Время лечит

Ночь, город, мокрый асфальт, неоновые вывески, лужи, в которых отражаются красные огни светофоров. Машина идет плавно, двигатель рычит где-то глубоко. В салоне пахнет табаком и дорогим парфюмом — от Семёна, от Вари, от самой этой тачки, которая стоит как тринадцать почек. Варя сидит на пассажирском сидении, закинув ногу на ногу. На ней короткое чёрное платье. Волосы рыжим каре лежат ровно, чёрная линза в одном глазу блестит в свете пролетающих фонарей. Семён за рулём. Спокойный, расслабленный. Он то и дело кидает на неё взгляды — короткие, быстрые, но Варе хватает, чтобы их заметить. Уголки его губ чуть приподняты. Не улыбка даже — так, намёк на улыбку. Тёплый, чуть насмешливый. — Чего уставился? — бросает Варя, не поворачивая головы. — Да так, — отвечает Семён спокойно. И в его голосе нет иронии. Или есть — не разобрать. Варя всё же поворачивается. Смотрит на него в упор. — Обкурился, что ли? — спрашивает она. Но губы сами тянутся в улыбку. Семён усмехается и снова переводит взгляд на дорогу. Машина ныряет в туннель, и на несколько секунд их накрывает темнота.  Огни проносятся мимо — жёлтые, белые, редкие красные. Они мелькают, как спицы в колесе, и Варя смотрит на них через стекло, а потом резко опускает окно. В салон врывается ветер — сырой, холодный, с запахом мокрого асфальта. Семён слышит шум. И краем глаза видит, как она запрокидывает голову и высовывает лицо в открытое окно. Они уже выезжают из туннеля — светлеет, неон сменяется уличными фонарями, — но Варя не закрывает окно. Ветер треплет её волосы. Рыжее каре летит в разные стороны, пряди бьют по щекам, по шее, по плечам. Она закрыла глаза. Дышит ртом, ловит этот холодный поток, и лицо у неё — почти безумное. А потом короткое платье начинает вздыматься. Сначала чуть-чуть — подол приподнимается от ветра, обнажая колени. Потом выше — край задирается. Семен кусает язык. Сильно. До крови. Привкус железа расползается по рту, и только это помогает не дышать слишком громко и не смотреть туда, куда смотреть не стоило бы. — Ты окно закроешь? — спрашивает он. Голос звучит ровно — слишком ровно для того, что творится у него в голове. — Жарко, — выдыхает Варя, не открывая глаз. Семён усмехается. Криво, натянуто — и возвращает взгляд на дорогу. Руки сжимают руль крепче, костяшки белеют. В зеркало заднего вида он видит только размытые огни и её лицо — расслабленное, пьяное от ветра и этой ночи. Они выехали на широкую улицу. Фонари тянулись вверх, в небо, и их свет падал в салон жёлтыми полосами. Ветер всё ещё дул в открытое окно, трепал волосы Вари, играл с подолом её платья. Но Семён смотрел только на дорогу. — Ты под кайфом? — спросил он. Спокойно. Без эмоций. Варя глянула на него. Окно не закрыла. — Боже, Лесков. — Она закатила глаза. — Я устала обсуждать с тобой эту тему. И отвернулась. К окну. К ветру. К ночному городу, который пробегал мимо в этих своих жёлтых огнях. Семён сжал челюсть. — А знаешь, от чего устал я? — сказал он. Всё так же ровно. Всё так же глядя вперёд. — Я устал разжёвывать твои последствия. Каждый раз. Одно и то же. Варя повернулась в пол-оборота. Не к нему — так, чтобы видеть краем глаза. Чтобы он видел, что она слушает. — Я контролирую, — сказала она. Голос чуть тише, чем раньше. — Всё нормально. — Конечно. Он сжал руль крепче. Пальцы побелели, кожа натянулась на костяшках. Машина чуть вильнула в сторону — он выровнял, не моргнув. — Конечно, контролируешь. Как в прошлый раз. Когда ты не помнила, как оказалась в моей машине. — Он сделал паузу. — В четыре утра. В пижаме. Варя промолчала. Только длинные пальцы сжались в кулак на колене. — Это было другое, — тихо сказала она. — Мгм. — Семён не закатил глаза, но это было в его голосе. Он переключил передачу. BMW ускорилась. Огни за окном слились в сплошные линии. Варя снова отвернулась к окну. — Приехали. Семен заглушил двигатель, и тяжелый урчащий звук смолк. В салоне стало тихо — только где-то далеко, из клуба, доносился приглушенный бас. Он повернулся к Варе. Лицо у него изменилось — разгладилось, исчезла эта жестокая складка между бровями, взгляд стал мягче. Он улыбнулся. — Ну что, погнали? Варя мягко улыбнулась в ответ. Легко, и Семен на секунду залип на этой улыбке. Потом они оба вышли из машины. Хлопнули двери — одна, вторая. Клуб дышал. Тяжелые железные двери, выкрашенные в черный, были приоткрыты, и оттуда вырывался воздух — горячий, влажный, пропитанный потом, духами и чем-то сладким, как подгоревший сахар. Внутри басы ударили в грудь. Темнота, мигающие лазеры — синие, красные, зеленые — разрезали воздух на куски. Дым стелился по полу, закручивался вокруг ног, и в этом дыму танцевали люди. Кто-то сильно, кто-то вяло, кто-то с закрытыми глазами, потерявшись в ритме. Семен взял её за руку — крепко, не спрашивая — и потащил к барной стойке. Она не сопротивлялась. Ладонь у него была сухая и горячая. Пальцы длинные. Он пробирался сквозь толпу локтями, плечами, придерживая