Завершающий Акт

Небо впервые за долгое время не лило сплошной стеной. Дождь не исчез, разумеется, просто стал достаточно тихим, чтобы можно было наконец выйти из укрытия. Мелкая морось висела в воздухе, оседая на ресницах и холодя кожу, а низкие серые облака всё ещё давили на землю. Холодно и влажно, но работать всё равно придётся, ибо они уже и так слишком долго откладывали это дело, оправдываясь погодой. Дождь терроризировал их несчастный городишка почти целую неделю, из-за чего даже в зданиях было сыро. А в цирке, наверное, дела обстоят куда хуже. Трава вокруг циркового лагеря была густой и ярко-зелёной, почти неестественно живой на фоне этой бесконечной серости. Однако стоило шагнуть, и она предательски прогибалась под ногами, пропуская влагу сквозь подошвы. Дазай шёл медленно, пытаясь обходить лужи, но вода всё равно находила путь внутрь. Холод пробирался через ботинки, лип к коже, но он не торопился, лишь лениво скользил взглядом по шатрам, растянутым на фоне тусклого неба. — Впервые прихожу в цирк не во время выступления, — негромко сказал Ацуши позади него. Он явно мёрз и хотел побыстрее зайти внутрь, но обгонять старшего не смел. — Цирки в целом места очень мрачные, — он просто пожал плечами, наконец дойдя до шатра. Нехотя, но больше оттягивать это дело нельзя было. Полотно шатра потемнело и сделалось тяжёлым от влаги. Ткань провисала, словно напиталась дождём до предела, и у самого входа с краёв медленно стекали редкие капли. Осаму отдёрнул полог, и сырой, затхлый воздух сразу же ударил в лицо. Внутри оказалось теплее, пусть и помещение явно ничем не обогревалось, но хотя бы было более-менее защищено от осадков и ветра. Пахло деревом, прелой тканью, потом животных и чем-то сладковатым, будто дешёвыми духами, которые пытались перебить всё остальное и только хуже смешивались с общей сыростью. Вообще ему нравился запах дождя и мокрой травы, но здесь ничего приятного не было, и все эти запахи переносили его в старые, по-плохому ностальгические воспоминания. Под ногами скрипнули доски временного настила. Опилки, рассыпанные по арене, набухли и местами сбились в липкие комки. Где-то в глубине слышалось приглушённое ржание лошади и ленивый металлический звон, будто кто-то не спеша проверял реквизит. — Мрачновато… — тихо пробормотал Ацуши так, чтобы слышали только они. На самом деле во всей этой конспираций не было смысла, ибо им никто из рабочих не обращал на них внимания, хотя, казалось бы, присутствие законников должно напрячь людей, особенно когда есть, что скрывать. Труп, к примеру. Дазай остановился у края манежа, ведущего к закулисью, задержав взгляд на потемневших опилках, словно пытался разглядеть в них что-то большее, чем просто грязь, хоть и понимал, что это бесполезно. Было множество возможностей убрать место смерти, как и у самого преступника, если таковой имелся, так и у простых рабочих цирка, от которых требовалось убрать тело. Не говоря уже о том, что тут очень темно. — Выпроси фонарь у кого-нибудь. Он отправил Ацуши за поиском чего-то, что может осветить помещение, пока сам рассматривал порог. Жертва умерла здесь, или смерть заметили только здесь, пока пытались откачать её. Несчастной стало плохо примерно ближе к утру, в полтретьего в примерочной. Помимо неё, там находились ещё две танцовщицы и акробатка, которые как раз и подняли шум, увидев, как женщину начало рвать. Её попытались вывести на арену, где побольше воздуха, но она в итоге скончалась у порога, так и не дождавшись помощи. Жена директора цирка, не абы кто. Конечно, странно, что её муж совсем не выглядел обеспокоенным, пусть и проявлял интерес к проверке. Всё спрашивал, как проходит расследование, хотя не торопил их, что странно. Хотел быть в курсе, как продвигается работа, но при этом боялся, что они найдут что-то подозрительное? Где-то за спиной послышались быстрые шаги, нет, нет, быстрые шаги, явно принадлежащие его помощнику, и другие — более лёгкие, неспешные. А ещё знакомый смех. Дазай обернулся и увидел Ацуши, довольно идущего к нему с фонарём, и фигуру, плетущуюся позади него и, видимо, являющуюся причиной смеха. Тот остановился рядом, приподнимая занятую руку повыше, и тёплый свет выхватил из полумрака второго человека. Молодая дамочка, невысокая, худощавая, с аккуратной осанкой, которая выдавала привычку держаться достойно, даже когда не смотрят. На ней не было ничего из того, что обычно ожидается от циркачки: ни ярких тканей, ни блеска, ни броских вызывающих нарядов, что неудивительно, ведь сейчас не время выступления. Хотя она, возможно, лишь рабочая, но в это Дазай не верил. Очаровательная брюнетка, даже без макияжа. Кажется, он видел её на афише. — Добрый день, — мягко произнесла она, чуть склонив голову. Голос был ровным, вежливым, без намёка на нервозность, которая в такой ситуации казалась естественной. Неужели владелец цирка не осмелился выходить к ним лично и послал самую невозмутимую работницу? — Вы, должно быть, пришли сюда из-за смерти миссис Эрлвуд. — Верно, из сыскного агентства, — как можно более дружелюбно добавил он, не сводя с неё взгляда. А затем почтительно улыбнулся и потянул руку для приветствия. — Осаму Дазай. Девушка сдержанно улыбнулась, пусть и явно была удивлена подобному вежливому жесту. Видимо, не привыкла к рукопожатию. — Феодора. Значит, та фокусница, “Мармеладная Феодора”. Неудивительно, что лицо показалось ему знакомым. Забавно, что афиша, по сути, оказала ей медвежью услугу: в жизни она оказалась куда красивее даже без макияжа. Осаму уже пожалел о том, что не захаживал в цирк, ведь тут такие красавицы и, скорее всего, они покинут их город уже скоро. Терять такое будет грустное, не каждый день увидишь такую красавицу, хотя дамы никогда особо его не волновали. — Ваш помощник спрашивал о нашем мастере Эрлвуде, — Феодора чуть повернула голову в сторону Ацуши, будто думала, что здесь есть другие помощники, а затем снова взглянула на Осаму. — Боюсь, он не сможет выйти к вам сейчас. Она сделала короткую паузу, подбирая слова, но в голосе по-прежнему не звучало ни спешки, ни суеты. Столь сосредоточенное выражение лица очень шло её, и она показалась ему ещё более прекрасной. Ну что за очаровательная женщина, и он чувствовал, что она не так проста. — Смерть миссис Эрлвуд… оказалась для него тяжёлым ударом. Он до сих пор не вполне оправился, прошу понять его мягкость. Лицо Ацуши потеплело от её слов, и было заметно, что он сочувствует мужу пострадавшей и уже готов поверить в то, что тот не встретил их лишь из-за боли утраты. Глупый и наивный, ему ещё предстоит узнать многое о людях, особенно о мужьях, убивающих своих жён. С другой стороны, Дазай не мог винить его, ведь в этом городе редко происходит что-то криминальное, кроме краж и редких бытовых потасовок. В основном они только и делают, что приходят “расследовать” смерти людей лишь для того, чтобы прояснить, что дело в несчастных случаях или болезнях. Убийств, как в родном городе Дазая, не случалось совсем, из-за чего ему порой казалось, что он разучился раскрывать их. — Понимаю… — участливо начал Ацуши, но до того, как он успел добавить что-либо, Осаму перебил его: — Как жаль, — произнёс он мягко, стараясь придать тону столько сожаления, сколько было бы достаточно для такой ситуаций, а затем перешёл к делу: — Мы надеялись задать ему несколько вопросов. Феодора кивнула, словно подобного и ожидала. — Он тоже этого хочет, — спокойно ответила она, но в её глазах промелькнула неуверенность. — И просил передать, что готов сотрудничать… как только сможет. Ничего удивительного, ведь все виноватые или просто подозрительные боятся связывать с такими, как они, но ещё больше они боятся дать сыщикам понять, что их избегают. Очевидная ложь, пустые формальности, от которых не отвертеться, но слушать крайне неинтересно. Крайне неинтересно обычно, когда не мучает скука. Она чуть сместила пальцы, переплетая их перед собой, а её губы нерешительно дрогнули, явно говоря о том, что та хотела сказать ещё что-то, но не могла решить, уместно ли это здесь. — Мистер Эрлвуд не говорит этого вслух, но мне кажется, он подозревает, что его жену убили ядом. А это уже любопытно. Очень и очень любопытно. — И я боюсь, что он может быть прав, — добавила она до того, как кто-либо из них успел задать ей ещё вопросов. — Ведь она ничем не болела. После этого Осаму обязан был разговорить её. О нет, он её не отпустит сейчас. — Мисс Феодора… Она удивленно подняла брови, и он тут же понял, что дело было в обращений, которое он использовал. “Мисс” по отношению к циркачке? Смех да и только, но он любил опускаться до уровня толпы, не знающей ничего о жизни в цирке и обстоятельствах, способных толкнуть на такую жизнь. Внезапно ему стало дурно от нахождения здесь, и он поспешил предложить леди выйти на улицу, но ему быстро напомнили, что при такой погоде, выходить не стоило. Однако Феодора оказалась очень проницательной, и предложила отойти дальше от арены, словно она поняла, что это место давит на них. Такая проницательная и очаровательная дамочка, с явно непростой судьбой за хрупкими плечами. В этом он был уверен даже без допроса. Цирк они покинули лишь полчаса спустя, так и не дождавшись владельца, несмотря на слова работницы о том, что его не будет. Медлить больше они не могли, ибо погода угрожала испортиться, оставаться в шатре - тоже. Там им явно были не рады, или людям казалось, что они им не рады. Во всяком случае, пришлось уйти, но зато что-то интересное для себя извлечь удалось. — В следующий раз подойдём к вардо мистера Эрлвуда. Это первое, что он сказал Ацуши, когда впереди показалось здание агентства. Промокшие и замёрзшие, ибо под дождь они, разумеется, попали. Опять. На самом деле он никогда не злил Дазая и даже никак не влиял на настроение, за исключением того, что временами на него накатывала странная меланхоличная ностальгия по дому, где было так же дождливо и пасмурно. Поэтому для Осаму не имело значения, промокал ли он или нет, он мог бы заниматься своими делами и под тяжёлым от воды пальто, но мало кто готов разделять его настрой в таких же условиях. Все, кроме дорогого помощника. — Может, опросить других рабочих в цирке? — и он действительно подключился к обсуждению, хотя любой нормальный человек сейчас бы переоделся и выпил чего-нибудь тёплого. — А почему мы сейчас этого не сделали? — Чтобы на нас не накинулись, знаешь же, какие люди в цирках работают, — Дазай лениво зевнул и, наконец сняв с себя пальто, небрежно откинул его на стул. Осаму подумывал о том, что нужно встретиться с мистером Эрлвудом, хотя был абсолютно уверен в том, что именно он виноват в этом деле, пусть и, возможно, спешил с выводами. По крайней мере, он самый очевидный преступник. В пропажах и смертях жён чаще всего виноваты именно мужья, а учитывая догадки Феодоры, которыми она поделилась с сомнениями, и его крайне подозрительное поведение, всё становилось ещё более ясно. Однако этого, разумеется, недостаточно, нужно устроить допрос, чтобы быть уверенным наверняка, а потом просвятить своих коллег, руководство, поднять шума и сделать это до того, как цирк покинет город, ведь после поимка сильно осложнится, хотя нельзя исключать того, что им не удастся задержать их. Надо узнать, где ещё они планируют выступать. Во время недолгих размышлений Дазай не заметил расстроенного выражения лица помощника, который глядел на него с непониманием и даже некоторым разочарованием, чем очень удивил. Осаму потребовалось всего несколько секунд неловкой тишины, перед тем как осознание его настигло. — Ох, нет, я не это имел в виду… — он тут же поправил себя, как только понял свою ошибку, ужасную ошибку. И как он посмел выразиться так в присутствии кого-либо, а тем более в присутствии Ацуши? — Ты сам должен понимать, какие там люди… Не то чтобы он ненавидел циркачей, но по опыту прекрасно знал, что в маргинальных группах люди становятся более жестокими и безрассудными, что в итоге ещё больше изолирует их от нормального общества. Замкнутый круг, и Осаму на самом деле сочувствовал им. Люди наслаждаются их представлениями, но ни за что не стали бы даже по-человечески здороваться с кем-либо из рабочих. Разве что с владельцем. На ум невольно пришла та девушка-фокусница, которая удивилась тому, что ей подали руку. Мелочь, но мелочь, которая говорит о многом. Она, скорее всего, никогда не знала нормального обращения к себе, а учитывая, что она всё же молодая и привлекательная женщина, вполне возможно, что, может, руки ей и не жали, зато телом могли попользоваться ещё как. — Им и так очень сложно из-за отношения к ним, так что они будут бояться людей вроде нас. Ты же сам видел, как они сторонились, — Осаму постарался сгладить острые углы, перед как помощник обидится. Нужно выразиться осторожнее. — Лучше не заставлять их волноваться лишний раз. Думаю, нам следует сперва найти контакт с ними. — Как с Феодорой? — уже бодрее отозвался Ацуши, легко улыбаясь. Феодора ему явно понравилась, что неудивительно, она оказалось очень приятной собеседницей. Вежливая, мягкая женщина, хотя и оставалась сдержанной и скупой на эмоции с информацией до конца. Даже Дазаю, относящемуся к людям с подозрением, она очень приглянулась, а менее опытному и более доверчивому Накаджиме и подавно. — Похоже, ей было приятно наше общество, и она вроде как поделилась чем-то? — Да? Поделилась? — Дазай ухмыльнулся, отчего улыбка Ацуши испарилась, ибо он понял, что сейчас допрашивать будут его. — И что же такого важного она сказала? Тот замолчал, явно вспоминая все её слова и несколько раз подумав перед тем, как говорить. — Она сказала, что мистер Эрлвуд подозревает, что его жену отравили, ведь миссис Эрлвуд ничем не болела, а ещё, что миссис Эрлвуд отвечает за кассу и деньги… — на мгновение Ацуши прервался, думая, что же ещё можно добавиться. От потока мыслей он аж начал расхаживать по комнате. Как мило, потому что Осаму тоже так делает. — И что они несколько дней они не выходили гулять, как делали обычно, а если не выходили, то, возможно, были в ссоре?.. Вы же подозреваете мистера Эрлвуда в её смерти? Давай одобрительно кивнул. Ему очень нравилось слушать мнение помощника по поводу их дел, хотя ничего интересного и сложного никогда не происходило, он сам всё понимал едва ли не мгновенно. Собственно, поэтому ему нужно было развлекаться, да и в других городах, в которых работал сыскным, Осаму так же допрашивал коллег ниже по рангу. В целом, допросы были его стезей, ибо ему удалось зарекомендовать себя как “чтеца людей”, и именно так ему удалось стать сыщиком. Стоило лишь несколько раз помочь другому сыщику решить его дела, как он тут получил место среди его коллег, а затем и смог перемещаться по городам, уже известный как сыщик, а не простой бродяга. — Да, молодец, — он похвалил Накаджиму за ответ, как делал всегда, когда тот высказывался насчёт их “дел”. На этот раз оно оказалось действительно серьёзным, поэтому его мнение и догадки особенно важны. — Это убийство, Ацуши, я уверен. Твоё первое реальное расследование, ты