась тебя или меня. И я знаю, что ты точно такой же. Что ты захочешь прочесть этот дневник и узнать все то, что узнал я. Мы никогда и не жили в сказке, чтобы сейчас пытаться сохранить стены лжи, защищающие нас от жестокой действительности. Я знаю многое, но недостаточно. И продолжаю искать. Все чаще думаю о том, чтобы все рассказать тебе. Неопровержимые доказательства у меня есть. Еще чаще я представляю, как рассказываю обо всем Маркизу. Хочу увидеть его реакцию. Хочу посмотреть в его глаза и спросить, стоило ли оно того? Насладился ли он местью? Но надо держать себя в руках. Идти к Маркизу – слишком опасно. Да и тебе рассказывать обо всем – тоже. Прости, Стефано, но иногда ты не можешь держать себя в руках. Слишком часто, как по мне». Лист бумаги, зажатый в моих руках, с треском воспламенился. Он загорелся так легко и естественно, что я и сам не заметил, как пламя пожирает чужие записи. Кристиан было бросился ко мне, но остановился. Он испугался того, что видел. Огонь касался моих рук, струился по пальцам, но я даже не сморщился. Он принадлежал мне и не мог причинить боль. — Стефано… Ты… Ярость, такая оглушительная ярость снизошла на меня, что я едва услышал голос брата. Это письмо… Я читал его, не чувствуя ничего. Так мне показалось. Я не знаю ни Давида, ни его отца, едва помню Лидию. И все эти интриги загробного мира мне не интересны. Но записи, развешанные по покоям Кристиана, как красные тряпки для быка, дразнили меня. Насмехались и говорили о моем бессилии. Ведь я не мог справиться даже со своей жизнью, со своей историей. Меня лишил ее родной отец. Давид – мой брат, с которым нас объединяло так много. Который дорожил мной, писал мне на протяжении двадцати лет, который считал меня своей семьей. И я. Я, напрочь позабывший и о Давиде, и о нашем детстве, и о его смерти. Что в моей жизни настоящее? Где мой выбор, где мои воспоминания, где я? Что из моей истории написано и вычищено Маркизом? Я ощутил свое бессилие, полувековой обман отца, смерть человека, чувства к которому просыпались во мне даже без воспоминаний. — Я убью его. — Кого? – Кристиан не сводил глаз с огня. – Маркиза? — Я посмотрю ему в лицо, а потом убью. Огонь потух также стремительно, как разросся. Я сжал руку в кулак, и огарок бумаги превратился в пепел. — Стефано, постой. Кристиан не дал мне выйти из комнаты. Он остановился передо мной, хотя я отчетливо видел страх в его глазах. — Давид Орси был прав – ты не умеешь держать себя в руках. — И я не считаю это своим недостатком. Я не намеревался тратить свое время на разговоры с Кристианом. Младший братец явно хотел воззвать к моим чувствам, к морали, к «правильному» выбору. Кристиан был до тошноты романтичен, нравственен, библейски чист. Я пригвоздил его к полу и обошел. — Стефано! Кристиан попытался сорваться с места. Но его ноги словно приросли к ковру. Он повернул голову, насколько мог. — Да послушай же ты меня! Упрямый болван! Я шумно выдохнул через нос. Развернулся. — Еще одно слово, Кристиан, и я сожгу твой язык. — Ты совершаешь ошибку. — Ошибка – это верить, что ты что-то значишь в этой истории. Замолчи и не мешай взрослым. — Он убьет тебя! — Он убил уже слишком много. Кто-то должен его остановить. Быть может, это хочешь сделать ты? Кристиан промолчал и отвернул голову. Он выпрямился, расправил плечи. Я невесело усмехнулся – так и думал. Кристиан умеет говорить, но когда разговор заходит о настоящих действиях – умолкает. Я ослабил магический узел, зная, что младший брат не рискнет идти следом – он слишком труслив чтобы вставать прямо напротив Маркиза. Еще ни разу ему не хватило на это смелости, даже когда речь шла о его матери. Я знал, что Маркиз был в кабинете. Вышел