Варю за собой, чтобы не потерялась. Барная стойка сияла. Подсветка изнутри — ледяной синий — освещала ряды бутылок. Бармен с татуировками на шее молниеносно двигался. — Водка с тоником, — сказала Варя, перекрикивая музыку. — Виски с колой, — бросил Семен. Бармен кивнул. Через минуту перед ними стояли два бокала. Варя взяла свой  и сделала большой глоток. Водка обожгла горло, разлилась теплом где-то в груди. Семен потягивал свой виски не спеша, и всё поглядывал на неё. Смотрел как она пьет, как облизывает губы, как её палец гладит край бокала. — Чего? — спросила Варя, заметив его взгляд. — Ничего, — усмехнулся он. Она сморщилась , но допила коктейль почти залпом. Лед звякнул о зубы. — Я сейчас, — бросила она Семену. Тот кивнул, не отрываясь от своего виски. Только проводил её взглядом — как она встаёт, поправляет платье, которое и так сидит как влитое, и исчезает в толпе. Варя пробиралась к туалету локтями. Кто-то наступил ей на ногу, кто-то дышал в лицо перегаром и дымом. Она не обращала внимания. Просто шла, расталкивая всех, кто не успевал увернуться. Дверь в туалет была тяжёлая, металлическая, без ручки — толкнула плечом и зашла внутрь. Фиолетовая подсветка.. Горело неярко, как-то интимно, будто это был не клубный сортир, а чья-то спальня. Гул басов сюда доносился приглушённо, далеко, словно из другой вселенной. Пахло дешёвым освежителем и чем-то сладким — ванилью, что ли. Или это чьи-то безвкусные духи?  В углу у раковин стояли двое. Высокий парень, темноволосый, в чёрной футболке, и миниатюрная девушка. Они целовались. Не просто так, по-быстрому, а взахлёб — его руки на её талии, её пальцы в его волосах. Варя замерла на секунду. Девушка была.….. ну, красивая. В коротких белых шортах, которые почти ничего не скрывали, и в прозрачном лиловом топе. Сквозь ткань виднелся лиф, тонкие бретельки, ключицы, родинка на плече. Её светлые волосы прыгали завитками — они тряслись в такт движениям, когда она тянулась к парню. Варя шикнула. Потом усмехнулась — криво, оценивающе — и пошла к кабинкам. Но не дошла. — Йоу! Тёплая ладонь схватила её за руку чуть выше локтя. Пальцы тонкие, но цепкие. Варя замерла. Глаза у неё широко раскрылись. Она даже не знала, что ответить. Вообще. Рот открылся сам собой. Девушка улыбнулась. Широко, открыто, с каким-то наглым обаянием. Парень рядом с ней хмыкнул и отступил на шаг, прислонился к стене и сложил руки на груди. — Да не ссы ты, — сказала та и протянула руку. На запястье звенели браслеты. — Я Крис. Варя моргнула. Потом, как робот, протянула свою ладонь. — Варя. — Ты тут одна? Крис не отпускала её руку. Пальцы — длинные, с аккуратным лиловым маникюром — гладили тыльную сторону Вариной ладони. Её взгляд скользнул по лицу, по платью, по ногам. И Варя не знала, беситься ей или краснеть. — С другом, — резко чеканет она. Жёстко так, чтобы понял каждый. Но Крис не повелась. Она опустила глаза и провела пальцем по кольцу на Вариной руке. По цепи. Долго так, медленно, будто изучала каждое звено. — У тебя красивое кольцо, — сказала она. И в голосе не было издёвки. Только любопытство. Или что-то другое, от чего внутри у Вари всё сжалось. — Спасибо, — отдернула Варя руку и спрятала за спину. Крис улыбнулась. Просто развернулась обратно к парню . Как будто ничего не было. Варя стояла, сжимая и разжимая пальцы. Кольцо грело кожу — там, где провёл чужой палец. — Твою мать, — прошептала она себе под нос и толкнула дверь кабинки. Не успела она закрыть, как под щелью, в низу появилось что-то маленькое. Аккуратный маникюр — лиловый, идеально ровные ногти — придвинул ей свёрток. Варя застыла. Она смотрела на эти пальцы — на мгновение они замерли, а потом исчезли. Шаги стихли. Фиолетовый свет горел всё так же ровно. Гул басов доносился откуда-то издалека. А Варя стояла над маленьким свёртком, перевязанным синей лезолентой, и не могла пошевелиться. В горле застыл ком. Тяжёлый, колючий, сухой. Она наклонилась. Подняла.  Пальцы дрожали — едва заметно, но та чувствовала эту дрожь. Предвкушение? Страх? Всё вместе? Она разорвала ленту. Тесьма противно хрустнула, липкий слой оставил след на пальцах. И сердце прошибло удар. Зип-пакет. Маленький, прозрачный, с чем-то белым внутри. Порошок? Или не совсем порошок — кристаллики, мелкие, как песок. Она не знала этот пакет. Она не знала это вещество. — Твою мать, — прошипела она одними губами. Голос в голове заорал. НЕТ! НЕТ! НЕТ! Но было поздно. Варя уже села на крышку унитаза. Руки — предательские, дрожащие — уже открыли пакет. Уже вытряхнули содержимое на стекло телефона. Экран засветился, показывая время, пропущенные сообщения от Семёна. Она расчертила дорожку. Кредитной картой. Аккуратно, ровно — так, чтобы ни одной лишней крупинки не упало. Она замерла с картой в руке. Смотрела на белую линию на чёрном экране. Голос в голове всё ещё орал. Но он был далеко. Где-то за стеклом, за бетоном, за фиолетовым светом. Варя сжала зубы, наклонила голову и сделала вдох.