должен постараться. — Нельзя радоваться таким вещам, но… — по голосу было ясно, что он рад, ведь давно мечтал расследовать настоящие преступления, но доброе сердце не позволяло ему радоваться чьей-то смерти. Какой добрый. — Ох, Ацу, — Дазай снисходительно покачал головой и достал из мокрого пальто такую же мокрую трубку, от которой неприятно пахло сырой древесиной. Он, разумеется, не надеялся, что удастся закурить, но хотя бы помотать её в руке можно. — Поверь мне, большинство владельцев цирков — очень плохие люди, можешь не утруждать себя состраданием, пока точно не узнаешь, каким человеком она была. Тот замялся, опять, но совсем скоро собрался и задал вопрос: — Откуда вы это знаете? — Да так. В следующий раз, когда Дазай и Ацуши посетили цирк, было уже куда светлее и обстановка словно оживилась. Они хотели найти вардо, в котором жили хозяева сие места, но, на удивление, не могли понять, в какое именно им нужно. Странно, ведь, как правило, владельцы всегда живут в более роскошных и ухоженных вардо, а здесь все как один, за исключением большой колымаги, явно предназначенной для животных. — Я не понимаю, — жалобно отозвался Ацуши, всё обходя и разглядывая однотипные фургоны в поисках выделяющегося. Тон его звучал почти отчаянно, показывая, насколько он напуган тем, что ему не поверят. — Клянусь, я точно замечал ярко-красный фургон вчера. Может, он отъехал? — Успокойся, я тебе верю. Давай лучше опросим ещё каких-то рабочих. На этих словах помощник немного поник, но всё равно довольно живо последовал за Осаму. Что необычно, погода сегодня стояла хорошая, насколько хорошей она в принципе может быть в этом регионе. Всё ещё пасмурно, но хотя бы не моросил дождь, и даже ветра почти не было. Впервые за долгое время можно снять верхнюю одежду и не рискнуть заболеть в процессе. Также благодаря более удачным условиям рабочие цирка репетировали представление на улице. Выглядели они беззаботно и даже не думали о том, что подобные зрелища стоит прятать от глаз обывателей. Однако чем больше Дазай с Ацуши присматривались, тем яснее понимали, что это не репетиция, а просто баловство. Происходящее совсем не походило на выступление: женщины, пусть и в ярких одеяниях, просто резвились, сидя на лошадях, и продолжали странную, но явно весёлую для них игру, которая прервалась из-за пристального внимания. Барышни начали разглядывать их в ответ, а одна и вовсе спешно пошла навстречу. Меньше чем через минуту перед ними предстала просто ослепительная дива с длинными густыми белоснежными волосами. Она ярко улыбалась, почти во все тридцать два зуба, здоровых и светлых, на удивление. Эта мысль показалась Осаму интересной, ведь весьма забавно думать о зубах, когда перед тобой такая роскошная женщина. Статная, почти с него ростом, но это не делало её менее женственной или привлекательной, особенно с таким телом, подчеркнутым зелёным костюмом с опавшими стразами. Её привлекательность даже не портила кружевная повязка на глазу, а наоборот, словно добавляла шарма. Эта девушка наверняка и есть та самая Николь, главная и единственная акробатка и заметная красавица цирка. Настоящая жемчужина, не только для него, но и для них, ведь она как раз непосредственная свидетельница смерти миссис Эрлвуд. — Ах, это же вы! Вы пришли сюда из-за смерти миссис Эрлвуд? — голос её был звонким и ясным, чем вызывал ассоциации с солнечным небом. Тон, такой беззаботный и лёгкий, словно никто ранее не умирал у них, соответствовал голосу. Хотя обращать внимание на это было бы не очень правильно со стороны Дазая, ибо здесь случайные смерти наверняка происходили, возможно, и сама Николь не раз сталкивалась с чем-то ужасным. Не от лёгкой жизни люди оказываются в цирках. — Боюсь, нам приходится возвращаться, — произнёс он спокойно, мягко улыбаясь даме. — Дела подобного рода не терпят небрежности, тем более мы склонны думать, что произошло что-то воистину ужасное с несчастной миссис Эрлвуд. Ацуши рядом поспешно кивнул, всё ещё немного теряясь под пристальным, открытым взглядом девушки. — Д-да, мы хотели задать ещё несколько вопросов… — О, разумеется! — легко отозвалась та, и её улыбка стала только шире. — Я же была в комнате, когда миссис Эрлвуд стало плохо, понятное дело, вы хотите опросить меня! Она отнюдь не выглядела смущённой или обеспокоенной столь подозрительным вниманием с их стороны, как будто бы знала, что ей нечего скрывать, а обвинить её банально не в чем. — Мы подозреваем, что она была отравлена, — Дазай решил выразиться прямо, ничего не утаивая, поняв что это наилучший подход с ней. Ацуши едва заметно дёрнулся. Совсем чуть-чуть, но Осаму всё равно уловил это боковым зрением. Неудивительно, ведь обычно подобное не выливают сразу же, но он не видел смысла осторожничать здесь. — А, вы хотите допросить меня? — вдруг игриво поинтересовалась Николь, чуть наклонив голову. Повязка на глазу при этом слегка съехала, открывая полоску бледной кожи у виска. — Как страшно звучит. Сэр, а я ведь даже не знаю, как вас зовут. От её слов Ацуши окончательно растерялся, и он поспешил сгладить углы. — Э-это обычная процедура— — Не пугай даму, Ацуши, — лениво перебил Дазай, даже не посмотрев на помощника, а затем представился сам: — Осаму Дазай. Николь тихо рассмеялась, а за её спиной показалась ещё одна фигура, в которой узнавалась девушка, игравшая с ней. — Меня зовут Николь, — наконец представилась она с таким видом, будто это должно было прозвучать торжественно. Затем чуть приподняла подбородок и с весёлым прищуром добавила: — Но я надеюсь, что вы и так знали моё имя. — Какая же ты скромная, — донёсся насмешливый голос позади неё. Подошла другая высокая и светловолосая женщина, которую Дазай узнал, ведь видел её в первый раз, когда заходил в цирк. Ещё тогда она была с лошадью, так что несложно догадаться, что перед ними наездница. На её сапогах всё ещё оставалась влажная грязь, а тёмная юбка для верховой езды перепачкалась в траве. — Иванна, — представилась та сама, вежливо кивнув, хотя её глаза явно говорили о недоверии и даже какой-то неприязни. Николь тут же довольно заулыбалась и почти повисла на её плече, явно не заботясь о личном пространстве. Они выглядели похоже, обе высокие, с длинными волнистыми волосами, но разница в их поведении делала их дуэт почти комичным. — А ещё моя сообщница в ужасных преступлениях, — радостно сообщила она, подмигнув подруге. — Смотри, Иванна, нас сейчас допрашивать будут! Ацуши побледнел так быстро, что Дазай едва не усмехнулся. — Н-нет, мы не— — Николь, — устало протянула Иванна, по голосу которой стало ясно, что она недовольна сложившейся ситуацией, явно не рада им, и, в отличие от акробатки, куда более обеспокоена присутствием законников, что, разумеется, неудивительно. Однако Осаму чувствовал, что дело было далеко не только в том, что он связаны с законом. — Что? — невинно отозвалась та. Она продолжала шутить так легко и беззаботно, как будто бы ей действительно не было дела. — Они ведь пришли нас допрашивать. Значит, всё серьёзно. Возможно, нас даже повесят! — Никто никого не собирается вешать! — поспешно вставил Ацуши, окончательно запутавшись в разговоре. — Это просто… обычный опрос свидетелей. Николь от его невинной попытки успокоить их лишь звонко рассмеялась и даже потрясла подругу от веселья. — Какой милый помощник, — почти пропела она, наклоняясь чуть ближе к Дазаю. — Он всегда так обходителен? — Да, у него по-настоящему золотое сердце, — лениво ответил тот, а затем усмехнулся от забавного смущённого выражения лица Ацуши. Иванна тем временем молча разглядывала их обоих, куда внимательнее и спокойнее Николь. Без кокетства, без улыбок, она выглядела очень настороженной, что даже было занятно на фоне такой игривой акробатки. Любопытное сочетание. — Почему бы вам не перейти к делу? — Ах, Иванна, нельзя так сразу соглашаться на допрос! Нужно хотя бы немного поломаться для приличия. — Это ты сейчас с сыскателями флиртуешь, — сухо заметила та, а затем добавила: — Тебе не привыкать, конечно, но нужно же, чтобы они выполнили свою работу. Её последняя фраза больно ударила по Осаму, и его голову тут же заполнили жуткие и грязные мысли. — А если и так? Они симпатичные. Ацуши снова вспыхнул, а Дазай же только тихо усмехнулся, наблюдая за обеими циркачками. Забавные. — Так что именно вы хотите узнать? — уже спокойнее спросила Николь и отлипла от подруги. Похоже, она устала издеваться и стала более серьёзной, хотя насмешливая улыбочка всё ещё присутствовала у неё на лице. — Для начала, — наконец, они приступили к делу, — расскажите, что произошло той ночью. Всё, что помните. — Честно говоря, не так уж много, — призналась она. — Я зашла в гримёрную буквально на пару минут. Хотела забрать помаду, а тут… такое приключилось. Миссис Эрлвуд уже была там, и, кажется, она сидела на стульчике и… выглядела неважно. — Неважно? — уточнил Осаму. — Очень бледной, — та чуть нахмурилась, словно действительно пыталась восстановить картину в памяти. — Настолько, что я сначала подумала, будто она просто переборщила с пудрой. Она ею часто пользуется. Николь говорила спокойно. Без запинок, без попыток драматизировать произошедшее или, наоборот, обратить всё в шутку. — Потом её начало рвать, — продолжила она не менее спокойно и почти даже безразлично к чужой смерти. — Очень резко. Она даже сначала ничего сказать не успела. Мы с девочками сразу подбежали к ней. Там были ещё две танцовщицы, они тоже это видели. Сначала подумали, что ей просто стало дурно, но… это выглядело слишком плохо, и мы подняли шум. Но, как вам известно, она умерла очень быстро. Они кивнули её рассказу. Ничего глобально нового, никакого вранья. — А мистер Эрлвуд? — как бы между прочим поинтересовался Дазай. — Нам говорили, он обычно старается лично следить за происходящим в цирке. Сегодня его не видно. — Он уехал ещё утром, — коротко ответила Иванна. — Сказал, что ему нужно разобраться с какими-то делами в городе. — Понимаю, — мягко протянул Осаму, склонив голову чуть набок. — Полагаю, смерть супруги сильно ударила по нему. На мгновение повисла странная пауза. Николь и Иванна переглянулись так быстро, что Ацуши едва это заметил, но Дазай уловил отлично. И эта переглядка ему не понравилась. Не потому что выглядела подозрительно, а потому что слишком уж была… понимающей. Будто они обе знали что-то очевидное, о чём посторонним обычно не говорят. — Если честно, — осторожно произнесла Иванна, — я бы так не сказала. — В каком смысле? — удивлённо спросил Ацуши. — В самом прямом, — спокойно ответила она. — Они не были близки. Совсем. И он не выглядит опечаленным, наоборот, спокойно планирует выступление, несмотря ни на что. Николь тихо хмыкнула рядом, скрестив руки на груди. — Они постоянно ругались, — добавила она уже куда менее игривым голосом. — Иногда так громко, что слышал весь цирк, видимо, так они и нам тоже устраивали выступления. — А можно ли узнать из-за чего? — сразу поинтересовался Ацуши, чем заслужил одобрительный кивок. — Из-за всего, — пожала плечами Иванна. — Из-за денег, выступлений, рабочих, ревность даже бывала. Иногда казалось, они ищут повод поссориться специально. — Честно говоря, — Николь лениво поправила выбившуюся светлую прядь, — у меня вообще было ощущение, что мистер и миссис Эрлвуд ненавидят друг друга, если, конечно, не всех людей. Она сказала это почти весело, без злобы, как констатацию факта, к которому все давно привыкли, а от последней реплики и вовсе громко рассмеялась. Во всяком случае, версия про яд звучала куда более правдоподобно. Настолько, что картина постепенно начинала складываться сама собой. Муж и жена, которые годами ненавидят друг друга, постоянные ссоры, раздражение, ревность, взаимное презрение… Подобные истории редко заканчиваются чем-то хорошим. Хотя что-то Дазая беспокоило. Если мистер Эрлвуд действительно решил избавиться от супруги, то почему именно сейчас? Судя по словам девушек, их брак давно напоминал плохо замаскированную войну. Люди не живут годами в такой ненависти, чтобы внезапно сорваться без причины. Обычно нужен толчок, что-то особенно отвратительное, последняя точка. Однако спрашивать о чужих семейных дрязгах сейчас не стоило. Если мистер Эрлвуд действительно виновен, они ещё успеют расковырять эту гниль позже. — Что ж, — Дазай наконец мягко улыбнулся, — благодарю вас за помощь. Вы обе были весьма любезны. — Ах, какие мы важные дамы, — тут же оживилась Николь. — Нас благодарят настоящие сыщики. И очень обходительные сыщики, между прочим. Она кокетливо подмигнула им, а затем ухмыльнулась, с лукавым прищуром глядя прямо на Осаму. — Это мой природный шарм, — он решил подыграть ей и тоже перешёл на более воздушный и игривый тон. — Тем более, как же я мог устоять перед настоящей жемчужиной цирка? И она снова рассмеялась, пока выражение лица её подруги приняло неодобрительный облик. — Осторожнее, сэр Дазай, а то я решу, что вы пришли сюда вовсе не расследование вести. — Быть может, в следующий раз я навещу ваш цирк по другим причинам, — тут же подхватил тот, наслаждаясь такими играми. Он понимал, что со стороны наверняка выглядел слишком довольным, а учитывая неодобрительный и непонимающий взгляд помощника, явно показывал себя не с самой лучшей стороны. И именно эти слова и его взгляд явно напугали наездницу, и та спохватилась и дёрнула подругу за руку, строго смеряя её взглядом. — Николь, прекращай это. — Что? Я просто поддерживаю беседу, — невинно протянула та, а потом, будто желая окончательно добить Ацуши, лениво добавила: — К тому же, разве ты сама не знаешь, как редко попадаются такие красивые мужчины. Эта фраза резанула по ушам, и что-то в её тоне предало этой фразе несколько беспокойный окрас. Лицо Ацуши тоже помрачнело, и ему явно стало очень неуютно. Видимо, пора уже закругляться. — Пожалуй, нам и правда пора, — неожиданно мягко произнёс Осаму, уже без прежней игривости. — Благодарю за беседу, дамы. Вы нам очень помогли. — Какая жалость, — театрально вздохнула Николь, хотя улыбка с её лица так и не исчезла. — А я только начала привыкать к вашему обществу, сэр Дазай… и очаровательный сэр Ацуши. — Большое спасибо за помощь! — вежливо отблагодарил их тот и даже учтиво поклонился. — И до встречи… — Надеюсь, не на допросе, — выдохнула Иванна и кивнула им на прощание. Они уже успели отойти на приличное расстояние, когда позади лагеря послышался скрип колёс и недовольное фырканье лошадей. В цирк въезжало ещё одно вардо. На этот раз не серое и не неприметное, а почти чёрное от сырости, с выцветшими золотистыми узорами по краям. Ацуши тут же оживился. — Может, это— — Нет, — спокойно перебил Дазай, уже заметив знакомую фигуру возле остановившегося фургона. — Это не красный фургон, который ты видел. И я сильно сомневаюсь, что там находится тот, кто нам нужен. Однако это не означало, что там нет человека, интересного ему. У вардо стояла Феодора. Сегодня на ней было длинное тёмное пальто, явно великоватое ей в плечах, а влажные волосы были небрежно убраны назад. Она выглядела уставшей, но, как