из покоев Кристиана, двинулся дальше по коридору. Чем ближе подходил, тем сильнее сжимались мои кулаки. Огонь заструился по рукам. Кончики пальцев запекло. Когда я открывал дверь в отцовский кабинет, мои руки пылали. На дереве остался черный выжженный отпечаток. — Здравствуй, папа. Маркиз сидел за рабочим столом. Он медленно поднял глаза. Увидел огонь и поднялся с кресла. — Стефано. Что происходит? – спросил он холодно. Я усмехнулся, демонстрируя оскал. Отец, не изменяя принципам настоящей аристократии, никогда не позволял смятению, растерянности, непониманию – любым чувствам – возыметь над собой. И сейчас смотрел на меня со стороны, как невидимый наблюдатель, которому ничего не угрожает. Даже неукротимый огонь в руках родного сына. — Мне вдруг стало интересно… — вкрадчиво заговорил я. – Терзала ли тебя совесть после того, как ты убил Давида Орси? Или такое слово тебе незнакомо? Маркиз медленно выпрямился. — О чем ты говоришь? – спросил он, подходя ближе. — Стефано! – Кристиан вдруг влетел в кабинет. Увидев отца, он тут же остановился. — Дети мои, — Маркиз скрестил жилистые руки на груди. – Потрудитесь объяснить, что здесь происходит. — Мне хотелось бы услышать твою версию. Начни с того, как ты убил Марселя Орси. Закончить можешь на том моменте, как стер мне память. Маркиз выглядел настолько спокойно, словно с самого начала знал, что к нему в кабинет ворвутся с необоснованными обвинениями. Он несколько мгновений молчал, потом хмыкнул и присел на край рабочего стола. — Стефано, я не понимаю, о чем ты говоришь. Успокойся и повтори все еще раз. Огонь окропил пол и тут же жадно вгрызся в ковер. Я позволил ему разрастись, позволил силе вырваться, позволил себе выпустить ярость. Притворство Маркиза было дешевой игрой. Он думал, что даже сейчас способен строить из себя невинность и врать мне. Я желал показать отцу, что выхода у него больше нет. — Или ты все мне расскажешь, или я сожгу тебя заживо, —процедил я, побледнев от злости. — Стефано, нам нужно уйти, — Кристиан положил руку мне на плечо и потянул назад. Я едва не откинул его в сторону. Только обжег руку, прикоснувшуюся ко мне. — Не лезь, Давид! – прорычал я. Тут же понял, что оговорился. Болезненно сморщился. Это было непозволительно. Непозволительно было называть его имя. Сейчас, когда в доме нет никого по-настоящему близкого. Кристиан растерялся. Он замолк и замер на месте. — Нет, Кристиан, — Маркиз по-отечески улыбнулся. – Уже поздно уходить. Дверь за нами с оглушительным хлопком закрылась. Мой огонь тут же погас. Не потому, что я так захотел. Он угас против моей воли, под натиском силы Маркиза. Отец выпрямился и приблизился к нам. — Давайте исправим это маленькое недоразумение, — проговорил он, и мир вокруг погас, словно по щелчку пальцев. Я открыл глаза и понял, что вновь нахожусь в Зимнем саду. Криша сидит рядом и безотрывно смотрит на пруд. Я проследил за ее взглядом и заметил, как над водной гладью носятся белоснежные огни. Сейчас их было в сотни раз больше, чем часом ранее. Я раздраженно выдохнул, подавляя силу. Огни моментально угасли, и Криша повернулась ко мне. — Не подавляй ее, — сказала она. – Позволь ей найти выход. — Это бессмысленно, — ответил я, поднимаясь со скамьи. – Это воспоминание не имеет ничего общего с силой сигнара. — Имеет, — поднимаясь следом, сказала Криша. – Маркиз запер тебя в твоих же воспоминаниях, как ты сейчас запираешь свою силу. Ты – Маркиз для сигнара внутри тебя. — Не смей сравнивать меня с моим отцом, — процедил я, все еще чувствуя эмоции, разбереженные воспоминаниями. – Ты и представить себе не можешь, насколько ошибаешься. Ты не знаешь меня, не знаешь, как я изменился за этот век. Я не