***

Да он издевается! Она металась по клубу, всматриваясь в каждую тень, заглядывая в каждое лицо. Где этот чёртов Семен? Какого хера! — металось у нее в голове. Какого хера он не ответил? Она же писала ему. Два раза. Нет, три. Пальцы сами нажали на отправку, пока она сидела в кабинке, пока сердце колотилось где-то в горле, пока нос щипало от того, что она только что сделала. Она сделала это. Быстро. Очень быстро. И теперь голова гудела по-другому — не тем противным звоном, каким обычно, а приятно, легко, будто внутри кто-то разлил тёплую воду. Варя пробивалась сквозь толпу, расталкивая плечи, локти, спины. Кто-то облил её пивом — пофиг. Кто-то сказал "поаккуратнее", она даже не обернулась. И тут — БАМ! Она врезалась спиной во что-то твёрдое. Чья-то широкая, твёрдая, грудь. Варя обернулась. Резко, чуть не упала. Сема! Лицо его — спокойное, глаза тёмные, в одной руке два стакана. Сок, или что там (нет, оттуда пахло виски). Он стоял и смотрел на неё сверху вниз с этим своим вечным выражением. — Я звонила тебе! — Варя схватила его за правую руку, пальцами впилась в запястье. — Где ты был? — Принес нам выпить, — отозвался Семен. Спокойно. Кивнул на стаканы. Варя замерла. Посмотрела на них. Потом на него. Потом снова на них. — Эмм... мы как вроде пили пару минут назад, — сказала она. Голос прозвучал неуверенно. Дурацки. Да, они пили. У барной стойки. Она брала водку с тоником, он — виски с колой. Это было... минут десять назад? Или полчаса? Варя не помнила. Она тряхнула головой — внутри что-то приятно качнулось, и этот кач был слишком хорош, чтобы спорить. — Ладно, не важно, — выдохнула она. И перехватила его руку. Потянула. Сильно, рывком, таща за собой через весь этот чёртов зал, через дым и мигающие лазеры, через чьи-то спины и локти. Семен не сопротивлялся. Даже стаканы не расплескал. Шёл за ней — спокойно, как на поводке. И где-то в глубине его глаз тлела та самая искра — неодобрение, усталость, что-то ещё. Но он молчал. Просто смотрел на её затылок, на то, как мечутся рыжие волосы, как вздымается платье при каждом шаге. Варя тащила его через весь клуб, не зная, куда. Просто — подальше. От фиолетового света. От той девушки. От пакета, который уже лежал пустой в мусорке. Барная стойка сияла ледяным синим. Свет лился изнутри, подсвечивал бутылки, подсвечивал руки бармена, подсвечивал лицо Семена — и Варя не могла оторвать взгляд. Он стоял рядом. Близко. Плечо касалось её плеча, и эта лёгкая, случайная связь согревала лучше любого коктейля. Варя смотрела на него и улыбалась — просто так, без причины. Потому что губы сами тянулись в улыбку. Потому что внутри всё пело. Потому что каждый звук музыки отдавался где-то в груди сладкой вибрацией. Семен протянул ей новый бокал. Водка с тоником, лёд, долька лимона на краю. Варя взяла, пальцы коснулись его пальцев — и этот момент растянулся, стал тягучим, как мёд. Она будто чувствовала каждую линию на его коже, каждую царапинку, каждую складочку. — Ты чего смотришь? — спросил он. Голос низкий, чуть хриплый, и в нём не было обычной грубости. А была... теплота? Или Варе просто казалось? — Смотрю, — ответила она. И сделала глоток. Лёд звякнул о зубы, водка обожгла горло, но жжение было приятным — родным, почти ласковым. Она оглядела его лицо. Тёмные брови, чуть сдвинутые — но не хмуро, а так, задумчиво. Ресницы длинные, Варя раньше не замечала. Скулы острые, под скулами — тень, а губы... губы сухие, но мягкие, и уголки чуть приподняты. Почти улыбка. Почему он не улыбается чаще? Ей нравилось, когда он улыбался. Потом взгляд скользнул ниже. Чёрная рубашка. Закатана до локтя — Варя обожала, когда он закатывал рукава. Предплечья сильные, вены выступают, пальцы длинные. Он крутил в руках свой стакан, и лед позвякивал. — Ты сегодня какой-то другой, — сказала Варя, наклоняя голову к плечу. Волосы упали на лицо, она не убрала. — Какой? — спросил Семен. И посмотрел на неё. Прямо так, в глаза. — Хороший, — выдохнула Варя. — Ты сегодня хороший. Он усмехнулся. Коротко, одними уголками рта. И вдруг его рука легла на её талию — едва заметно, кончиками пальцев, будто проверяя, не отодвинется ли она. Варя не отодвинулась. Наоборот, подалась ближе, вжалась боком в его тёплый бок. Ткань рубашки была мягкой, и под тканью чувствовались мышцы — твёрдые, живые. Музыка била в виски, но Варя её почти не слышала. Она слышала только своё сердце. Оно стучало быстро, в такт какой-то неведомой мелодии. Напиток в руке становился всё легче. Лёд таял. Варя допила остатки, поставила стакан на стойку и повернулась к Семену всем телом — так, чтобы смотреть снизу вверх, так, чтобы видеть каждый миллиметр его лица. — Сема, — сказала она. Тихо. Почти шёпотом, но он услышал сквозь этот гул, сквозь басы и крики, потому что их мир стал маленьким — только барная стойка, только синий свет, только он. — Я давно не была так счастлива. Семен не ответил. Только сжал её талию чуть крепче и притянул ближе. Так, что их бёдра соприкоснулись, а затылок запрокинулся, смотря куда-то вверх, в потолок, в бесконечные огни. Она закрыла глаза и улыбнулась. Улыбнулась этому моменту. Потому что внутри было тепло. Потому что впервые за долгое время она не чувствовала пустоты.  