и в прошлый раз, удивительно собранной. Рядом с фургоном стояли несколько тяжёлых ящиков, и, судя по тому, как девушка без особого успеха пыталась сдвинуть один из них, помощи рядом у неё не было. — Ацуши, — лениво протянул Дазай, даже не скрывая удовольствие в голосе. — Будь добр, сходи пока сходи в шатер и спроси у рабочих, когда они в последний раз видели мистера Эрлвуда и не знают ли они, когда тот приедет. Нужно узнать, одинаковые ли данные у них. — Что? — Иди-иди. Помощник смерил его крайне выразительным взглядом, явно прекрасно понимая, что его просто отсылают, но всё же послушно ушёл в сторону шатра. Осаму же неспешно направился к Феодоре. Та заметила его почти сразу и замерла, будто не ожидала увидеть снова так скоро. — Добрый день, — произнесла она первой, отпуская край ящика. — Вы снова здесь из-за расследования? — Боюсь, что да, — отозвался он, подойдя ближе. — Позволите помочь? — Если вам несложно. — Ради такой очаровательной девушки? Никогда! Феодора лишь хмыкнула на комплимент, явно повеселивший её. Осаму поднял ящик, удивившись его тяжести. По звуку, кажется, там какие-то материалы и притом весьма тяжёлые. — И как продвигается ваше расследование? — спросила она, пока они шли к шатру. Вопрос её был задан так, словно её на самом деле несильно и интересовало его дело, нужно было лишь поддержать беседу. — Я почти уверен, что миссис Эрлвуд действительно отравили, — признался Осаму. — Значит… это всё-таки убийство, — она нахмурилась. — Очень похоже на то. Несколько секунд Феодора молчала, а когда они уже зашли в шатер, осторожно и тихо спросила: — Вы кого-нибудь подозреваете? Дазай хмыкнул, обдумывая ответ. Нет, говорить ей главного подозреваемого не стоит. — Так любопытно? — Простите. — Нет-нет, всё в порядке. Просто обычно такое не разглашают до конца расследования. Боюсь, я не могу раскрывать детали даже такой милой даме. Феодора неожиданно фыркнула, это даже почти звучало как негромкий скромный смех. Это почему-то показалось ему куда более интересным, чем весь шумный флирт прекрасной Николь. — Но я успел познакомиться с Иванной и вашей чудесной акробаткой Николь, — продолжил он уже легче. — Очень… яркие личности. На этих словах взгляд Феодоры едва заметно изменился. Совсем чуть-чуть уголки губ дрогнули, а в глазах мелькнуло что-то странное, похожее то ли на усталость, то ли на осторожность. Переживает, что он подозревает её коллег? Или даже подруг? Какое очарование. — Да, — тихо произнесла она. — Это, безусловно, подходящее описание. Они прошли чуть глубже в шатёр, где пахло сыростью, пылью и лошадиным потом. За тканевыми перегородками кто-то смеялся, звенели металлические кольца реквизита, а где-то дальше недовольно заржал конь. Несмотря на шум, вокруг них словно образовалось небольшое, почти уединённое пространство. Он аккуратно поставил ящик рядом с другими и лениво стряхнул с ладоней пыль. — Они рассказали мне кое-что любопытное, — заметил Дазай как бы между прочим. Ему почему-то хотелось обсуждать это дело с ней, хотя он понимал, что лучше сдерживаться. — О мистере и миссис Эрлвуде. — Что именно? — Что они не были близки. Совсем. И что мистер Эрлвуд, судя по всему, вовсе не убит горем так сильно, как можно было подумать после ваших слов при нашей первой встрече. На этот раз она действительно усмехнулась. Очень коротко и безрадостно. — Потому что это неправда, — призналась Феодора с горькой улыбкой и печально покачала головой. Осаму внимательно посмотрел на неё. Она стояла, чуть ссутулившись от усталости, придерживая рукав слишком большого пальто тонкими пальцами, и в этот момент вдруг перестала казаться просто тихой девушкой из цирка. Было в ней что-то другое, затравленное, осторожное, привыкшее к своему месту и обязанностям. — Значит, вы солгали мне? — мягко уточнил он, хотя обвинения в голосе не слышалось вовсе. — Я передала вам то, что велел сказать мистер Эрлвуд, — единственное, что она произнесла. Никаких оправданий или извинений, никакого стыда. Это даже почти забавно, то, настолько честно прозвучал её ответ. — Он не хотел встречаться с нами? — Очень не хотел, — она ответила прямо, чуть помолчала и добавила на полтона ниже: — Мистер Эрлвуд надеялся покинуть этот город сразу после кончины супруги. Слова Феодоры упали в вязкую тишину шатра, как камни в болото. Уехать - значит, сбежать, пока тела не остыли, пока вопросы не превратились в петлю на шее. Осаму почувствовал, как внутри что-то коротко и болезненно дёрнулось от внезапно нахлынувших воспоминаний. Он слишком хорошо знал такой сценарий и прекрасно понимал, насколько это удобный механизм для прикрытия злодеяний. Ты просто сворачиваешь холст, грузишь клетки и растворяешься в дорожной пыли, оставляя после себя только примятую траву и, если не повезёт, чью-то сломанную жизнь. На мгновение он прикрыл глаза, и перед мысленным взором появился не этот шатер, а другой, многолетней давности, и тяжёлая рукоять в собственной руке, измазанная в чём-то липком. ​— Покинуть город... — эхом отозвался Дазай. Голос остался ровным, почти ленивым, но пальцы, спрятанные в карманах пальто, невольно сжались в кулаки. — Как предусмотрительно, но, к сожалению мистера Эрлвуда, мы его догнали. Её ровное выражение лица дрогнуло, и она в очередной раз прелестно поколебалась, но проговорилась. — Не совсем вы… у него был долг… — Феодора поделилась этим едва слышно и выглядела почти болезненно бледной. Она стояла всё так же, почти не дыша, и в этом полумраке казалась совсем крошечной, почти прозрачной. Дазаю стало не по себе. Она только что выдала ему тайну своего хозяина, человека, который, судя по всему, не отличался кротким нравом, а учитывая её борьбу каждый раз перед тем, как сказать что-то важное, он имеет власть над ней. Для такой хрупкой девушки это не просто откровенность, она превратится в смертный приговор, если Эрлвуд всё выяснит. ​— Мисс Феодора, — произнёс он тише, и в его тоне проскользнула несвойственная ему искренняя тревога. — Вы понимаете, что сейчас фактически подставили его? Если мистер Эрлвуд сообразит, откуда у нас эта информация… Он замолчал, не желая договаривать. Да и в этом не было необходимости, она наверняка сама прекрасно понимала последствия в таком случае. И, к её счастью, Дазай тоже знал, что может случиться с работником, что слишком много болтает. Его воображение уже рисовало сцены одну страшнее другой. Феодора подняла взгляд. В её глазах не читалось паники, только странная, холодная сосредоточенность. ​— Поэтому я прошу вас, — она сделала полшага к нему, и голос стал жёстким, почти требовательным, — если вы всё же встретитесь с ним - а я уверена, это случится - ни в коем случае не дайте ему догадаться, что вам о чём-то известно: ни о его планах, ни о ссорах с женой. Обо всём, что я рассказала. Если он заподозрит, что я открыла рот… Феодора не договорила, но Осаму уже всё понял, ибо этот страх ему чертовски знаком. Как необычно, что её глаза отнюдь не выдавали тревоги, наоборот, они, прекрасные и сливовые, не выражали ничего, кроме готовности и смелости. Словно… она верит ему. ​— Обещаю, — Осаму кивнул, и на этот раз в его улыбке не было ни капли заигрывания. Только холодная решимость. — Ваше имя не всплывёт, и не только ваше, и не только имена. Я клянусь, что до конца буду делать вид, будто ничего не понимаю, чтобы никто не смог навредить вам и вашим подругам. Он боялся, что такие обнадёживающие слова могут вызвать у неё недоверие, но вместо проявления настороженности она лишь нежно улыбнулась ему. Взгляд потеплел, теперь её глаза больше походили на изящную сирень, а не мрачную сливу. Ладонь Феодоры коснулась его, словно невзначай. Как странно, что такой откровенный жест не казался ему кокетливым, совсем нет. И как же грустно, что у такой элегантной дамы настолько огрубевшие руки, явно от тяжёлого труда. Он мягко пожал одну из них, высказывая поддержку и понимание. — Я рискую, но почему-то уверена, что могу верить вам, — её тон дрогнул, обнажая тщательно скрытую уязвимость. — Мне кажется… что именно вы можете меня понять. Как никто другой здесь. От её слов у Дазая внутри что-то потеплело. Это редкое, почти забытое чувство, которое ему было тяжело охарактеризовать чем-то иначе, кроме как принятием. ​— Я рада, что вы так отличаетесь от остальных людей, — продолжила она, всё ещё ласково глядя ему в глаза. Однако совсем скоро отстранилась, и её лицо резко стало серьёзным, почти настороженным. — У вас осталось мало времени. Наше последнее выступление в этом городе будет через четыре дня, и сразу после шоу он наверняка велит вам как можно быстрее собираться и бежать прочь отсюда. Так что… к этому моменту вам лучше изучить всё, что касается его дел. Каждую бумагу, каждый долг, каждый слух. Он смотрел на неё, иррационально растроганный этой смесью хрупкости и решительности. Ему хотелось сделать что-то большее, чем просто дать сухое, профессиональное обещание. Хотелось защитить в ней то, что когда-то было растоптано в нём самом. ​— Феодора… — начал Дазай, и его голос звучал непривычно мягко. Он сразу же понял, что наделал, когда произнёс её имя без привычного обращения “мисс”, что в их случае стало не признаком грубости, а наоборот, близости. — То, что я скажу сейчас, наверное, прозвучит странно, но всё же… Могу ли я обнять вас? Феодора на мгновение замерла, её глаза расширились, отражая тёплый свет фонаря, а затем она едва заметно кивнула, подстать такой же едва заметной улыбке. Они неловко приблизились к друг другу и обнялись. Она была такой тонкой, что, казалось, её кости сделаны из фарфора. В объятиях она почти исчезла, уткнувшись носом в мокрое сукно его пальто, отчего Осаму даже почувствовал смущение, хотя думал, что давно потерял подобные чувства. Как и схожую с её - яркую, яростную и при этом такую холодную - уверенность в себе. ​— Мистер Эрлвуд ни за что не ускользнет, — прошептал он ей в макушку, чувствуя, как она сжала его одежду. — Наказание обязательно настигнет его, я обещаю вам. Феодора не пошевелилась, лишь её руки чуть сильнее сжали ткань на его спине. Они отпустили друг друга, но не спешили отдалиться, отойти на приличное расстояние, хотя у циркачей всегда было мало приличия. ​— Я в этом не сомневаюсь… — томно прошептала она и загадочно подняла уголки губ. Взгляд выражал странную смесь торжества и даже злорадства, которые Осаму принял за простую веру в справедливость и радость, что она восторжествует. На встречу к мистеру Эрлвуду Дазай пришёл один. Вардо того разительно отличалось от сырого и затхлого шатра. Внутри пахло дорогим табаком, старой кожей и тяжёлыми, приторными благовониями, которые, кажется, должны были заглушить маслянистый запах ламп. Стены обили тёмным бархатом, а повсюду теснились различные безделушки, золочёные часы, фарфоровые статуэтки, увесистые серебряные подсвечники и ещё куча всего. ​Дазай сидел в глубоком кресле, лениво наблюдая за тем, как Феодора неспешно и аккуратно разливает чай, время от времени украдкой кидая на него взгляды, полные, как Осаму казалось, надежд и уверенности в нём. Её движения были выверенными и спокойными, она явно часто обслуживала хозяина, что казалось Дазаю странным, ведь обычно они сами нередко брезгуют принимать подобное от работников. С другой стороны, Феодора искренне прелестная женщина, может, мистер Эрлвуд получал эстетические удовольствие оттого, что его обхаживали красивые девушки? — Ступай, Феодора, — тон совсем не подходил человеку, который действительно наслаждается обществом милых дамочек. Это прозвучало устало, немного хрипло и пренебрежительно холодно, чему его сын нахмурился. Мистер Эрлвуд даже не смотрел на неё и лишь махнул рукой, призывая незамедлительно покинуть помещение. — Закрой дверь плотнее и вели никому не заходить сюда. Та коротко поклонилась и вышла, оставив их в компании друг друга и Сигмы, сына Эрлвуда, неподвижно стоящего у окна, хотя в его присутствии несильно нуждались, пусть Осаму и собирался допросить его тоже, и вот у него был шанс выйти. Джон Эрлвуд выглядел... жалко. Это первое слово, пришедшее Дазаю на ум, когда он увидел того зажатого и явно нервного человека средних лет. Полноватый мужчина с редеющими волосами и красным, потным, почти поросячьим лицом. Его руки заметно дрожали, когда он пытался взять чашку, а взгляд бегал по комнате, не задерживаясь на сыщике, и время от времени остановился на сыне и маленьком сундучке позади Дазая. Он походил не на властного тирана, а, скорее, на мелкого чиновника, на которого давят более властные люди. ​— Благодарю, что приняли меня, мистер Эрлвуд, — мягко начал Дазай, лучезарно улыбнувшись в надежде немного успокоить и разговорить подозреваемого, но тот лишь мрачно покосился на него, даже не удосужившись улыбнуться в ответ. — Я понимаю, что потеря любимой жены стала большим ударом для вас… — Потеря?.. — тот вздрогнул, и чай выплеснулся на его расшитый жилет. — Ах, да... да, конечно. Моя жена... бедная Мэри. Сигма, стоявший до этого спиной, обернулся, и Осаму отметил, что он выглядел совсем иначе, чем отец. Тонкий, с бледным, почти прозрачным лицом, зажатыми плечами и длинными волосами нетипичного окраса. Однако не их цвет интересовал его, а реакция на слова. Сигма нахмурился и явно чувствовал себя неважно из-за упоминания матери, а в глазах читалась не только боль от потери, но и любовь, почти граничащая с обречённостью. Он подошёл к отцу и осторожно положил руку ему на плечо. Этот жест полнился искренней любовью, Джон тут же накрыл ладонь сына своей и судорожно сжал её. ​— Отец очень переживает, господин Дазай, — негромко произнёс Сигма. Его голос был чистым, но в нём слышалась глубокая горечь. Он явно чувствовал себя неуютно от такой обстановки и оделся скромно, во всё чёрное, словно действительно нёс траур, в отличие от отца, что не мог притворяться так же хорошо. А может, скорбь этого паренька настоящая? Как странно, его привязанность к отцу кажется искренней, а значит, он лишь притворяется, что горюет по матери? Тогда, если он настолько хорошо умеет притворяться, то почему не подсказал отцу получше изображать печаль? Или Сигма тоже не знает и даже не догадывается, что именно отец - тот, кто отравил его мать? — Я сожалею о вашей утрате, — Дазай сделал глоток чая, не сводя глаз с Джона и его сына. Он старался звучать как можно более сочувствующим и не сомневался в своих навыках, ибо большая часть его сознательной и взрослой жизни состоит из лжи. — И мне очень горько говорить вам подобные… ужасные вещи, но я полагаю, что вы сами догадываетесь, почему мы навещали ваш цирк? Эрлвуд побледнел ещё сильнее, а сын печально вздохнул, как будто бы настраивал себя на открытие чего-то очень плохого, о чём уже догадывался. — Мы подозреваем, что вашу жену могли отравить, — Осаму произнёс это мягко, словно ему искренне жаль сообщать им столь жёсткие новости. ​Он намеренно не стал раскрывать карты. Намеренно не сказал о предположениях Феодоры, не сказал об информации, полученной от Николь, или показаниях двух танцовщиц, которых опрашивал помощник. Реакция