тот, кого ты так отчаянно пытаешься вернуть. — Ты прав, не знаю. Но могу представить. Маркиз два раза стирал тебя и твои воспоминания. Он сломал тебя. А я пытаюсь починить. — Не слишком ли много ты на себя берешь? Возомнила себя всемогущей? Здесь ты королева, Криша. Но только здесь. — Я не желаю тебе зла, Стефано, — Криша протянула руку и положила ее на мою грудь. – Но я единственная, кто может тебе помочь. Ты нуждаешься во мне, хотя не хочешь этого признавать. Я сбросил ее руку. Сделал шаг назад. — Прости, Криша, но ты последняя, в ком я сейчас нуждаюсь. — Посмотри, к чему привел наш союз век назад, — Криша обвела руками сад вокруг. – Клан появился только благодаря тому, что мы были вместе. Представь, что было бы, если бы ты не ушел от меня. Насколько сильны и могущественны мы стали бы. Не говори мне, что ты не думал об этом. Не говори, что не хочешь ощутить эту власть вновь. Я знаю – это все, что тебе нужно. Ты по своей натуре лидер, Стефано. Лидер, победитель, властитель. И твой трон должен стоять рядом с моим. Криша вновь приблизилась. Настолько, что я видел свое отражение в ее стальных блестящих глазах. Она продолжила говорить вкрадчивым шепотом: — Представь, что будет, когда мы снова объединимся. Чего мы добьемся, Стефано… Наш союз ознаменует новые времена. Я не мог отвести взгляда от ее лихорадочно блестящих глаз. От смуглого лица, от тонких бровей, от приоткрытых губ. От лица девушки, озабоченной волнительной идеей. — Оставь свои грязные фантазии при себе, — шепотом ответил я перед тем, как уйти. Криша осталась стоять на месте. И я был несказанно этому рад. Еще одно слово про власть или сигнаров – и я бы точно вышел из себя. После пробужденных воспоминаний о журнале Орси, о нашей совместной с Кристианом работе, о Маркизе мне хотелось лишь смыть с себя остатки ярости и забыться. Желательно, в чем-то сорокаградусном. Я вернулся в свои покои через несколько часов. Стянул пиджак и кинул его на кровать. Взмахом руки задвинул тяжелые алые гардины, погружая комнату во мрак. Подошел к креслу с массивной высокой спинкой и упал в него. Мне не потребовалось много сил, чтобы поджечь камин, встроенный в стену меж двух завешанных окон. Несколько мгновений я смотрел, как искры стремительно превращаются в неудержимое пламя. Но отчетливо понял, что не усижу на месте сейчас. Меньше всего на свете я хотел гореть в собственных мыслях и бессилии. Поднявшись с кресла, принялся расстегивать рубашку. Пуговица за пуговицей. Пошел в сторону ванной комнаты, открыл дверь и замер на пороге. Пол был усеян горящими свечами. Воск окропил мраморную плитку. Окно было закрыто за гардинами, и только приглушенный свет огня освещал стены, выложенные плиткой, мраморную широкую ванну. Кришу, лениво покачивающую ногой, лежа по шею в воде. Я хмуро посмотрел на девушку, которая и глазом не повела при моем появлении. — Что ты здесь делаешь? — Ты погасил свечи, — недовольно сказала она. – Зажги. Я покосился на свечи, стоящие у самой двери. Вдруг их потухшее пламя устремилось высоко в воздух. — Грацие, — приторно-нежно произнесла Криша. — Я бы решил, что ты перепутала покои. Но боюсь представить, какими излишествами ты набила свою спальню. — Я ничего не перепутала, — Криша привстала, и пена облепила ее оголенную грудь. – И, между прочим, я довольно долго ждала тебя. Знаешь, как тяжело поддерживать температуру воды, когда твоя стихия – воздух? — Очень жаль, — фыркнул я. — Послушай, Стефано, — Криша подняла пену рукой и сдула ее на пол. – Я пришла сюда не ссориться. Вообще-то, я больше настроена на капитуляцию. Девушка красноречиво взглянула на себя. Я принялся застегивать рубашку вновь. — В этой ванной места хватит нам