Смех вырвался сам — лёгкий, почти детский, как сироп, который она пила в этом коктейле. Внутри всё плыло. Волны тёплого света накатывали одна за другой, и каждая следующая — медленнее, глубже, слаще. Музыка уже не била в уши — она проходила сквозь неё, просачивалась под кожу, пульсировала где-то в кончиках пальцев, в затылке, внизу живота. Она представила.. Сначала — как они стоят ближе, чем сейчас. Как его рука с её талии сползает ниже, на бедро. И не убирается. Остаётся там — тяжёлая, горячая, уверенная. А потом картинка поплыла. Вот они на барной стойке. Холодный синий свет подсвечивает его лицо снизу, глаза становятся чёрными-чёрными, как у зверя. Он стоит между её ног, и они раскрыты так широко, как только можно. Платье задралось куда-то наверх, но плевать. Варя чувствует край стойки — жёсткий, давящий в спину — но это только добавляет остроты. Его пальцы на её бёдрах, сжимают сильно, до синяков. И он входит в неё. Медленно. Невыносимо медленно. Так, что каждый миллиметр хочется кричать. А он улыбается. Сверху вниз. И не ускоряется. Потом картинка сменилась. Пол. Холодный, скользкий, в лужах пролитого виски и битого стекла. Он держит за талию, и её волосы рассыпались по плечам, мешают, липнут к губам. Он входит резко, глубоко, раз — и Варя чувствует удар где-то в горле. Но потом снова замедляется. Снова этот пытливый, сладкий ритм — туда-сюда, туда-сюда, как волны, как её пульс, как биение басов, которое она чувствует спиной. И ещё одна. Они на кровати, но не в комнате — в этом клубе, на виду у всех, плевать. Она сверху — двигает бёдрами медленно. Семен смотрит на неё снизу — глаза прикрыты, губы приоткрыты, грудь ходит ходуном. Его руки гладят её живот, потом поднимаются выше, под платье, сжимают грудь. Она запрокидывает голову назад, ловит ртом воздух, и ей кажется, что сейчас, ещё чуть-чуть — и… Варя тихо засмеялась. Смех дрожал в горле, выходил обрывистый, сбивчивый. Она всё ещё сидела на барном стуле, всё ещё держала в руке пустой стакан, всё ещё смотрела куда-то в потолок. Семен был рядом. Он что-то говорил. Она не слышала. — Знаешь, — выдохнула Варя, поворачивая к нему лицо. Глаза блестели. — Я бы сейчас... Она не договорила. Только усмехнулась и уткнулась носом ему в плечо. Внутри всё гудело. И эта вибрация была прекрасна. Семен тихо усмехнулся. Это была не его обычная усмешка — колкая, с подколом. Нет. Что-то другое. Тёплое, чуть хриплое, будто он хотел что-то сказать, но передумал. Его пальцы легли ей на подбородок — мягко, без напора — и повернули её лицо к себе. Варя послушно повернулась. Тяжело, как во сне. Ресницы дрогнули. Он провёл большим пальцем по уголку её губ — там, где задержалась капля коктейля. Липкая, сладкая влага растеклась по коже, и Семен стёр её медленно, почти невесомо. — Ты красивая, — шепнул он. Прямо в губы. Голос низкий, тягучий, как патока. И Варя почувствовала эти слова не ушами — она почувствовала их где-то в груди, в животе, в кончиках пальцев, которые вдруг онемели. А потом он коснулся её губ. Сначала просто — нижней губы, едва-едва, будто пробуя. Словно спрашивал разрешения. Варя замерла. Сердце пропустило удар — один долгий, пугающий миг тишины внутри. А потом забилось чаще. Громче. Сильнее. Тук-тук-тук-тук. Она чувствовала, как кровь приливает к щекам, как немеют колени, как всё тело становится ватным, но не от усталости — от этого. От него. От секунды, когда их губы встретились. Она ответила. Медленно. Прикрыла глаза. Погрузилась в эту темноту, за которой мигали красные и синие огни клуба — но они были где-то далеко, в другой жизни. Поцелуй был ужасно медленным. Не как в кино — быстрый и страстный. А как что-то текучее, как карамель, которую тянут тонкой нитью. Он не торопился. Она не торопилась. Его губы двигались изучающе, будто запоминали вкус. Сок смешался с тоником, с мятой из его виски, с чем-то ещё — личным, тёплым. Музыка замерла. Или не замерла — Варя просто перестала её слышать. Бас, крики, дым, сотни людей вокруг — всё исчезло. Остался только этот момент. Только его пальцы на её затылке. (Когда он успел положить руку?) — и губы на её губах. Это можно было сравнить с тёплым зефиром на костре. Когда он подтаивает снаружи, а внутри остаётся мягкий, сладкий, тянущийся. Когда боишься нажать слишком сильно, чтобы не раздавить. Она не хотела, чтобы этот момент заканчивался. Та выдохнула ему в губы — не слова, просто воздух, тёплый и прерывистый. Её пальцы вцепились в его рубашку у ворота, смяли ткань, притянули ближе. Ещё. Ближе. Так, чтобы не осталось между ними ни миллиметра. Она была счастлива. И это чувство — огромное, липкое, всепоглощающее — было лучшим наркотиком из всех, что она пробовала. Семен первый разорвал поцелуй. Это случилось резко — его губы отстранились, и Варя на секунду почувствовала холод там, где только что было тепло. Она моргнула, не понимая. Глаза медленно фокусировались на его лице — тёмные брови, прищуренный взгляд, что-то хищное в этом взгляде. Он склонил голову, развернулся, схватил её за руку и потащил через весь зал. — Лесков! — кричала Варя позади. Каблуки