последовала незамедлительно, и мистер Эрлвуд не просто побледнел, а почти посерел, как пепел, челюсть мелко задрожала, а пальцы, мирно лежавшие на столе, впились в деревянную поверхность так сильно, что тоже потеряли краски. Сигма тоже дрогнул и замер, приоткрыв рот, а в его глазах промелькнуло не столько горе от известия об убийстве, сколько страх за будущее. ​— Отравили?.. — прохрипел Джон, судорожно сглотнув, и запоздало кивнул. Дазай внимательно наблюдал за ними, особенно за Джоном, не веря непониманию на тусклом лице. Он глотнул ещё чая — весьма хорошего, Феодора чудно его готовит — и продолжил: ​— Знаете, мистер Эрлвуд, вас было довольно трудно найти, — заметил Осаму, и в голосе проскользнула тонкая, почти незаметная ирония, которую он пытался спрятать в мягкое предупреждение. — Признаться, ваша... неуловимость несколько затормозила нашу работу, а ведь в таких делах скорость очень важна… Я надеюсь, что вы осознаете все трудности нашего положения и впредь будете более открыты к расследованию, чтобы правосудие восторжествовало. ​Чистый и идеально встроенный упрёк, обернутый в профессиональную вежливость. Завуалированная угроза повисла в воздухе, заставляя Эрлвуда-старшего заёрзать в кресле. ​— Я... я прошу прощения, господин… сыщик, — нервно забормотал он, торопливо вытирая потный лоб платком. — Столько дел... столько забот, сами же понимаете… ​— О, я вас прекрасно понимаю, — перебил Дазай, и его улыбка стала ещё мягче, а глаза остались холодными. — Скоро выступление, столько хлопот с реквизитом, программой, работниками… Удивительная стойкость духа, продолжать дело семьи, даже после того, как её член покинул вас… Вы невероятно сильны, мистер Эрлвуд, многие бы на вашем месте не нашли в себе сил даже встать с постели, когда над ними нависает тень смерти близкого. Слова Осаму снова били в цель, это был прямой намёк на подозрительное отсутствие скорби, и он подействовал просто замечательно. ​— Это... это необходимость! — вдруг вскрикнул мистер Эрлвуд, почти истерично нервозно. — Понимаете, мы не можем стоять… У нас долги, понимаете вы? Мы обязаны были пустить это шоу, мы договаривались об этом с Мэри ещё до того… как с ней случилось то, что случилось. — Долги? — Осаму искусно сделал вид, словно совсем не знал о финансовых проблемах семейства Эрлвудов. Он сочувственно покивал, делая вид, что теперь всё осознаёт и картина прояснилась. — Ясно, тогда ничего удивительного здесь нет. Да и, насколько мне известно, именно ваша покойная супруга держала кассу и ведала всеми расчётами? Должно быть, её смерть стала для бюджета цирка двойным ударом… Или открыло новые возможности в управлении этими самыми финансами, но, разумеется, последнего он не произнёс, хотя, по всей видимости, этого и так не требовалось. Эрлвуд открыл рот, но не смог вымолвить ни слова, лишь беспомощно глотал воздух, глядя на Дазая с таким выражением, словно тот уже разоблачил его страшный секрет. — Без помощи Мэри стало совсем сложно, и я теперь совсем один в этом, — Джон наконец выдавил из себя ответ. — Всё может пойти прахом, но у неё был план. Я могу лишь следовать ему и доверять ей, даже если её больше нет со мной. Поймите, что я не могу иначе! Он закрыл лицо руками, и его плечи затряслись. Сигма, тут же подбежав к отцу, обнял его и поднял на Осаму взгляд, полный искренней горечи от потери, от которого он даже почувствовал странный укол в груди. Или они такие потрясающие актёры, или действительно… Или он действительно не знает, что делать? Эта мысль внезапно пронеслась в голове Дазая. Такое тонкое сомнение, не стойкая мысль, но её было достаточно, чтобы обескуражить его. Джон Эрлвуд действительно перестал выглядеть как хладнокровный — или не очень — убийца и вдруг представился капитаном тонущего корабля, которому нужно позаботиться об имуществе. ​— Что ж, — Осаму поднялся, его движения стали более резкими, чем обычно. — Я признателен за вашу честность. Постарайтесь не… уезжать слишком далеко. Те даже не взглянули на него, слишком погрязшие в собственной скорби и проблемах. Они не прятали лица, и он прекрасно мог разглядеть боль и ужас, весь мрак их ситуации, выраженный не только в лицах, но и через тела. То, как сын держит руку отца, то, как тот сжимает её в ответ и протирает вспотевший лоб. Когда за Дазаем закрылась тяжёлая дверь вардо, он оказался в объятиях ночного циркового воздуха. Туман сгустился, и масляные лампы отбрасывали на опилки длинные, дрожащие тени. Он медленно пошёл прочь, чувствуя противоречия, сражающиеся в нём. Одна его часть кричала об очевидной виновности Джона Эрлвуда в убийстве жены и возможном соучастия сына в преступлении, но другая ставила это под сомнение из-за увиденного и услышанного только что. ​Мысли путались. Логика подсказывала, что Эрлвуд слишком слаб для такого преступления, но… ​— Господин Дазай? Он вздрогнул, когда услышал тихий знакомый голос. Из тени за углом фургона показалась Феодора, в его свете она казалась ещё более хрупкой, а лицо - бледным пятном в темноте. Она смотрела на него с такой надеждой, словно он был для неё единственным спасением, и при этом с такой радостью, слово он действительно защитил её. — Вы… вы поговорили с ним? — прошептала Феодора, подходя ближе. Руки, те самые, огрубевшие, дрогнули, и она сложила их у груди. — Как всё прошло? Дазай посмотрел в её сливовые глаза, в которых отчётливо видел глубину страдания и такую уверенность в нём, что все сомнения, возникшие минуту назад, показались ему предательством. Предательством несчастных, угнетённых рабочих, которых лишь один бог знает к чему мог и будет принуждать этот человек. Он вспомнил, как Эрлвуд пренебрежительно махнул на неё рукой, как приказал «закрыть дверь плотнее». И те риски, на которые она пошла, доверившись ему. Разве мог столь очевидно виноватый человек, даже не способный на хорошую игру и хладнокровную стойкость, оказаться невиновным? Даже если он испуган и обескуражен, это не означает, что он не убивал.Почему бы им сильно не поссориться, а Эрлвуд - не разозлиться и в гневе отравить её, а потом от страха не признаться в этом. Бывали же такие случаи, необязательно быть кукловодом, чтобы быть убийцей. Не все убийцы умеют врать и держать себя. — Что же, — он прочистил голос перед тем, как начать говорить. — Он сильно переживал и совсем не мог этого скрыть. Феодора кивнула, не отрывая проницательных сливовых глаз от его. На секунду от силы её взгляда ему стало не по себе, и по спине пошёл холодок. Она словно выпытывала у него что-то, пусть он и понимал, что дело могло быть в переживаниях и страхе перед хозяином. — Что же вы будете делать теперь? Вы сможете наказать его? — спросила она, кажется, даже так счастливо, словно того уже наказывают. На мгновение он омрачился, ибо в реальности судебная система была сложнее его яркой личности. — Это будет непросто, — признал Дазай, и тень досады скользнула по его лицу. — Доказательств его вины ещё мало, у нас есть лишь косвенные, которые действительно указывают на него, но для закона наших слов и его дрожащих рук недостаточно… Нужно время. ​Он заметил, как во взгляде Феодоры на миг промелькнула искра огорчения,а плечи едва заметно опустились, словно под тяжестью. ​— Но не отчаивайтесь, — поспешно добавил Осаму, не вынося её отчаяния. — Сегодня же я добьюсь разрешения на официальный обыск всего имущества мистера Эрлвуда. Если яд был куплен или приготовлен здесь, я его найду. Каждую щель в этом вардо перевернут вверх дном! ​Феодора замерла, а затем её лицо озарилось мягкой, благодарной улыбкой. Она хотела было что-то ответить, её губы уже разомкнулись, но тишину закулисья прорезал хлёсткий, командный голос: ​— Фео! Что ты тут забыла? ​Из густого тумана вышла Иванна, и выглядела она сурово и недовольно, как в их первую встречу. Она быстро перевела взор с подруги на Дазая, и её брови сошлись на переносице. ​— Господин сыщик? — в тоне не было и капли того подобострастия, которое проявлял Эрлвуд. — Что вы здесь делаете в такой час? И где ваш... помощник? — Сэр Ацуши занят бумажной работой, — вежливо и непринуждённо, пусть и немного раздосадованно из-за вмешательства другого человека в их с Феодорой беседу, ответил Осаму. — А я здесь исключительно по делу, мисс Иванна. Мы обсуждали некоторые... формальности. Упоминать при ней о допросе он не стал, хотя она и должна была знать, что они планировали разговор с Эрлвудом, но её, по всей видимости, несильно волновал этот момент. Иванна лишь смерила его недоверчивым взглядом, а затем собственническим жестом положила ладоньна плечо Феодоры, словно закрывая её собой. Та же, сохранив безупречное спокойствие, положила свою руку на руку подруги и посмотрела на ней, словно подобное не первый раз происходит между ними. — Всё в порядке, Иванна. Господин Дазай лишь уточнял детали. Он очень хочет помочь нам разобраться в этом ужасном деле. Та ничего не ответила, но её взгляд остался колючим. Осаму же невольно умилился этой сцене, почему-то он был рад за Феодору, рад, что у неё есть подруга, тем более, готовая так защищать её. Однако такое светлое чувство скоро оказалось нарушено другой мыслью, как только он вспомнил, что ещё в их первую встречу та вела себя так же при Николь. Его сердце снова омрачилось дурным наитием. Должна быть очень веская причина, почему Иванна так недоверчиво относится к мужчинам. И он не мог её винить, ох, совсем не мог. ​— Нам пора, — сухо бросила она, увлекая Феодору за собой. — Репетиция завтра начнётся на рассвете. ​— Мы ещё увидимся, Осаму, — Феодора обернулась через плечо и улыбнулась так, словно уже знала, что точно увидит его. ​— Обязательно, — отозвался он, приподнимая воображаемую шляпу. — Я ни за что не пропущу ваше выступление! Дазай долго смотрел им вслед, пока силуэты не растворились в тумане. Он чувствовал, что за эти дни должен найти этот чёртов яд, иначе тиран не понесёт наказания, и один лишь дьявол знает, сколько ещё людей пострадают от него. Воздух в шатре был густым, как будто бы облеплял кожу и забивался в ноздри едким, кислым запахом застарелого звериного пота, гнилой соломы и чего-то ещё сладковато-тошнотворного, словно что-то долго лежало под солнцем. Дазай чувствовал его не носом, а всем нутром, он оседал на языке горьким металлическим привкусом, заставляя желудок сжиматься в тугой узел. Под ногами чавкала жижа, наверняка смесь из опилок, мочи и холодной грязи. Осаму посмотрел вниз, чтобы увидеть, что его ноги босые, разумеется, грязные и уменьшившиеся в размере. Ощущение беспомощности тут же настигло него, и он даже почувствовал бы себя собой много лет назад, если бы не одно “но”. Дазай прекрасно осознавал, что спит. Несмотря на то, что сны о прошлом давно не беспокоили его, он не потерял возможность отделять их от реальности, и какая бы ни была дрёма, ей ещё никогда не удавалось одурачить его и внушить страх. Поэтому в своих снах он становился зрителем, пусть и всё происходило от его лица, и происходящее казалось таким реальным, что на мгновение действительности можно было забыть, что находишься в кошмаре. На мгновение почудилось, что цирк снова врос в него и пустил корни, что потолок шатра, уже тронутый плесенью, вот-вот поглотит его, а грязь снова укроет с головой. Запах и ощущения земли под ногами, внезапно ставшей колючим сеном, были всегда столь отчётливы, что ему даже стало интересно, а правда ли все было так, как ему снится, или память его подводит, так же, как подводит в лицах. В центре его сна всегда есть один человек, чьего лица он совсем не помнит, но забыть не может, как бы ни хотелось. Смыть с себя всю эту мерзость, он никогда не очистится, даже если в какой-то момент забудет не только лицо, но и голос, и даже силуэт. Позади стоял он, тот самый “он”. Его фигура была грузной, нелепой, но от неё исходила такая тяжёлая, удушающая властность, что воздух вокруг казался гуще. Осаму видел этот затылок тысячи раз, чувствовал запах дешёвого одеколона, смешанного с табачным перегаром, и прекрасно знал, кто же это. То был его “хозяин”. И если лицо Дазай забыл очень и очень давно, то это совсем не мешало разуму воплощать воспоминания хотя бы таким образом. Обычно в этом моменте всё заканчивалось: хозяин, уже его цирка, просто жутко поворачивался на него, словно чудище, готовое наброситься, и после Дазай должен был вынырнуть в реальность. Такой вот он, обычный ритм его кошмара, который уже даже перестал пугать, лишь напрягал неприятным воспоминаниями. Противно, но безобидно благодаря привычности. Однако на этот раз сценарий дал трещину. Осаму чувствовал, что что-то идёт не так, что ход событий сильно медлит. Тишина в шатре стала особенно напряжённой и давящей, он совсем не знал, куда деться и что вообще делать. Дазай растерянно посмотрел на руки, ожидая увидеть свои, испачканные в дорожной пыли, но там оказались тоже маленькие, но тонкие и изящные бледные пальцы, покрытые мелкими мозолями. Феодора! Как только он узнал, кому на самом деле принадлежат ладони, силуэт повернулся, но вместо освобождения от пут сна перед ним предстало растерянное и жалкое выражение лица Джона Эрлвуда, что внезапно разразился громким истошным криком, который и вывел Дазая из сна. Он открыл глаза и дрогнул, чувствуя, как его руки обвили края стола. По всей видимости, уснул прямо на рабочем месте и даже совсем ненадолго, учитывая, что солнце практически не двинулось. Ацуши всё это время был рядом и сочувственно глядел на него, не смея тревожить. — Вам приснилось что-то нехорошее? — голос прозвучал негромко, но достаточно обеспокоенно, чтобы Осаму стало немного досадно. Он ещё несколько секунд просто смотрел перед собой, пытаясь понять, что видел и почему видел. Наваждение от сна пропало, и тогда Дазай вяло улыбнулся. — Да, неприятненько, — он потянулся, картинно зевнув, лишь чтобы сделать вид, что всё в порядке и нет нужды заострять на этом внимания. — Мне приснилась Феодора, как странно. Тот нахмурился, явно чувствуя, что ему выкладывают не всё, но он привык к тому, что душа наставника - настоящий лабиринт и пройти дальше он может только с помощью его же подсказок. Иногда Осаму было даже жаль Ацуши, ведь он понимал, что для помощника он самый близкий человек здесь, единственный, готовый поручиться за него и обращаться с ним, как с другом. За столь недолгое время вместе они сблизились, и ему было плохо от того, что скоро придётся покинуть Накаджиму. Дазай никогда не позволял себе слишком долго задерживаться в одном городе, подобно передвижному цирку, он кочевал от одного места к другому. — Она вам нравится? — тихо и даже смущённо спросил Ацуши, возвращаясь к стопке бумаг. — Просто… вы произнесли её имя, когда спали. Так он выпалил это? Какой ужас, но, судя по реакции, произнёс только имя и ничего более. Хотя ничего более и не произнёс бы, ведь другого во сне не говорил. — Мне нравятся такие женщины, — Осаму даже не стал скрывать того, что ему она интересна: не было смысла, он уверен, что его дорогой помощник не станет много болтать об этом и уж точно не подумает невесть что. — Но