обоим, — улыбнулась Криша. Поток воздуха ударил мне в спину, подгоняя ближе к девушке. Я сделал шаг вперед, но не позволил вести меня дальше. — Разве ты не помнишь, как мы купались здесь раньше? – спросила она. — Ты действительно пришла сюда искупаться? — Конечно, нет, — фыркнула девушка. – Я хотела поговорить с тобой. — Мы уже все обсудили. Криша обиженно выдохнула, вновь погружаясь в воду. — Какой же ты упрямый! — А ты такая вульгарная. — Я знаю, — с улыбкой заметила Криша. – Раньше тебе это во мне нравилось. — А сейчас ты мне не нравишься. Криша охнула и ударила по воде кулаком. Брызги разлетелись в стороны, окропив мои брюки. — Наглец. — На сегодня хватит разговоров, Криша, — ответил я, игнорируя наигранное возмущение. Стащив со стены полотенце, я кинул его в ванну. Криша перехватила кусок ткани и закатила глаза. Она поднялась на ноги, но не спешила прикрыть наготу. С вызовом глядя мне в глаза, медленно выбралась из ванной. — Я знаю, что перегнула палку, — сказала она, завернувшись в полотенце и подойдя ближе. – Знаю, что наговорила много лишнего. — Рад, что ты это понимаешь, — сверху-вниз глядя на девушку, ответил я. — Рядом с тобой я не могу быть безразличной и сдержанной. Не могу быть той Королевой, которую видят все в этом Замке. — Мне нужно извиниться за это? – заломив бровь спросил я. — Не знаю, дело ли в чувствах, что между нами были, или в том, что происходит сейчас, но я не хочу тебя обманывать, Стефано. С тобой я хочу быть настоящей. — Ты слишком легко открываешься человеку, которого не видела почти столетие. — А чувствую я себя так, словно мы не расставались ни на миг. Будто сейчас все именно так, как и должно быть. Я устало выдохнул. Прикрыл глаза. Понял, что не нахожу в себе силы на грубость. Хотела Криша того или нет, она приоткрыла дверь, которую нельзя было трогать. Она распахнула свою уязвимость. Мне стало ее жаль. А еще захотелось закрыть эту дверь, замотать Кришу в десяток полотенец, лишь бы она больше так не подставлялась ни перед кем. — Я сдержу свое обещание, Криша, — наконец заговорил я. – Я стану тем, кем ты хочешь меня видеть. Использую силу сигнара, чтобы победить Нечто. Но не более. Это все, что я могу тебе дать. — Почему? – Криша с вызовом посмотрела мне в глаза. – Почему ты делаешь вид, что ничего не чувствуешь? — Мне не нужно делать вид. Все мои чувства к тебе остались в прошлом. — Как у тебя все просто… — прошептала она. – Это все из-за Мартины, ведь так? — Я не собираюсь обсуждать с тобой Мартину. — А я собираюсь. Криша резко прижала руки к моей груди. Поток воздуха ударил в меня с такой силой, что через мгновенье я оказался спиной прижат к холодной мраморной стене. Криша стояла совсем близко ко мне. Свечи погасли, и вокруг стало темно. — Я хочу знать, чем она лучше меня. Почему ты выбрал ее. Я криво усмехнулся. Через секунду Криша с шипением одернула руки – ее пальцы обжег огонь. Свечи вокруг вновь запылали. — Даже если я назову с тысячу причин, ты никогда меня не поймешь. Криша в холодной ярости сжала челюсть. Стрельнула своим убийственным взглядом, и я едва сдержал смех. Она держала всех вокруг в ежовых рукавицах, крутила своими подданными, как только пожелает, но не могла справиться с тем, кого больше всего желала, — со мной. — Она человек, — процедила ведьма. — Вот именно. Она человек. Криша резко обернулась, тряхнув мокрыми короткими волосами. Посильнее запахнув полотенце, вышла из ванной комнаты. Через несколько мгновений с грохотом захлопнулась дверь в мои покои. Я посмотрел на мокрые следы, оставленные ведьмой, и устало выдохнул. Погасил свечи и вышел из ванной комнаты. Криша окончательно испортила этот день своими взбалмошными эгоистичными выходками.