цокали по полу, она еле поспевала за его широкими шагами, спотыкалась о чужие ноги, о дым, о собственную невесомость. — Какого волшебного хера ты сегодня меня таскаешь? Но в голосе не было злости. Ни капли. Только смех где-то глубоко внутри, который никак не мог вырваться наружу. Она улыбалась. Семен молча тащил её через толпу, не оборачиваясь. Пальцы сжимали её запястье — крепко, почти больно. Но Варе эта боль нравилась. Она была настоящей. Он открыл дверь — тяжёлую, металлическую — и втащил девушку за собой внутрь. Света почти не было. Тусклая лампочка под потолком, стеллажи с коробками, запах картона и пыли. Где-то в углу стояла старая швабра. — Ты серьезно? — буркнула Варя, оглядываясь. Усмешка растянула её губы. — Подсобка? Семен не ответил. Он шагнул к ней, и его голос, когда он заговорил, был низким, почти беззвучным. — Просто помолчи. Это были его последние слова. Потому что в следующую секунду он вдавил её в закрытую дверь. Спиной — глухой удар. Лопатки уперлись в холодное железо, голова мотнулась, но Варя не успела ни испугаться, ни ахнуть. Он уже был рядом — навис, заслонил весь свет, и его губы впились в её губы. Резко. Грубо. Не так, как там. Там было сладко, тягуче. А здесь — как удар током. Варя не успела вздохнуть — воздух перехватило где-то в горле, и она выдохнула прямо ему в рот коротким, сдавленным звуком. Одна его рука прижимала её к двери — ладонь выше плеча, давит, не даёт пошевелиться. Вторая лежала на шее — не душила, нет. Просто держала. Большим пальцем гладила кожу за ухом, остальными пальцами сжимала затылок. Варя не сопротивлялась. Потому что это было сладко. Чёрт возьми, как же это было сладко. В животе скручивало в тугой узел, мышцы напрягались и расслаблялись без её воли. Голова шла кругом — то ли от наркотика, то ли от него, то ли от всего сразу. Жарко. Невыносимо, душно, жарко. Платье липло к телу, волосы прилипли к щекам, и она чувствовала его язык, его дыхание, его зубы, которые царапнули её нижнюю губу. Это было невыносимо хорошо. Варя застонала. Тихо, в его рот — не сдержалась. И её пальцы сами вцепились ему в волосы, потянули, прижали ближе. Ещё. Ближе. Сильнее. Семен выдохнул ей в губы — горячо, хрипло — и прикусил её губу. Слегка. Не разрывая поцелуй, он подхватил её за бёдра. Резко, сильно — пальцы впились в мягкую кожу через тонкую ткань платья. Варя охнула ему в рот, и этот звук потерялся где-то между их языками. Стол. В углу. Пыльный, старый, заваленный коробками — Варя не успела разглядеть. Семен придерживал её одной рукой — крепко, — а другой смахнул коробки на пол. Грохот. Картон шлёпнулся об пол, содержимое рассыпалось. Плевать. Он медленно опустил её на поверхность. Стол был холодным — даже через платье Варя почувствовала этот холод, и по телу пробежали мурашки. Короткое платье задралось ещё выше, обнажив бёдра почти полностью. Она не поправила. Руки сами потянулись к нему — к его шее, к затылку, чтобы не отпускать, чтобы оставаться в этом поцелуе вечно. Семен притянул её ближе за бёдра, перекинул её ноги себе на талию. Резко, уверенно — и вот она уже сидит, прижатая к нему вплотную, чувствуя каждый миллиметр его тела через тонкую ткань его брюк и своё черное платье. А потом он начал целовать её лицо. Быстро, мелкими поцелуями — уголок губ, скула, закрытое веко, лоб, снова щека. Варя выдохнула, запрокинула голову, открывая шею. И он спустился туда. Губы скользнули по подбородку, по челюсти, по тонкой коже над ключицей. Целовал жадно, почти больно — и Варя вцепилась пальцами ему в волосы, зарылась в них, потянула. Он зарычал. Тихо, хрипло — куда-то ей в шею, и вибрация от этого звука прошла сквозь неё, ударила где-то между ног. Она обхватила его талию ногами сильнее — так, что каблуки сцепились у него за спиной. — Ты закрыл дверь? — тяжело дыша, пробормотала Варя. — Там нет закрывалки, — прошипел Семен, не отрываясь от её шеи. Варя почувствовала улыбку. Он усмехался ей в кожу — нагло, самоуверенно, по-своему. И это заставило её сжать ноги ещё сильнее. Притянула его бёдра к себе почти вплотную, так, что между ними не осталось воздуха. Так, что она чувствовала его даже через эти чёртовы джинсы. Он поднял голову и посмотрел на неё сверху вниз. Глаза — тёмные, расширенные, зрачки на пол-лица. Варе показалось, что его глаза стали чернее, чем обычно. Но у неё тоже. Линза бликовала в тусклом свете. — А ты боишься? — спросил он. Голос низкий, чуть насмешливый. Варя закатила глаза. И поцеловала его первой. Первый толчок отозвался болью в лопатках. Стол был жёстким, старым, с занозами, которые впивались в спину через тонкую ткань платья. Каждый толчок вдавливал её позвонки в эту проклятую поверхность, и Варя чувствовала, как лопатки буквально проваливаются внутрь, сливаются с досками. Но ей было всё равно. Потому что вместе с болью приходило что-то другое — огромное, накрывающее с головой, как тёплая волна. Она вцепилась в его плечи, пальцами сжала ткань рубашки, и он задвигался внутри неё — медленно, плавно, так, что каждый толчок отдавался где-то в горле. Губы были стёрты. Варя провела по ним языком и почувствовала привкус крови. Маленькие ранки — там, где он кусал, где она кусала в ответ, где их нетерпение прорывалось наружу. Но это их не волновало. Кровь, слюна, слёзы — всё смешалось в один тягучий, липкий комок. Семен перекинул одну её ногу себе на плечо. Движение было резким, почти грубым.  