дело не совсем в этом. Я уже говорил, что она, очевидно, боится мистера Эрлвуда. Ну да ладно, давай займёмся делом… Остаток дня прошёл в суете. Они записывали показания свидетельниц, наблюдения рабочих и поведение Эрлвуда на допросе. Когда сформировали папку, передали Куникиде, и тот хмуро принял её, как всегда, суровый и точный, а затем подтвердил, что оснований для ордера на обыск теперь более чем достаточно и он лично проконтролирует всё это дело. Но работа, которая на этот раз ощущалась как долг, не приносила облегчения, хотя Дазай чувствовал, что совершает очень даже благое дело. ​Как только Ацуши отлучился в архив, он схватился за трубку. Осаму стоял-курил, глядя на закатное солнце и думая о дамах этого горе-цирка. Перед глазами всплывал образ Николь, кокетливой, пышной и обманчиво свободной. Она казалась такой яркой и действительно была привлекательна, что в её положении вполне может стать проклятием, а не благословением. Затем он вспомнил об Иванне, высокой и колючей, как терновник, осторожной и недоверчивой, что наталкивало на мрачные мысли. Пусть, возможно, подобная беда не постигла её, могла задеть кого-то из подружек, которых она бережёт. И, наконец, мысли пришли к Феодоре. Миниатюрной, тихой и сдержанной, но всё ещё чувственной и живой, пусть и со своими шрамами. Ему не давало покоя то, что они все наверняка надеются на него. Однако ещё больше беспокоило это странное чувство родства с Феодорой, хотя он понимал, что, скорее всего, может испытывать нечто подобное и по отношению к остальным дамам. Но почему именно она? Сон, в котором он стал ею, оставил на душе неприятный осадок, словно Дазай не просто расследовал дело, а пытался спасти себя. Именно что себя, он понимал, что дело здесь не только в очаровательной барышне, отнюдь. Догадка, что через два дня они разойдутся и, вероятно, больше не встретят друг друга, внезапно дала понять, что он хочет её увидеть. Причин на то не было, но можно выдумать их при желании. А желание присутствовало, почти отчаянное. ​Дазай набросил пальто и, сделав знак вернувшемуся Ацуши, что уходит “погулять”, быстрым шагом направился в сторону окраины. На улице, как обычно, стоял густой и серый туман, сырость, как всегда, будто бы пропитывала его пальто. Зато прохлада бодрила, выветривая дурноту от сна. Осаму шёл, засунув руки в карманы и погрузившись в мысли, пока не заметил любопытную копну волос вдалеке. Тонкий, высокий, облачённый в тёмное силуэт, в котором он узнал сына владельца цирка — Сигму. Без давящего присутствия отца юноша казался старше и в то же время спокойнее, а на щеках появился слабый румянец от быстрой ходьбы. ​— Добрый вечер, господин сыщик, — он остановился, вежливо склонив голову. Его голос, лишенный дрожи, которую Дазай слышал в вардо, звучал мягко и мелодично. ​— И вам, юный господин Эрлвуд, — Осаму улыбнулся ему и так же кивнул в знак приветствия. — Прекрасная погода для прогулок, не находите? Сигма слабо улыбнулся в ответ, оценив иронию. — Смотря на то, как сильно льёт в этом городе, думаю, сегодня действительно удачный день для них, — он огляделся вокруг, словно любовался окрестностями. Затем, чуть помедлив, спросил: — Вы ведь... снова идёте к нам? Дазай не успел разомкнуть губ для дежурной шутки, как Сигма, замявшись на секунду, добавил: — Вы ведь желаете встретиться с Феодорой? — на этом вопросе он тут же спохватился, и его глаза расширились от осознания вопиющей бестактности. — Простите! Это было совершенно неуместно с моей стороны. Я не должен был… Осаму коротко и искренне рассмеялся, откидывая голову назад. Он не считал чужое замечание грубым или напрягающим, наоборот, весьма занятым и забавным. — Боже, господин Сигма, неужели я настолько предсказуем? Неужели со стороны кажется, что у меня возник какой-то особый интерес к вашей фокуснице? — Да, — тот серьёзно посмотрел на него, не разделяя веселья. — Я заметил, как вы смотрели на неё во время нашего… чаепития. И в цирке люди шепчутся, что видели вас с ней каждый день, когда вы приходили. Говорят, что вы нашли себе… фаворитку. Дазай снова хмыкнул, но внутри него зашевелилось старое, колючее подозрение. Он думал, что последует продолжение, думал, что сейчас ему предложат сделку, но вместо этого Сигма произнёс совсем другое: — Если это действительно так... прошу вас, господин Дазай, — он был очень мрачен и сделал шаг поближе, чтобы осуждающе прошептать: — не увлекайтесь ей слишком сильно. Осаму замер, а его брови непроизвольно поползли вверх. Это совершенно не то, что он ожидал услышать. Где же грязное предложение? Где попытка использовать Феодору как товар для подкупа следствия? Неужели Сигма действительно не пытался его соблазнить доступом к телу фокусницы, своей работницы, а напротив, пытался предостеречь? Он вёл себя так, словно Феодора была не собственностью цирка, а живым человеком, чья судьба его искренне заботила. Как неожиданно… и какое приятное открытие. Неужели яблоку удалось упасть подальше от яблони? — Вы выглядите удивлённым, даже ошеломленным, — Сигма посмотрел куда-то в сторону цирка, чьи очертания ещё не показались. — Мои слова задели вас? — Не скажу, что вы меня расстроили, как раз наоборот, приятно удивили. — Удивили? — он непонимающе наклонил голову. — Видите ли… — Дазай замялся, но всё равно постарался обосновать свою позицию. — Я больше привык к тому, что владельцы… пользуются тем, что их работницы нравятся кому-то. Лицо Сигмы сперва презрительно дёрнулось, а затем приняло горькое, почти печальное выражение. — К моему сожалению… так оно и есть, нет, точнее… — на этих словах он запнулся и стушевался, видимо, поняв, что не стоило откровенничать с Осаму. Сигма замолк на минуту, и по тому, как он кусал губу, стало ясно, насколько же жалеет о своей несдержанности, но вместе с этим желает продолжить. Спустя ещё пару мгновений внутренней борьбы он всё-таки произнёс: — Так оно и было. Раньше, но уверяю вас, мои родители давно не промышляют подобным! От нелепости происходящего и глупости сказанного Осаму хотелось громко рассмеяться, но Сигма сразу продолжил: — Я им не позволяю. На этой фразе весь язвительный настрой Дазая исчез, и он снова попытался проникнуться собеседником. Не стал наседать с расспросами, лишь сверляще пялился, пока тот сам не развил мысль. — Мои родители… — начал он с ещё более жалким, почти даже жалобным выражением лица. Оно, и без того бледное, совсем побелело, практически так же, как в их первую встречу. — Я понимаю, что они не самые хорошие люди. Точнее, совсем нехорошие, и просто ужасно относились к работникам цирка, даже когда те были детьми. Когда я подрос, то старался не позволять им этого, и они смягчились, хотя и сейчас не сказать что доброжелательны и лояльны. Каждое его слово будто пропиталось стыдом и горечью, голова пристыженно опустилась, и Сигма избегал чужих глаз. Он был искренен, очень даже. И в словах, и в боли - в этом Дазай уверился, пусть ранее и относился скептично к подобному. Сигма казался действительно добрым, светом в темноте, оставался чистым во всей этой грязи и, несмотря на наверняка мерзкое воспитание, всё ещё был способен на сострадание и заботу о тех, кто стоял ниже него. — Это… Я знаю, что это прозвучит ужасно, особенно ужасно говорить это вам, сыщику, но я надеюсь, вы поймёте меня, — он продолжил с нервной, но полной сожаления улыбкой и дрожащим от неверия голосом. — Я надеюсь, что смерть моей матушки сделает отца мягче. Я хочу, чтобы её потеря заставила его доверять мне больше, и так, наверное, смогу заставить его относиться к этим несчастным, бедным людям добрее? - Он снова прервался, переводя дыхание, и добавил: — Быть может, так я перекрою ужасные деяния моей матушки. По крайней мере, я считаю, что это лучшее, что я могу сделать для неё после смерти. Осаму не произносил ни слова, ожидая, пока Сигма дополнит исповедь чем-нибудь ещё, но тот уже замолчал, глядя на дорогу. Туман, по ощущениям, сгустился: то ли действительно стал плотнее, то ли казался таковым из-за тяжести откровений неожиданного собеседника, из-за которого Дазай почувствовал странный, неизвестный ему ранее надлом на душе. На самом деле он был искренне поражён. Человек перед ним готов использовать смерть родной матери - судя по всему, действительно любимой - как рычаг, способный остановить машину насилия. Это одновременно благородно и бесконечно наивно, но спорить с этим или пытаться переубеждать Сигму ни к чему, Осаму подозревал, что тот сможет изменить что-то в цирке. Понимал ли он, что его отца могут арестовать? Неясно, но спрашивать подобное сейчас излишне, да и казалось, что он просто надломится от тяжести откровений, которыми поделился не с тем человеком. ​— Вы хотите выкупить их свободу ценой собственного горя, господин Сигма? — голос Дазая прозвучал непривычно тихо, без тени привычного сарказма, и на этот раз он назвал того по имени, а не фамилии. — Признаться честно, я очень впечатлён. Настолько, что даже не знаю, насколько верю в силу ваших слов. Люди вашего положения обычно… брезгливы к.. — Пожалуйста, не продолжайте! — тот яростно перебил его, отчего Осаму, нахмурившись, слегка отодвинулся, однако быстро пришёл в себя. — Я не вижу ничего плохого, мерзкого или низкого в этих людях, просто потому что они выступают в цирке! Более того, бы сам хотел бы выступать вместе с ними! Последнее признание рассмешило Дазая, ибо произнесено было с особенной пылкостью и жаром. Как иронично и забавно, что через такое происходит сын владельца этого же цирка. И как смешно, хотя Осаму и испытывал к Сигме больше сочувствия и уважения, чем презрения в какой-либо форме. — Хах, вы действительно этого хотите? — Очень, — сказал он уже чуть спокойнее и даже улыбнулся, похоже, расслабившись из-за внезапной перемены обстановки. Усмехнулся, видимо, над собою, и мечтательно продолжил: — Такой возможности у меня, разумеется, никогда не было, ибо родители не позволили бы мне подобного “позора”, но сейчас… Благодаря Феодоре у меня есть шанс. Как только он произнёс её имя, Дазай навострил уши. — Она позволит мне быть её ассистентом во время следующего представления, — тут же пояснил Сигма с такой благодарностью, что это показалось даже милым. — Не представляю, как ей удалось отговорить отца, но она столь великодушна… В тот момент они уже подошли в цирку, и оба наступили на лужу, чему не придали значения. Вардо мистера Эрлвуда стояло вдали от всех, и видимо, туда и нужно было Сигме. — На этом пора расходиться. — Я очень благодарен за нашу небольшую беседу, — сердечно признался он и горячо пожал руку Дазая. — Она снова напомнила мне, что я делаю и что хочу делать. От этого внутри что-то потеплело, по ощущениям, он словно дарил что-то этим людям. — Я рад, что вы хотите всё исправить, — они ещё раз пожали друг другу руки и готовы были разойтись, как вдруг Сигма выпалил напоследок: — Помните мои слова о ней! И ушёл, оставив Дазая наедине с последним предупреждением. Он поправил воротник пальто, чувствуя, как влажный воздух холодит шею. Упоминание о том, что Сигма хочет быть ассистентом Феодоры, добавили в общую картину неожиданную, но нежную деталь. Быть может, он не отступится от своего пути, когда его отца арестуют. У вагонов Осаму заметил высокую фигуру Иванны, она сильными уверенными движениями вычесывала бок лошади и выглядела очень сосредоточенной и занятой, судя по хмурости. Вокруг неё, точнее, возле неё, находились и другие работники, увлечённые своими делами перед выступлением. На минуту его взгляд задержался на ней, но подойти Дазай так и не решился, ибо понял, что не хочет беспокоить её своим присутствием, тем более когда знал, как она напрягается рядом с ним. В итоге он просто решил зайти в главный шатер и поискать Феодору там. Внутри тоже было шумно, и все изображали бурную деятельность. Люди натягивали канаты, кто-то проверял надёжность креплений, явно для выступлений для Николь. Дазай осмотрелся, пытаясь отыскать миниатюрную фигуру фокусницы, но её нигде не оказалось. ​— Потеряли кого-то, господин сыщик? — раздался за спиной знакомый звонкий голос. Осаму обернулся и расплылся в самой обезоруживающей улыбке. Перед ним стояла Николь с закинутой на плечо яркой шалью, и даже в этой суете от неё веяло тем самым кокетливым вызовом, о котором он думал днём. ​— О, прекрасная Николь, — Дазай театрально приложил руку к сердцу. — Вы читаете мои мысли, я действительно ищу Феодору. Не подскажете ли, где она? Та усмехнулась, на этот раз без лишнего жеманства, скорее, по-доброму. Внимательно изучила его лицо, словно проверяя, с какими намерениями он пришёл, и только потом ответила: — Она у нас в вардо, готовится к номеру. С самого утра что-то подшивает и перекладывает свои штучки! Николь, подхватив его под руку, повела к выходу, и они направились по утоптанной грязи мимо рядов фургонов. Вардо, который делили женщины, разительно отличался от обиталища Эрлвуда. Здесь не было резного дерева или других элементов декора - обстановка скудненькая - но имелись чистые занавески на окнах и горшок со стойким растением на подоконнике. Это дом, построенный из того малого, что им позволяли иметь. Когда они вошли, Феодора подняла голову от стола, заваленного лоскутами шёлка и металлическими кольцами. Осаму тут же приметил там револьвер, видимо, хорошая подделка. Увидев Дазая, она на мгновение замерла, а затем её лицо осветилось мягкой улыбкой. — Господин Дазай, — Феодора поднялась ему навстречу. — Не ожидала вас увидеть в такой поздний час. Он шагнул вперёд, осторожно коснулся её руки в приветствии, и между ними снова возникло то странное, едва уловимое напряжение, которое неясно когда образовалось вокруг них. Феодора показала ему на кофр, сперва заботливо укрыв тот стареньким куском ткани. Николь, стоявшая в дверях, явно увидела что-то интересное, учитывая её довольную ухмылку. — Решил проведать вас, — Осаму присел прямо напротив Феодоры, что не отнимала взгляда от розового пиджака, на котором вышивала небесно-голубые звёздочки. Вскоре к ней присоединилась Николь, и какое-то время Дазай наблюдал за тем, как девушки собственноручно украшают яркий миленький костюм и периодически обмениваются забавными и глупенькими комментариями. Затем, наконец, обратили внимание на него. ​— Вы пришли по поводу дела? — голос Феодоры стал серьёзнее, в нем проскользнула надежда, смешанная с тревогой. — Есть новости? Удалось ли что-то найти? ​На мгновение Осаму стало почти физически больно, пусть он и не видел её лица, лишь заинтересованный взгляд разноцветных глаз акробатки, что, кажется, тоже желала услышать ответ. ​— Мы получили ордер на обыск, — сказал Дазай, стараясь придать тону уверенности. — Но... этим буду заниматься не я, а мой коллега. Господин Куникида взял это под личный контроль. Он человек железных принципов и невероятной ответственности, поверьте мне, на него можно положиться даже больше, чем на меня. Девушки переглянулись, а в их глазах отразилась сложная гамма чувств, которая была не до конца ясна ему. Они словно стали холоднее, но при этом