И угол изменился. Стал глубже. Острее. Варя вскрикнула — коротко, сдавленно — и прикусила губу, чтобы не закричать. Темп оставался медленным. Плавным. Время остановилось. Варя не знала, сколько это длилось — минуту, час, вечность. Она потеряла счёт толчкам, потеряла счёт вдохам, потеряла себя где-то между его глазами и этими чёртовыми огоньками, которые в них сверкали. В глазах Семы горели огни. Отражения той тусклой лампочки, что висела под потолком. Или что-то другое — Варя не могла разобрать. Но они мерцали, переливались, жили своей жизнью, и она смотрела в них и тонула. Пыль в комнате летала. Обычная, серая, унылая пыль — но сейчас, в этом полусвете, она светилась разными цветами. Розовым. Синим. Золотым. Частицы кружились в воздухе, танцевали под несуществующую музыку, оседали на его плечах, на её лице, на спутанных рыжих волосах. Варя прикрыла глаза. Не закрыла — просто прикрыла, оставив тонкую щёлочку, чтобы видеть его силуэт, его скулы, его тёмные брови, сдвинутые к переносице. Он смотрел на неё. Всё время смотрел. Не отводил взгляд даже на секунду. — Сема, — выдохнула она. Голос дрожал, ломался где-то на высоких нотах. Он не ответил. Только ускорился. Чуть-чуть. На самую малость. И Варя подумала — сквозь это всё, сквозь толчки и пыль, сквозь боль в лопатках и вкус крови на губах — о будущем. О том, как будет смотреть на него завтра. Или послезавтра.  На испытании. В готзале.  Как она будет смотреть ему в глаза после всего этого? О боже… Паника подкатила к горлу — липкая, холодная, противная. Она смешалась с жаром между ног, с дрожью в коленях. Варя не знала, что делать с этим чувством. Как смотреть на человека, который видел её так. Который слышал её стоны. Который знает, какие звуки она издаёт, когда.... — Не думай, — сказал он вдруг. Хрипло, приказным тоном. Она открыла глаза. Он смотрел на неё — жёстко, требовательно. — Ни о чём не думай. Будь здесь. Варя кивнула. Послушно, по-детски. И снова закрыла глаза. Пыль кружилась. Света не было. Пару резких толчков — и мир сжался до одной точки. До его дыхания. До твёрдых пальцев, впившихся в бедро. До влажной кожи, прилипшей к его рубашке. Лесков шипит. Звук вырывается откуда-то из груди, глухой, звериный, и он вжимается лицом в её шею — носом, губами, зубами. Не кусает. Просто замирает так, будто хочет провалиться сквозь неё, раствориться в её крови, в её дыхании. Варя прогибается в пояснице. Спина отрывается от стола, тело выгибается дугой, и она закусывает ладонь — сильно, до хруста на зубах, чтобы не закричать. Не потому что больно. Потому что слишком. Слишком хорошо. До слёз, до спазма в горле, до этой странной, пугающей пустоты внутри, которая вдруг наполнилась чем-то тяжёлым и горячим. Цветная пыль над ними замирает. Варя видит это краем глаза — как миллионы мелких частиц останавливаются в воздухе, зависают, переливаются. Розовые, синие, золотые. Как будто кто-то нажал на паузу. Как будто время кончилось. Она дышит рвано. Грудная клетка ходит ходуном, воздух со свистом врывается в горло, вырывается обратно. Она не может надышаться. Семен не отлипает от её шеи. Просто лежит на ней — тяжёлый, горячий, мокрый от пота. Его дыхание обжигает кожу, и каждый выдох отдаётся пульсом где-то в груди. Он не двигается. Она не двигается. Вокруг странное сияние. То ли свечение идёт от лампочки, то ли от них самих — Варя не понимает. Белый свет, мягкий, как утренний туман, окутывает их, делает края предметов размытыми. Стол под спиной становится мягким. Как печенье. Как тесто. Как что-то тёплое, податливое, что прогибается под её весом и не давит на лопатки. Она медленно поднимает ладонь. Перед глазами. Смотрит на неё — и что-то внутри холодеет. А потом снова становится жарко. Откуда у неё шесть пальцев? Варя считает. Раз, два, три, четыре, пять... шесть. Шестой палец — маленький, кривой, торчит сбоку, как ненужный придаток. Он двигается вместе с остальными — сжимается, разжимается, живёт своей жизнью. Она не пугается. Потому что нет сил. Нет сил — ни на ужас, ни на панику, ни на то, чтобы отдёрнуть руку и потереть глаза. Она просто смотрит на этот лишний палец, на это свечение, на пыль, которая до сих пор висит в воздухе, и внутри неё — покой. Странный, пугающий, абсолютный покой. Нет сил пошевелиться. Но это приятно. Невыносимо приятно. Как будто её тело растворилось, исчезло, осталась только лёгкая, тёплая пустота и его тяжесть на груди. Она не чувствует ни ног, ни рук, ни стёртых губ, ни лопаток, которые минуту назад болели. Только это свечение. Только его дыхание. Варя закрывает глаза и поддаётся этому чувству. Она плывёт. Течёт. Растекается по мягкому столу, по этой пыли, по воздуху. Где-то далеко, на границе сознания, промелькнула мысль… Но она отгоняет её. Потому что сейчас — здесь. И здесь — хорошо. И не надо ничего. Ни обещаний. Ни слов. Варя вздыхает и улыбается. Она закрывает глаза и тонет.

***

Тело не слушается. Совсем. Как будто кто-то вынул все кости и оставил только кожу и мышцы — тяжёлые, ватные, чужие. Голова гудит. Так, что каждый удар сердца отдаётся в висках глухим молотом. Тело морозит — крупной дрожью, от которой стучат зубы и сводит пальцы. Она не может подняться. Просто лежит и смотрит в потолок. Тусклая лампочка мигает — раз, два, три. Глаза слезятся, картинка плывёт, распадается на цветные пятна. Только когда мир перестаёт качаться, Варя понимает — она лежит на полу. Холодном, пыльном, липком от чего-то пролитого. Щекой чувствует каждую соринку, каждую царапину на старых досках. — О! Очухалась. Голос — чужой. Варя вздрагивает всем телом. Поворачивает голову на звук. На подоконнике сидит парень. Высокий, темноволосый. Волосы длинные, спадают на лицо. Глаза светлые, пустые, с красными прожилками. Он курит в маленькую форточку — дым тянется на улицу, но часть оседает в комнате, смешивается с запахом пота, картона и чем-то ещё кислым. — Я думал, ты сдохла, — чеканит он. И выпускает клубы дыма. Варя вскакивает. Резко, на адреналине — и тело тут же отдаёт невыносимой болью. Всё, что было расслабленным и мягким, теперь превратилось в сплошной комок нервов и сухожилий. Ноги подкашиваются, она делает шаг — и жёстко бьётся плечом о косяк. Боль простреливает от ключицы до кончиков пальцев. Острая, реальная, живая. Она приводит её в чувства. И одновременно пугает до чёртиков. — Эу, ты че? — парень даже не встаёт. Только поворачивает голову, и его пустые глаза скользят по её фигуре — по задравшемуся платью, по голым ногам, по дрожащим рукам. — Я не настолько стрёмный, чтобы ты от меня шарахалась. Варя сжимает руки. Обнимает себя за плечи, за живот, за рёбра. Ногти впиваются в кожу через тонкую ткань платья, оставляя полумесяцы. Она не чувствует боли от этого — только холод. Страшный, внутренний холод, который не согреть никакой одеждой. Голос дрожит. — Ты... ты кто такой? Парень тупо улыбается. Широко, криво, обнажая зубы. А потом запрокидывает голову назад и начинает смеяться. Оглушительно. Громко. Этот смех обволакивает пространство, бьёт по стенам, по потолку, по её разбитой голове. — Я? — он вытирает слезу. — Ну, твой парень на сегодня. Как минимум. И продолжает смеяться. Варю обдаёт кипятком. Тошнота подкатывает к горлу — резкая, обжигающая. Мир сжимается до маленькой точки, до этого голоса, до этого лица, до сигаретного дыма, который ползёт по комнате змеёй. Нет. Нет-нет-нет. Нет. Она переводит взгляд на стол. Пыльный, старый стол в углу. Коробки снова стоят? Или не убирались? Варя не помнит. Желудок выворачивает. Варя сжимает пальцами живот. Её тошнит. Физически. Она чувствует, как желчь подступает к горлу, как рот наполняется слюной. — Что... — голос садится. Срывается на шёпот. — Что мы делали? Парень тушит сигарету о подоконник. Медленно, с хрустом. И снова улыбается. — А ты не помнишь? — он спрыгивает на пол. Делает шаг к ней. Варя пятится — спиной упирается в косяк, уйти некуда. — Обидно. А я старался. Он скалится. И пальцем проводит по её оголённому бедру. Варя отталкивает его руку. Слишком резко. Слишком сильно. Она не рассчитала — или он не ожидал, — и парень пошатнулся, наступил на пустую бутылку, еле удержался на ногах. — Ты чё, дура? — шипит он. — Полегче. Варя смотрит на него. Смотрит на свои руки. На платье — помятое, в каких-то тёмных пятнах. На свои бёдра — красные полосы, будто от чужих ладоней. Из глаз выступают слёзы. Тихо, без звука. Стекают по щекам, капают на грудь, на платье, на пыльный пол. — Не трогай меня, — говорит она. Тихо. И каждое слово даётся через силу. — Не подходи. Парень поднимает руки. Мол, я ничего. — Ладно-ладно. Я вообще добрый. Мог бы свалить, пока ты в отключке была. А я остался. Сидел. Курил. Ждал, пока очнёшься, чтобы убедиться, что живая. — Ты как, в порядке? — спрашивает он. Варя вытирает слёзы тыльной стороной ладони. Кожа саднит. Пальцы дрожат. — Пошёл вон, — шепчет она. Парень усмехается. Поднимается. Пожимает плечами и идёт к двери. — Ну, как знаешь. Только платье поправь. Задницу видно. Он уходит. Варя остаётся одна.  Она закрывает лицо руками и выдыхает. Выдыхает всё — из себя, наружу. А потом её выворачивает. Всей той водкой, тем коктейлем, той дрянью, что она успела выпить. Она сидит на полу, дрожит и не понимает, сколько прошло времени. Минут. Часов. Жизней. Где-то за стеной всё ещё играет музыка. Люди танцуют. Пьют. Смеются. Ей плохо. Не так, как бывает после тяжёлого испытания. По-другому. По-настоящему. Глубоко. До дна. И она не знает, как теперь отсюда выбираться. Та вытирает слезы. Медленно. Приоткрывает дверь. Шаг. Еще один шаг. Шаг. Музыка.  Громко.  Уйти.  Нет.  Сбежать.  Ноги болят.  Тело не слушается.  Музыка.  Много музыки.  В голову бьет.  Выйти на улицу.  Надо выйти на улицу.  Надо.  Выйти.  На.  Улицу.  Быстрее.  Где выход.  Где выход.  Где выход. Она плетется к двери. Музыка стихает — каждый шаг отдаляет её от этого ада. Люди проплывают мимо, лица размытые, как акварель под дождем. Кто-то задевает плечом, кто-то смотрит вслед. Варя не видит. Варя не слышит. Открывает дверь. Воздух бьет в лицо — холодный, сырой, ночной. Он не отрезвляет. Нет. Он просто другой. Не такой спертый, не такой душный, как там, внутри. Но голова не проясняется. А дышать на миг становится легче. Легче. Только на миг.  Вдох.  