сосредоточеннее, словно так безмолвно коммуницировали друг с другом. Наконец,Феодора посмотрела на Осаму. — Я вижу… что вам сложно сообщать нам такие новости, — произнесла она сочувственно и понимающе. — Но не стоит так переживать за нас. У меня были мысли, что, возможно, вам не удастся ничего найти… — П-погодите, Феодора, — он невоспитанно перебил её, чтобы утешить. — Возможно, и удастся, не стоит делать столь поспешные выводы… Николь тоже не осталась в стороне и положила руку ей на плечо в знак поддержки. Та в ответ улыбнулась и сжала её ладонь в своей, а затем кивнула и Дазаю. — Прошу прощения, это, видимо, прозвучал не так, как мне хотелось бы, — она заметно смутилась, и Николь беззлобно посмеялась, приобняв её. ​— Наша Фео просто слишком привыкла рассчитывать только на свои фокусы, а не на заезжих сыщиков с благородными коллегами, — она подмигнула ему, словно таким образом прося понять подругу. — Но раз уж ваш Куникида столь хорош, пусть ищет… Главное, чтобы успел, успел до того, как от нас и след простынет. Феодора тихонько вздохнула, возвращаясь к розовому пиджаку. Её тонкие пальцы с мелкими мозолями, те самые, которые Осаму так отчётливо помнил из недавнего кошмара, снова потянулись к игле и небесно-голубой нити. ​— Николь права, господин Дазай, мы благодарны вам за помощь, — она на секунду запнулась, подбирая слово, и аккуратно проткнула плотную ткань. — Я лишь обеспокоена тем, что вам не хватит времени. — С другой стороны, даже если мы уедем, это ведь усложнит арест, а не отменит его, ведь так? — Николь звучала весело и легко, как обычно, но то, как она взглянула на Осаму, полностью противоречило тону. — Именно так, — он согласился, всё ещё умиляясь её попытке подбодрить подругу. Они очень славный дуэт, и Дазай не мог не радоваться за Феодору. В отличие от него, у неё есть хорошие друзья, готовые помочь и поддержать. Какое-то время они ещё помолчали, но тишина эта казалась совсем не напряжённой или неловкой, а напротив, даже успокаивающе обыденной. Словно он всегда был частью их компании, и подобное времяпровождение не ново для них всех. На мгновение ему даже захотелось остаться с ними подольше, ведь скоро их не станет. Хотя, может, им удастся встретиться чуть позже, когда он сам будет переезжать в который раз, оставляя вокруг себя новых-старых друзей и непримечательные воспоминания. Интересно, начнёт ли скучать Ацуши? Дазай почти наверняка знал, что да, ведь у того тоже совсем нет ни друзей, ни знакомых здесь, и мало где и мало кто его принимает. Куникида тоже вполне сносно относился к Накаджиме, но особых соприкосновений у них не наблюдалось, хотя Осаму был уверен, что что-то у них да вышло бы. Или, он надеялся, ещё может выйти. В любом случае Доппо совсем не походил на человека, что стал бы предвзято относиться к другому лишь из-за преступления членов его семьи. — Господин сыщик! — вдруг позвала Николь, отрывая Дазая от меланхоличных мыслей. — А можно вам предложить кое-что интересное? Она хихикнула, и Феодора одарила её таким же задорным взглядом, словно они собирались представить ему очень забавную шалость. —Разумеется, — он довольно хмыкнул, ожидая развлечения. — Разве я могу отказать таким чудесным дамам? Ради вас хоть закон нарушу. Девушки рассмеялись, и Николь внезапно потянулась вниз, к другому кофру, и начала копаться там. Она передавала подруге реквизит, а затем из недр сундука раздался короткий, сухой щелчок, и она наконец достала тёмную пузатую бутылку. Осаму удивлённо приподнял брови, с интересом разглядывая находку. — Ого, какой приятный сюрприз, но не накажут ли вас за такое? — Ой, да бросьте, никто не узнает! — легко отмахнулась Николь, пока искала, чем открыть такое богатство. Ей удалось отыскать что-то наподобие штопора, а Феодора достала две тяжёлые керамические кружки и один небольшой стакан, выбивающийся из остальной посуды. — Мистер Эрлвуд слишком занят защитой своей позиции как единственного владельца цирка и сыном, чтобы соваться к нам в фургон! Она щедро плеснула в посуду ароматного ягодного вина и передала её Феодоре, что поднесла единственный стакан Дазаю. — Нашему дорогому гостю… Тот с благодарностью принял стакан и тут же отхлебнул из него. На вкус такое себе дешёвое пойло, но он понимал, что другого они точно предложить не могли, да и не то чтобы сам Осаму был привередливым в алкогольных напитках. К тому же в тёплых пальцах Феодоры, передавшей ему стакан, чувствовалось столько искреннего гостеприимства, что этот обжигающий вкус даже показался по-своему уютным. ​— Выступление уже послезавтра, — Николь сделала большой глоток и шутливо закатила глаза, — а эти придурки-рабочие никак не могут нормально подготовить реквизит для моего номера! Силовые канаты натянули так, будто собираются вешать на них белье, а не удерживать меня в воздухе. ​— И не говори, — негромко добавила Феодора, аккуратно делая глоток из своей кружки. — К тому же конфликты между Сигмой и мистером Эрлвудом в последнее время совсем не утихают… Она произнесла это ровным, почти случайным голосом, но Дазай, привыкший ловить тончайшие интонации, внутренне насторожился. Это звучало… как очень даже намеренно сделанное замечание. Видимо, она просто хотела уведомить его о происходящем внутри этой семьи, но всё же… Он снова посмотрел на Феодору: та выглядела такой задумчивой и разглаживала розовую ткань пиджака, и в этом жесте было что-то такое беззащитное, что Осаму против воли захотелось оградить её от всех этих цирковых распрей. — Конфликты? — он искренне удивился, задумчиво потирая подбородок. — Как интересно, я не заметил между ними никакого… напряжения. А ведь сегодня господин Сигма, да и во время допроса, они с отцом казались на удивление дружны… Атмосфера внезапно поменялась, и ему показалась, что девушки напряглись от его слов. Они опять едва заметно переглянулись, словно общались о чём-то, о чём он знать не должен. — О-о-о, встретили нашего юного господина? — Николь подалась вперед с приторным, преувеличенным любопытством. — Так вы виделись с ним сегодня? ​— Ну… — Дазай пригубил вино, стараясь избавиться от странного ощущения допроса, столь неуместного здесь. — Да, и мы разговорились. Он весьма… отличается от своих родителей. У него совсем другие планы на этот цирк… И, надо сказать, он очень тепло отзывался о вас, Феодора. Был просто в восторге оттого, что вы разрешили ему поучаствовать в представлении в качестве ассистента. На лицах девушек синхронно проступила странная, почти хищническая улыбка. Осаму на мгновение нахмурился, не до конца понимая эту реакцию, но быстро списал всё на обычную девичью хитрую солидарность. Мало ли, какие у них секреты, да и в их положении… Чтобы разрядить обстановку, он негромко рассмеялся, откидываясь на кофре. — Но вообще, имя у него, конечно… ​Николь и Феодора дружно подхватили. Звонкий хохот акробатки полностью перекрыл тихий и мягкий смех её подруги, как жаль. ​— Такое имя ему дал мистер Эрлвуд, — пояснила Феодора, оглядываясь на Николь. — Он не очень хорош в этом, но хотел назвать сына как по-особенному. В основном имена здесь раздавала его жена. К примеру, Николь — это её выбор. Та активно закивала, с гордостью поправляя шаль на плече. А Дазай удивленно моргнул, не понимая… не понимая, почему чужой девчонке давали имя. Неужели это ненастоящее?.. Или.. Он перевёл взгляд на смеющуюся Николь, которая сейчас, в этой расслабленной, домашней обстановке, откинула голову назад. Свет от масляной лампы упал на её лицо под определённым углом, и Осаму вдруг замер. Внутри его разума, словно кусочки пазла, начали складываться черты лица. То, как Николь щурила глаза, изгиб её линии челюсти, даже структура костей… Она была поразительно, пугающе похожа на Сигму, пусть не как близнец, были различия, но… Он попытался сравнить их лица в голове и даже вспомнил Джона Эрлвуда и его сходства с сыном. Осаму на секунду выпал из реальности, лихорадочно перебирая семейные тайны Эрлвудов. ​— Господин Дазай? — Феодора прервала его мысли, мягко вернув в действительность. Она смотрела на него серьезно и чуть смущённо. — Можно задать вам один... бестактный вопрос? — Для вас, дорогая Феодора, все мои тайны открыты, — Осаму мгновенно вернул привычную лёгкую маску и задорно подмигнул. ​— Вы… совсем не похожи на местного, — тихо произнесла фокусница, внимательно вглядываясь в его карие глаза. — Вы правы, — он понимающе улыбнулся, ибо привык к таким вопросам. — Мои родители не отсюда родом, а из совсем дальних мест. Но судьба распределилась так, что с самого раннего детства я живу здесь. Феодора задумчиво и медленно кивнула, опустив взгляд на свои тонкие пальцы. В её сливовых глазах на секунду отразилась такая беспросветная, древняя тоска, что сердце Дазая пропустило удар. — В этом мы с вами похожи, — она слабо улыбнулась, но в словах словно таилась ужасная затаённая обида. — Меня тоже привезли сюда ребёнком. То, как она произнесла это “привезли”, заставило что-то внутри него похолодеть. В воздухе отчётливо запахло чем-то незаконным и мерзким. Рабство? Продажа ребёнка? Старый кошмар Осаму снова протянул к нему грязные щупальца, но на этот раз Феодора была реальной, и её судьба… Он тяжело сглотнул, почувствовав поступающую тошноту, и активнее припал к вину, жадно глотая горькую жидкость, чтобы справиться со своей горечью. Однако это совсем не помогло, и, к его величайшему сожалению, совсем скоро выпивка закончилась. Благо, заметив заминку, Феодора поднялась и мягко, почти невесомо сделала шаг к его кофру с бутылкой в руках. Она осторожно наклонила её, подливая рубиновую жидкость в стакан. ​— Господин Дазай… вы в порядке? — тихо спросила она и села возле него. — Не омрачили ли мои слова вас? Под её обеспокоенным взглядом он поспешно взял себя в руки и мягко улыбнулся, стараясь, чтобы голос звучал максимально убедительно. Ему меньше всего хотелось, чтобы она чувствовала себя виноватой. ​— Ну что вы, Феодора, я в полном порядке, — заверил он и сам удивился тому, сколько искренней нежности проскользнуло в его тоне. — Моё настроение совсем не омрачено и на самом деле мне очень весело! ​— Ой, да ладно тебе, Фео! Наш господин сыщик угрюм просто потому, что у него закончилось вино, — донёсся весёлый фыркающий смешок Николь, который заставил Осаму мысленно выдохнуть с облегчением. — Какая поразительная проницательность, прекрасная Николь! — он охотно подхватил эту спасительную маску, оборачиваясь к акробатке со своей фирменной слегка театральной улыбкой. — Моё сердце действительно разбивается каждый раз, когда я вижу дно стакана. ​— То-то же, — она довольно ухмыльнулась и, задорно прищурившись, подалась вперёд. — Кстати, господин Дазай… А где же ваш очаровательный помощник? Он мне так понравился… Разумеется, он не мог упустить возможность ответить в тон её кокетству. Осаму под стать ей театрально наклонил голову вбок и хитро прищурил глаза. — Ах, неужели моего скромного общества вам мало? — Знаете ли, мне хотелось бы видеть больше симпатичных мужчин! — она громко рассмеялась, и он заметил, как Феодора тоже улыбнулась. — Ох, вы и меня поймите… На самом деле я просто жуткий эгоист, — Осаму самодовольно выпрямил плечи, и выдал свою самую очаровательную улыбку, и не менее драматично продолжил: — Я сознательно оставил Ацуши-куна стеречь наши бумаги, потому что хотел побыть с такими очаровательными дамами абсолютно наедине. Его слова произвели должный эффект, и вардо заполнился общим весельем. Он смеялся вместе с ними, но краем глаза продолжал неотрывно наблюдать за Феодорой, сидевшей рядом. Однако этот уютный момент бесцеремонно прервал резкий, трижды повторившийся стук в деревянную дверь фургона. ​— Эй, Хвостатая! Сюда шагай, живо! Там ремни на трапеции опять перекрутились, без тебя не разберутся! — послышался хриплый, прокуренный голос какого-то рабочего. Человек снаружи даже не назвал её имени, выплюнув какое-то дурацкое прозвище, но Дазай заметил, как Николь и Феодора мгновенно переглянулись, безошибочно поняв, кого зовут. Акробатка сокрушенно вздохнула, крикнула: “Секунду” и поднялась из-за стола, демонстративно поправляя яркую шаль. Из её взгляда исчезло кокетство, уступив место хитрой, понимающей усмешке, предназначенной лично ему. — Вынуждена оставить вас наедине, господин сыщик, — Николь забавно надула губы, но её глаза так и искрились смехом. Она заговорщически подмигнула им. — Не скучайте тут без меня. Можете вовсю наслаждаться обществом друг друга, разрешаю! Николь легко выскользнула наружу, на секунду впустив в комнату сырой ночной воздух. Дверь с глухим щелчком закрылась, и они остались одни. Мгновенно стало так тихо, что безмолвие нарушалась лишь едва слышным потрескиванием лампы. Дазай медленно перевёл взгляд на Феодору, спокойно и изящно отпивающую вино. ​— Ну вот, — Осаму нарушил молчание, чуть склонив голову и возвращая на лицо привычную озорную кокетливую улыбку, которую обычно использовал с Николь, а не с ней, — мы и остались одни. Нарушили все приличия, Феодора. Он снова назвал её по имени, прямо как в тот раз, когда помогал с грузом. Она не спешила исправлять его, и Дазай снова счёл это как разрешение. Феодора лишь загадочно усмехнулась, ничуть не смутившись его тону и сделала глоток из кружки. Её взгляд скользнул по его губам, заставив Дазая сделать ответный глоток вина, чтобы унять внезапное внутреннее напряжение. ​— Как же повезло Сигме быть вашим ассистентом, — он негромко рассмеялся, откинувшись назад и крутя стакан в пальцах. — Это, должно быть, настоящее везение, хотя бы на мгновение служить такой очаровательной фокуснице и находиться в лучах вашей славы. Феодора медленно повернула к нему голову. На её лице заиграла тонкая, едва уловимая улыбка, полная скрытых смыслов. ​— Если вам так завидно, Осаму… — с её уст сорвалось его имя, так мягко и так просто, но в нём проскользнула странная, завораживающая сила, — вы ведь тоже можете стать моим партнёром для этого особенного выступления. Его сердце на мгновение дрогнуло, а внутри шевельнулось опасное ленивое тщеславие. Он был тронут, и это чувство оказалось настолько непривычным, что Осаму поспешил спрятать его за излюбленной шутливо-кокетливой манерой, прижав ладонь к груди. — Я польщён, дорогая Феодора… Быть вашим партнёром на сцене — это предложение, от которого у любого мужчины голова пойдёт кругом! Они чокнулись и выпили. Алкоголь уже приятно шумел в голове, расслаблял, хотя до пьяного состояния ему ещё много, а Феодора оставалась пугающе и притягательно собранной. Она снова потянулась к его стакану, её пальцы на мгновение коснулись его руки, оставляя на коже обжигающий след, и мягко долила вина. ​— Тогда приходите ко мне завтра утром, — тихо, но уверенно произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Мы проведём репетицию номера. Только вы и я. ​Дазай на секунду замялся, улыбка стала чуть менее самодовольной. Он заглянул в её серьёзное лицо, пытаясь нащупать грань между игрой и реальностью. — Я думал, вы лишь шутите о том, чтобы сделать из городского сыщика циркового артиста… — Я не шучу, — перебила она, и в сливовом взгляде вспыхнуло такое отчётливое, жгучее желание, что воздух в фургоне, казалось, стал горячим. — Я очень этого хочу, Осаму. От её слов он внутренне напрягся, а лёгкая маска флирта начала трещать по швам. Внутри поднялась глухая, паническая волна волнения. Он отнюдь не был готов выступать снова. — Я… сомневаюсь, — честно ответил Осаму, стараясь сохранить ироничный тон, хотя сильнее сжал стекло. — Сильно сомневаюсь, что смогу подготовиться к целому выступлению всего за один день. Я ведь неуклюж, Феодора, боюсь нарушить вашу магию… ​Вместо ответа та сделала мимолётное движение и перехватила его ладонь. Тонкие мозолистые пальцы сжали её, весьма крепко, лишая возможности отстраниться, а он и не хотел этого и лишь замер, глядя на их руки. ​— Только вы сможете помочь мне, — выдохнула она, подаваясь к нему так близко, что Осаму ощутил тепло её дыхания на своих губах. — Только вы сделаете это выступление незабываемым... Завтра я подготовлю вас ко всему, вам нужно просто прийти. Напряжение между ними достигло апогея, и она, медленно, гипнотизируя его взглядом, подняла свободную руку и положила ему на плечо, оглаживая плотную ткань плаща. В её глазах, лишившихся всякого холода, горел явный, неоспоримый огонь. Дазай понимал, чего она хотела, но ещё не мог осознать этого, хотя всё вело к одному. Она потянулась к нему, сокращая последние сантиметры, намереваясь поцеловать его в приоткрытые, пахнущие вином губы. Осаму почувствовал, как в груди завязался тугой, удушливый узел. Всё его существо кричало о том, как сильно хочет этого поцелуя, как отчаянно желает поддаться манящему теплу… Но в ту же секунду из тёмных глубин памяти выполз старый, липкий детский кошмар, извращавший столь желанную близость. Его затресло, и он просто физически не мог впустить кого-то так глубоко. Поэтому ​прежде, чем их губы соприкоснулись, Дазай сорвался. На чистом рефлексе вскинул руку и мягко, но непреклонно прижал указательный палец к её губам, останавливая Феодору в миллиметре от себя. ​— Не надо… — тихо, сдавленно выговорил он. Его дыхание сбилось, а на щеках проступил густой, лихорадочный румянец. ​Осаму был глубоко смущён, испуган и до безумия раздосадован собственной слабостью. Он злился на себя, на своё прошлое, на свои шрамы, которые лишали его возможности быть нормальным рядом с женщиной, которая ему действительно нравилась. ​— Я… я не могу этого сделать, Феодора, — попытался оправдаться Дазай, и в голосе, лишённом всякой наигранности, послышалась жалкая, беспомощная трещина. — Простите, дело вовсе не в вас, просто я… ​— Я всё понимаю, — негромко перебила та, не отстраняясь. Она позволила ему отодвинуться, и на её лице, к удивлению, не было обиды или непонимания. Напротив, её взгляд стал тёмным, мрачным и глубоким, словно она за долю секунды заглянула в самую суть его души и действительно всё поняла. Феодора без лишних слов отсела обратно на край кофра, возвращая между ними безопасную дистанцию. Однако Осаму, сокрушённо смотрящему на неё, всё равно показалось, что в её силуэте проступила горькая, невыносимая тяжесть, природу которой он не мог опознать. Невольно Дазай винил себя, пусть понимал, что природа этой печаль куда сложнее, чем отказ в поцелуе. — Феодора… — он сглотнул, и его тон, обычно такой уверенный, сейчас звучал до ужасного жалко. Осаму осторожно повернул к ней голову, ловя её ускользающий взгляд. — Я… ведь не обидел вас? Ему отчаянно, до боли нужно было услышать подтверждение. Внутри всё ещё дрожала натянутая тетива страха, и он казался сам себе уязвимым, как никогда ранее, по крайней мере, за долгое время. Феодора сидела неподвижно, и в полумраке вардо её профиль казался пугающе мрачным. Эта её внезапная отстранённость давила на него, заставляя лихорадочно искать правильные слова, чтобы склеить разбитую атмосферу. Однако прежде, чем он успел окончательно погрузиться в панику, она повернулась. К величайшему удивлению Дазая, на её губах расцвела мягкая, загадочная улыбка, полностью преобразившая строгое лицо. ​— Ну что вы, Осаму, — негромко произнесла Феодора, и в её глазах блеснул лукавый огонёк. — Я не обижена, совсем нет, и понимаю, почему вы оттолкнули меня, но… но если вы действительно чувствуете себя неловко и так хотите «искупить» вину передо мной… Вы должны позволить мне задать один, возможно, не самый приятный вопрос. Дазай мысленно выдохнул, чувствуя, как невидимые тиски на его груди немного ослабли. Опасность миновала, игра возвращалась в привычное русло. Он приободрился, поспешно возвращая на лицо фирменную слегка лукавую улыбку, и уже готовился к вопросу. — Можете спрашивать о чём угодно, дорогая Феодора, я весь ваш. На сей раз она не стала смеяться и лишь смотрела на него в упор, так пристально, словно заглядывала в самые потаённые уголки его души. ​— Скажите, Осаму… — голос опустился до едва различимого шёпота. — Не имели ли вы каких-нибудь связей с цирком или цирковыми артистами ранее? Эти слова ударили по Дазаю тяжелее, чем он ожидал. Весь его шутливый настрой мгновенно испарился, и он застыл, чувствуя, как кровь отливает от лица, а дыхание перехватывает. Это слишком, катастрофически сложный вопрос, на который он не знал, готов ли он ответить. Сарая жизнь — его самый жуткий, кровоточащий секрет, Осаму ни с кем не говорил об этом и думал, что никогда не поговорит, но… Он молчал несколько долгих, невыносимых секунд, борясь с желанием в сию же секунду соврать, перевести всё в шутку, сбежать, но, взглянув на Феодору, понял, что лгать бессмысленно, ибо его уже раскусили. Дазай горько, как-то совсем поверженно улыбнулся и едва заметно, ломая самого себя, кивнул. — Вы поразительны… — тихо, с трудом выдавил он, глядя на рубиновые остатки вина в стакане. — Да, вы правы. Но как… как вы поняли? Чем я себя выдал? — У меня были догадки с самого начала, — мягко пояснила она, переводя взгляд на свои тонкие пальцы. — Но я не могла быть уверена, ведь доказательств мало, вы очень скрытны. Но относитесь к циркачкам совсем не так, как обычные горожане. Такое понимание и сочувствие… И к тому же то, как вы оглядывались в цирке в первую нашу встречу. Мне показалось, что вы что-то вспоминали и вам явно неприятно здесь находиться. Нет, дело было не в любопытстве. Вашу нелюбовь к этому месту невозможно не заметить, и я подумала, что может… ​Дазай слушал её, и внутри него мешались горькое облегчение и глухое, искреннее изумление. Он заставил себя поднять голову и посмотреть на эту удивительную девушку, чувствуя, как по губам расползается слабая, но по-настоящему изумлённая улыбка. ​— Вы невероятно умны, Феодора, — выдохнул он, покачав головой. — Вы по-настоящему восхищаете меня. ​Про себя же Осаму горько усмехнулся от мысли, что он, самопровозглашенный великий манипулятор и гениальный детектив, годами крутящийся среди не менее талантливых сыщиков, пытавшихся разгадать его прошлое, оказался безжалостно разгадан цирковой фокусницей. Неужели его игра на этот раз действительно не была настолько искусной? Они замолчали, одновременно опустив взгляды на свои стаканы. Вино закончилось, последние капли на дне тускло поблёскивали в умирающем свете, а атмосфера липкого страха окончательно рассеялась, оставив после себя лишь тихую усталость и непонимание. Дазай сделал глубокий вдох, чувствуя, как к нему возвращается привычное самообладание, но уже обновлённое, лишённое давешней паники. Он аккуратно поставил пустой стакан на кофр и повернулся к Феодоре корпусом. ​— Что ж, раз карты раскрыты… — Осаму мягко улыбнулся, и в его карих глазах зажглись тёплые, искренние искорки. — Если моё присутствие и поддержка так необходимы на этом представлении, я с удовольствием помогу вам. С честью стану вашим партнёром. Её лицо мгновенно преобразилось, и вся привычная строгость и холодная сдержанность растаяли, уступая место чистой, неподдельной радости. Глаза восторженно заблестели. — Разрешите ли вы мне обнять вас? — она подарила ему обворожительную улыбку, на его же манер, и Дазай вспомнил, как ранее просил у неё такое же разрешение. Он не стал отвечать, решив сразу перейти к делу, сократил разделяющее их расстояние и мягко, но уверенно притянул девушку к себе, заключая в объятия. Она подалась навстречу, позволяя ему удержать себя. В этом жесте не было удушающей, пугающей его страсти, и он надеялся, что объятия для неё такие же удовлетворяющие, как и для него. Утреннее солнце, впервые за долгое время пробившись сквозь вечную пелену тумана, заливало город непривычным, почти вызывающим теплом. Лучи мягко скользили улицам, высушивая лужи, но Осаму, шагавший в сторону цирка, перемены погоды совсем не разделял. Ясный, погожий день казался неуместным, глубоко чуждым и даже издевательским по отношению к тому, что творилось у него в душе. Хуже всего было то, что это внезапное солнце и запах сухой земли смутно и навязчиво напоминали о его детских годах на арене. Настроение стремилось к скверному, а внутри крепла горькая досада. Вчерашний обыск обернулся полным, сокрушительным провалом, несмотря на то, что Куникида был очень и очень дотошным и перерыл весь фургон директора, и даже заставили Эрлвуда-старшего открыть личный сейф, где обнаружили лишь револьвер, реалистичную подделку, но никакого яда. Ни одной зацепки, способной прижать этого тирана к стене за отравление Мэри Эрлвуд. Это настоящий провал, из-за чего Дазай чувствовал себя разбитым. Дело не только в том, что он провалился как сыщик, но и в том, что не смог сдержать обещание, обесценил свои клятвы и оскорбил чужие надежды, возложенные на него. Он подвёл их всех, и теперь этот тиран чист перед законом, а, возможно, ещё и разгневан как никогда. Беззащитная Феодора по прежнему оставалась в его абсолютной, деспотичной власти. С такими мрачными мыслями Осаму провёл вчерашний вечер, ночь, всё сегодняшнее утро и путь до цирка. Он не представлял, как скажет ей это и как она отреагирует. Единственное, Дазай бы хотел, чтобы рядом с ней были подруги и они могли утешить друг друга. Однако в помещение оказалась лишь одна Феодора. Стояла спиной к нему, проверяя крепления массивного готического шкафа, но совсем скоро обернулась, одарив его необычно довольной и уверенной улыбкой. Осаму не дал ей произнести ни слова и сразу же сократил расстояние между ними, чтобы бестактно и невоспитанно обнять её, утыкаясь лицом в плечо. ​Феодора замерла в его руках, на секунду напрягшись, словно натянутая струна. Однако она не стала отстраняться, напротив, обняла в ответ, поглаживая спину, словно выражая сочувствие, хотя этим должен был заниматься он. Когда Дазай нехотя отпустил её, та заглянула в потемневшие карие глаза со спокойной, фатальной решимостью. Её лицо оставалось спокойным: ни паники, ни разочарования — словно она предвидела такой исход. ​— Не надо отчаиваться, — негромко, но удивительно твёрдо произнесла Феодора, пытаясь подбодрить его. — Я знаю, что делать дальше, и уже говорила вам это. Она сделала полшага ближе, и сливовый взгляд стал пугающе глубоким, удерживая внимание. — Мне нужно лишь ваше доверие, Осаму, — продолжала Феодора, и её голос, тихий и ровный, зазвучал со зловещей, непреклонной силой. — У меня есть план, как заставить Эрлвуда ответить за всё. Как заставить его предстать перед судом, от которого он не сможет откупиться. И я уверена… я знаю, что вы поймёте меня. Дазай внутренне подобрался, всё тело напряглось, готовое ловить каждое её слово. Чувство вины, сокрушительное и тяжёлое после утреннего провала, требовало немедленного искупления. Он был готов пойти на что угодно, использовать весь свой ум и изворотливость, чтобы помочь ей, и не только ей, защититься от тирании. Однако... что-то в её тоне, в абсолютно сухом, немигающем взгляде заставило нечто внутри зашевелиться в смутном беспокойстве. Это походило на ледяной сквозняк, проскользнувший по спине, но Дазай поспешно загнал ощущение поглубже, списав всё на её отчаянную, доведённую до предела решимость. — Я осознала это почти сразу, но убедилась окончательно лишь вчера, — она сделала ещё один шаг, почти стирая расстояние между ними; её лицо оставалось безупречно гладким, словно выточенным из мрамора. — Вы такой же, как мы, и только вы способны по-настоящему понять, каково это существовать здесь, не имея ни будущего, ни права голоса, ни элементарного права на собственную жизнь. Только вам я готова открыться до конца и только вас посвящу в свой план. ​На этих словах Осаму едва заметно нахмурился, а пальцы в карманах плаща невольно сжались в кулаки. Что-то шло не так. В её речах сквозило нечто большее, чем просто план законного ареста, нет, это что-то зловещее. Его интуиция, обострённая годами опасностей, тихо забила тревогу, но он продолжал слушать, не смея перебить. ​— Когда мне было восемь лет, меня похитили, — произнесла Феодора. Она говорила это без малейшего надрыва, без дрожи в голосе, словно это больше не приносило ей боли. — Сначала я ничего не понимала, ведь очнулась уже в фургоне. Я постоянно плакала, звала дедушку, умоляла вернуть меня домой, но мне никто ничего не собирался объяснять. За капризы и слёзы просто лишали еды, а если я продолжала упрямиться, то били. Совсем скоро я привыкла, ибо человек способен привыкать ко всему ради выживания. Когда я стала старше, то случайно узнала правду, что меня просто продали этому цирку, как породистую лошадь или реквизит. Он неотрывно смотрел на неё, и внутри росла тяжёлая, глухая тошнота от этих слов, от осознания того ужаса, который Феодора переживала. Однако, в отличие от него, она была предельно спокойна и говорила холодно, почти бесчувственно, как будто бы прошлое её больше не трогает и она делится им лишь ради того, чтобы Дазай знал, с кем они имеют дело. ​— Но моя история здесь неособенная и даже не самая трагичная, — Феодора повернула голову в сторону шкафа и отошла от него, отворачиваясь. Её голос наконец обрёл хоть какие-то проблески эмоции, и в нём послышались нотки омерзения и ненависти. — Все здесь так или иначе находятся в тяжёлом, если не рабском положении. Взять хотя бы Иванну, которая вынуждена пахать на износ, чтобы выплатить вымышленные, постоянно растущие долги семьи. А знаете, что сделал мистер Эрлвуд, когда её изнасиловал какой-то поклонник? Простил подонка за гроши, а Иванне приказал улыбаться на манеже дальше. Осаму почувствовал, как к горлу подступает горький комок. Цинизм Эрлвуда превосходил самые худшие ожидания, точнее, надежды, ибо подобное “сокрытие дел” далеко не худшее, что можно сделать. — Или Николь… — голос Феодоры стал ещё тише, приобретая едва заметную, опасную остроту. — Вы ведь заметили, как она похожа на Сигму, разумеется, заметили. Директор знал об измене жены и всю жизнь искренне, люто ненавидел эту девочку. Мать тоже не шибко её любила, хотя эта женщина вообще никого не любила... Последние предложение она почти сплюнула. — Николь растили впроголодь, как и всех нас, хотя она дочка владелицы, — на этом моменте в тоне звучала усмешка, которая совсем скоро снова сменилась чёрным, тяжёлым