Выдох. — Варя! Она отшатывается как от огня. Спиной врезается в стену, руки летят вперед. Глаза округляются. Зрачки расширены. Перед ней стоит Семен? Настоящий Семен? Он здесь. В черной рубашке, с закатанными рукавами. В руке — телефон. Экран светится, показывает пропущенные вызовы. Много пропущенных вызовов. — Эй, — говорит он. — Эй? Что с тобой? Голос растерянный. Семен не умеет быть растерянным. Но сейчас он — растерян. Он делает шаг вперед, но не касается. Останавливается в метре. Смотрит на ее лицо — красное, опухшее, мокрое от слез. На платье — помятое. На ноги —дрожащие, в ссадинах. — Я тебе третий час звоню, — говорит он. Тихо. — Где тебя носило? Варя смотрит прямо ему в глаза. Одинокая слеза скатывается из уголка глаза. Ползет по щеке, по скуле, по подбородку. Глаза у нее хрустальные — прозрачные, пустые, блестящие. В них — ни одной мысли. Только страх. Только бы он не понял. Прошу.  Прошу.  Прошу.  Пожалуйста. Не сейчас.  Не здесь.  Не после всего. Но Семен понимает. Это видно по тому, как его брови хмурятся. Как складка между ними становится глубже. Как губы поджимаются в тонкую, бледную линию. Он не говорит ни слова. Не спрашивает. Просто смотрит. И этого взгляда достаточно. И это был предел. Варвара хватает себя за растрепанные волосы. Пальцы впиваются в рыжие пряди, тянут, сжимают — так сильно, что костяшки белеют. Она оседает вниз. Прямо на асфальт. На холодный, мокрый асфальт. Слезы. Нет, не слезы. Рыдания. Нет, не рыдания. Все это походило на истерику. Она захлебывается воздухом, всхлипывает, не может вдохнуть, выдохнуть, застыть. Плечи трясутся, голова дергается, пальцы до сих пор в волосах — тянут, не отпускают. — Тише, — говорит Семен. Голос у него дрожит. Дрожит. Лесков, который никогда не дрожит. Он опускается перед ней на корточки. Осторожно, медленно. — Тише. Он протягивает руку. Не касается. Ждет. — Не надо. — Тише. — Не надо. — Не надо так. Варя слышит его голос сквозь звон в голове, сквозь эту дурацкую истерику, сквозь рыдания, которые разрывают горло. Он прижимает её к себе. Очень крепко. Так, что рёбра трещат. Так, что не вздохнуть. Но Варя и не хочет дышать — она хочет раствориться в этом жесте, провалиться сквозь его грудную клетку, спрятаться где-нибудь внутри, где темно и тихо и нет всего этого. Семен чувствует, как её трясёт. Мелкой, противной дрожью, которая идёт откуда-то из глубины — из позвоночника, из самых дальних закоулков её уставшего, сломанного тела. Его рубашка пропитывается слезами. Тёплыми, солёными, бесконечными. Он гладит её по голове. Медленно, тяжелой ладонью. Путается в спутанных рыжих волосах, распутывает пальцами, проводит от макушки до затылка, снова и снова. Успокаивающе. По-детски. — Тише, — шепчет он. — Тише, тише. Я с тобой. Шшш.…. Голос низкий, ровный, но в нём — трещина. Тонкая, почти незаметная. Семен не умеет утешать. Не умеет подбирать слова. Он просто держит её, и надеется, что этого достаточно. Варю трясёт. Всё тело ходит ходуном — плечи, руки, колени. Она не может остановиться. Не может взять себя в руки. Не может даже закрыть рот, чтобы не всхлипывать так громко. Она не хочет верить. Может, ей это приснилось? Может, она сейчас поднимется с кровати, потрёт глаза, и рядом будет её кот. Она покормит его, заварит чай, включит дурацкий сериал и забудет этот кошмар, как страшный сон. Но чуда не происходит. Холодный асфальт под ногами. Холодный воздух с запахом выхлопных газов. Холодные руки Семена, которые пытаются её согреть. И эта противная, липкая тяжесть внизу живота, которая напоминает — всё было. Всё было на самом деле. — Поехали домой, — говорит тот. Он помогает ей подняться. Подхватывает под мышки, тянет вверх, но ноги у Вари — ватные, чужие, не держат. Она повисает на нём, как мешок с костями, и Семен буквально тащит её до машины. Он сажает её на заднее сиденье, закрывает дверь, обходит машину, открывает вторую и садится рядом с ней.  Семен обхватывает её руками. Снова. Плотно, крепко, почти до боли. Пытается сжать её так сильно, чтобы тряска прошла. Чтобы эти ебучие судороги отпустили её тело, которое решило развалиться на части. — Дыши, — говорит он. — Прошу тебя. Дыши. Он медленно поглаживает её по руке. Пальцами — от плеча до локтя, от локтя до запястья, снова вверх. Ритмично, как метроном. Его рубашка уже вся мокрая. Слёзы, сопли, чёрная тушь — всё это остаётся на ткани, растекается пятнами. Семен не обращает внимания. Он держит её и медленно качает из стороны в сторону. Мягко, плавно, как ребёнка. Вводит в некий транс. Варя не сопротивляется. Она обмякла, положила голову ему на плечо, и каждое движение его тела — вправо, влево, вправо, влево — убаюкивает, усыпляет, уносит куда-то, где нет чужих рук и белых дорожек. В салоне тихо. Только их дыхание и редкие всхлипы, которые постепенно стихают. Он перехватывает её руку. Медленно, осторожно. Он перебирает её пальцы — один за другим — и замечает. Кольца нет. Того самого. Семен молчит. Не сейчас… Он сжимает её ладонь крепче и убирает руку — туда, на её колено, сжатое, холодное, в синяках. Всхлипы медленно стихают. Сначала громкие, надрывные — потом тише, тише, тише. Они превращаются в редкие, судорожные вздохи. А потом и они замирают. Семен чувствует, как Варя обмякает. Совсем. Словно тряпичная кукла, у которой вырвали весь наполнитель. Она лежит на нём — тяжёлая, холодная, живая — и смотрит в одну точку. Прямо перед собой. В спинку переднего сиденья. Её глаза — пустые. Не чёрные, не светлые. Просто — пустые. Как у человека, который выпал из собственного тела и забыл, как возвращаться. Семен не говорит ни слова.  Он знает  :  сейчас её спасёт только время. Не лекарства. Не разговоры. Не он сам. Только время.  Раны не заживут. Никогда. Они останутся — под кожей, в сгибах локтей, в том месте, где сердце стучит слишком громко. Но станет немного легче. Если только не вспоминать. Не копаться в собственной голове. Не теребить прошлое. К сожалению, это невозможно. Люди мучают себя старыми ошибками. Особенно по ночам. Когда голос в голове становится особенно громким. Семен прижал её сильнее. За окном начало светать.