отвращением. — Однако она росла и вместе с этим цвела, превращаясь в очаровательную красотку. Её красота, гибкое тело… Эрлвуд с самого её детства готовил Николь к совершенно определённой «работе». Вы понимаете, о чём я, Осаму? А он ещё как понимал. Настолько понимал, что она, скорее всего, не могла даже вообразить, насколько он понимал всю эту грязь. Теперь напускное кокетство Николь предстало в совершенно ином, жутком свете. Феодора снова повернулась к нему, и в её глазах, лишенных тепла, вспыхнул тот самый фатальный, жуткий огонь, природа которого теперь наконец-то стала Дазаю ясна. — Помогите мне совершить идеальное преступление. Станьте мои партнёром в преступлении, — тихо, но до пугающего отчётливо произнесла она. Каждое её слово весило целую тонну, зависая в душном воздухе шатра. — Сейчас законные методы нам не помогут, хотя мы можем использовать закон, чтобы спасти Николь оттого, что её ждёт… Завтра же, во время выступления, мне лишь нужно, чтобы вы не стали нам мешать и полностью доверились мне. Вы с нами? Дазай уверенно кивнул, без колебаний и угрызений совести. Для него, чьё прошлое соткано из подобных игр, пусть и его убийство было более простым в исполнении, это казалось единственным правильным и логичным решением. ​— О, дорогая Феодора... Вы обратились по адресу, — негромко, с полунамёком на свою прежнюю сдержанную иронию отозвался он, делая шаг вперёд. — Меньше всего на свете меня волнует чистота судебных протоколов, когда речь заходит о спасении прекрасных дам… Я с вами. Её лицо в то же мгновение преобразилось. Вся ледяная, монолитная отстранённость, державшая Феодору в тисках, дала трещину, уступая место почти победоносной, гордой и ликующей улыбке. ​— Я знала, что не ошиблась в вас, Осаму, — выдохнула она, и в глазах зажглись живые, лихорадочные искорки. Она стремительно подошла к массивному готическому шкафу, у которого ещё недавно проверяла крепления, и положила ладонь на тёмную деревянную обшивку, словно приглашая Дазая заглянуть за кулисы её главного, самого смертоносного выступления. Провела по тяжёлой, тёмной обивке, пальцы скользнули по резным узорам с пугающей нежностью. Она с лёгким щелчком откинула скрытую панель, демонстрируя Дазаю внутренности реквизита. ​— Шкаф без дна, — негромко пояснила Феодора, — а под ним люк, встроенный прямо в помост платформы. Если заблокировать механизм сброса, человек остаётся внутри, превращаясь в мишень. Осаму внимательно изучал устройство. Его детективный ум мгновенно начал выстраивать траектории, углы и варианты того, как именно это приспособление превратится в орудие убийства. — Я полагаю, вам известны детали обыска вашего коллеги, — она смотрела на него в упор. — Знаете ли вы, что у него есть сейф, в котором он хранит револьвер? Об этом знают все в цирке, Эрлвуд любит угрожать этим. — Н-но… — Но там его не было, не так ли? Там не было настоящего оружия, лишь искусно выполненная подделка, — она перебила, словно знала, что скажет Дазай. На её губах появилась ледяная самодовольная улыбка. — Подделка, которую я должна использовать на завтрашнем номере, но вместо этого… — Феодора потянулась к краям юбки и приподняла её, чем напугала Осаму, который внезапно растерялся от вида её ног. К бедру был прикреплен револьвер. И он уверен, что этот настоящий. — Мы поменяли их местами. Оружие, которое будет у меня в руках, настоящее, заряженное боевыми патронами из личного арсенала Эрлвуда. И когда я нажму на курок, направив его на шкаф, где будет заперт мой ассистент... обвинение в подмене револьвера и хладнокровном убийстве сына ляжет прямо на плечи директора. Дазай замер. На мгновение ему показалось, что стало нечем дышать, и ему послышалось что-то, чего не было. Он не мог поверить, что Феодора… и вправду сказала это. — Неужто… вы хотите убить… С-Сигму? — Осаму не узнал собственный голос, настолько жалко и слабо тот звучал. — Да, — уверенно, как отрезала, отрезала та и добавила: — Поэтому мы все в цирке делаем вид, словно у них сейчас конфликт. Вы не единственный, кому мы сообщили такую ложь. — Нет-нет…. Феодора, боже… Он не мог поверить в то, что слышал. Неужели, неужели, она действительно планирует убить его? Убить Сигму? Невинного человека с добрыми намерениями? Человека, что был так невинно благодарен ей за предоставленную возможность. Боже, он ведь даже не догадывается о том, что этот номер не счастливый шанс, а прямой шаг в обрыв. — Но… почему? Почему его? Он же… Разве он сделал вам что-то плохое? — Сигма, может, и не сделал ничего плохого лично мне, — Феодора безразлично пожала плечами. Её лицо оставалось твёрдым, как надгробный камень, а глаза казались абсолютно мёртвыми, лишёнными всякого тепла, — но он идеальная мишень, и нам придётся сделать это ради того, чтобы цирк после смерти директора не ушёл ему по праву наследования. От её бесчувственности Осаму пробрало до мурашек. Он был в таком ужасе, что внезапно очаровательная хрупкая девушка в его глазах обратилась в беспринципного карателя, ослеплённого жаждой мести и не видящего перед собой ничего, кроме чужой крови. Искра подлинного, яростного гнева, доселе дремавшая под спудом вины, мгновенно вспыхнула в его груди. Дазай сжал кулаки так, что затрещали суставы, а челюсти свело от глухой злости. Он наконец обрёл способность дышать и говорить, готовый жёстко противопоставить себя её безумию. ​— Это убийство, — он сделал резкий шаг назад, лицо мгновенно стало твёрдым и бездушным, словно высеченным из гранита — подобным её. — Я готов марать руки, Феодора, но не стану убирать тех, кто не заслужил смерти. А Сигма не заслужил этого! ​— Заслужил или нет, сейчас это не имеет значения, — так же ровно, ни на тон не повышая голоса, отозвалась она, смотря на него с абсолютной, железобетонной уверенностью в собственной правоте. — Так нужно, Осаму. Разве вы не понимаете этого? — Да что вы такое говорите?! — перебил он, и в его словах впервые явственно проступила пугающая сила. Он подался вперёд, тяжело дыша, хотелось схватить её, но он не позволял себе притронуться к ней. — Сигма не такой, как отец! У него чистые, добрые намерения, он искренне хочет изменить это проклятое место, сделать его лучше, защитить вас всех! Он единственный, кто пытается помочь законным путём! Феодора даже не моргнула. Напротив, сливовый взгляд обдал Дазая таким презрительным, высокомерным холодом, что ему на секунду показалось, будто он говорит со стеной. ​— Вы ничего о нём не знаете, Осаму, — тихо и веско припечатала она. — У Сигмы было достаточно времени, чтобы проявить себя и показать, на что он способен. Но он абсолютно ничего не сделал, ведь безволен и слаб, ведь любит родителей, несмотря на то, что знает, насколько они ужасны. У нас нет ни единой причины полагаться на его пустые обещания и уж тем более доверять ему свои жизни. Для всех будет лучше, если Сигма умрёт. Директора казнят, а цирк по закону перейдёт Николь. Она сильная и нас точно не подведёт, особенно когда мы все будем с ней. ​— Это безумие! Вы не имеете права решать, кому жить, а кому умирать! Так нельзя! — Осаму едва сдерживал себя, его по-настоящему трясло от осознания, в какую чудовищную ловушку они все угодили. Идеальный и законный план спасения обернулся грязной бойней. — Хотите сказать, что никогда не совершали ничего подобного? — Феодора кольнула прямо туда, куда нужно было. На секунду Дазая словно прошибло молнией, и он застал в смятений, в полным непонимании, как она догадалась. — Я же вижу по глазам, вы бы сами убили Эрлвуда. И наверняка... совершали что-то похожее сами. Гнев, смешанный с отчаянием и горьким разочарованием, затопил его разум. Он резко шагнул вперёд, сокращая дистанцию, и мёртвой хваткой вцепился пальцами в хрупкие плечи, едва ли не встряхивая её. — Не сравнивайте меня с собой! — прорычал Осаму ей в лицо, карие глаза бешено блестели. — Я не убивал невинных! И вам этого не позволю! Сжав костлявые плечи, он не думал, какую боль мог причинять Феодоре в этот момент. Та даже не вскрикнула, лишь послушно подалась вперёд, позволяя держать себя, но её реакция оказалась совсем не той, что он ожидал. Она не испугалась ярости и вместо этого лишь скользнула ладонями вверх по его груди, плавно и неторопливо, пока тонкие пальцы не нащупали узел галстука. Феодора потянула за шёлк вниз, заставляя Дазая наклониться, и заглянула ему в самые зрачки, так пугающе близко, проникновенно, окутывая его мрачной, дурманящей соблазнительностью. — Перестань притворяться, Осаму, — прошептала она, и её дыхание коснулось его губ. В этом шёпоте была такая гипнотическая, непреклонная сила, от которой перехватывало горло. — Я ведь знаю, кто ты. Я видела это в твоих глазах с первой нашей встречи. Ты такой же, как мы, и твои руки наверняка тоже далеко не чисты, так к чему этот дешёвый спектакль? Ты понимаешь мою боль и то, что у нас нет другого пути. Я знаю, что ты не оставишь нас. Дазай замер, скованный её близостью, сердце бешено колотилось в грудной клетке, а по телу крупной дрожью пробегал нервный озноб. Он смотрел в эти красивые, бездонные сливовые глаза и понимал, что она видит его насквозь. В отличие от него, по-настоящему видит. Пальцы на её плечах судорожно сжались, но он не мог заставить себя оттолкнуть Феодору. Она была слишком реальной, слишком надломленной и пугающе прекрасной в своей фатальной решимости. Настолько привлекательной, что он даже не заметил как она перешла на "ты". — Тем более... мы уже использовали одну жизнь... — мрачно добавила та, без пояснений, о ком говорит. ​Феодора хитро улыбнулась, видя замешательство Осаму и внутреннюю бурю, разрывающую его на части. Она резко, но удивительно нежно потянула галстук на себя, приподнялась на цыпочки и оставила на губах краткий, невесомый, но обжигающе холодный поцелуй, словно пометила Дазая какой-то странной печатью. Прежде чем он успел хотя бы осмыслить это, она легко высвободилась из ослабевших пальцев и отступила на шаг. Юбка платья взметнулась, открывая рукоять револьвера. ​— До завтра, Осаму, — бросила Феодора напоследок, одарив его уверенным, торжествующим оскалом. — Мой дорогой партнёр. ​В её взгляде не было ни тени сомнения, словно она точно знала, что он придёт. Она повернулась и неторопливой грациозной походкой направилась к выходу из шатра, оставляя Дазая стоять в одиночестве посреди залитой чуждым ярким солнцем арены. Его по-прежнему слегка дрожащие пальцы медленно поднялись к губам, на которых всё ещё горел след поцелуя, а в голове набатом стучала одна-единственная мысль: номер состоится завтра, и у него осталось ничтожно мало времени, чтобы предотвратить эту катастрофу. Если он, конечно, не пойдёт на поводу её плана. Остаток дня слился для Осаму в сплошное бесформенное марево. Он не помнил, как вышел из шатра, как миновал цирковые ворота и как добрался до своего убежища. Дар чтения людей, всегда безошибочно ведущий Дазая сквозь любые передряги, на этот раз сломался, оставив его один на один с пугающей, оглушающей пустотой и непониманием произошедшего. Он чувствовал себя глубоко и безнадёжно отвратительно, ибо чувство вины, терзавшее с самого момента после провального обыска, теперь мутировало во что-то куда более громоздкое и уродливое. Осаму ожидал чего угодно: и деспотичного гнева Эрлвуда, и слёз отчаяния со стороны Феодоры, даже нового тупика в расследовании — но никак не думал, что изнанка этой истории окажется настолько гнилой, и отказывался поверить в это. Поверить, что Феодора, девушка, к которой он за столь короткое время успел привязаться всей душой, способна с такой леденящей кровь лёгкостью разменивать чужие жизни. Даже он так не мог, хотя считал себя куда грязнее и ужаснее её. Даже его рука не поднимется убить невиновного. И всё же, наряду с ужасом, внутри Дазая упрямо продолжала жить болезненная, иррациональная симпатия к Феодоре, несмотря на то, что он не хотел принимать это стремление убить непричастного человека. Он пытался понять её, оправдать, сваливая всё на безысходность, ответственность за другие жизни, недоверие к нему, даже на то, что она, возможно, действительно знает Сигму больше и на самом деле именно он ошибается. Дар ошибся в ней, так что может ошибиться и в Сигме, но Феодора ведь сама сказала, что он ей ничего не делал. Главный его грех заключался в чрезмерной любви к родителям и неспособности противостоять им, но сейчас одного деспотичного родителя не стало, а другой ослаб, у него был шанс… Осаму злился на Феодору, презирал её план, но не мог перестать думать о том кошмаре, который выковал из неё этого беспринципного карателя. Мысли лихорадочно цеплялись за признание: “Мы все в цирке делаем вид, словно у них сейчас конфликт”. Неужели это действительно общий заговор? Неужели весёлая Николь, несчастная Иванна и все остальные, кого он так искренне хотел спасти, сплотились вокруг кровавой идеи и превратились в соучастников? Или Феодора снова солгала ему, изящно манипулируя фактами, чтобы запугать и подчинить своей воле? Сомнения грызли Дазая изнутри, не давая ни секунды покоя. Остаток дня и всю ночь он провёл в беспокойстве, в отчаянной попытке принять правильное решение. Стоило на мгновение забыться тяжёлым, прерывистым сном, как сознание мгновенно услужливо подкидывало худшие кошмары. Осаму снова вспоминал своего владельца, снова видел Феодору и слышал её слова. Он такой же, как они. Он никогда не убежит от прошлого, как бы ни старался. Как бы Дазай ни хотел закопать свои тайны, они всё равно продолжать мучить его, отравлять существование, несмотря на то, что прошли годы. В какой-то момент это всё вылезет, ведь он не может убегать из раза в раз в новый город, из раза в раз начинать новую жизнь, на деле являющуюся пустой имитацей жизни с чистого листа. Он пришёл на работу, даже не скрывая ужасного состояния. Не пытался выглядеть лучше, чем себя чувствовал, не пытался улыбаться и дурачиться, как делал всегда. На этот раз он не притворялся никем другим и почти свалился на рабочий стол, обращая на себя обеспокоенный взгляд Ацуши. — Господин Дазай? — тихий, робкий голос заставил с трудом разомкнуть веки. — С вами точно всё в порядке? В его светлых глазах читалась такая неподдельная, чистая тревога, что на мгновение стало совестно за свой вид. Он сидел, сутулившись больше обычного, подперев голову рукой, а под глазами залегли тяжёлые тёмные тени, которые Осаму заприметил ещё утром в зеркале. Вместо того чтобы выпрямиться, разразиться драматичными жалобами на скуку или выдать очередную глупую шутку, Дазай лишь слабо горько улыбнулся. Он был искренен, пугающе честен даже для себя, и ему стало интересно, а думает ли так же Накаджима. ​— Всё хорошо, Ацуши. Просто... долгая ночь, — негромко отозвался он, почти морщась от собственного голоса, что звучал непривычно хрипло. ​— Это из-за дела Эрлвуда, да? — тот сделал шаг ближе, аккуратно опустив папку на край стола. Он заговорил тише, словно боялся задеть за живое. — Господин Куникида вчера вернулся сам не свой... Сказал, что обыск ничего не дал. А сегодня последний день... Вечером цирк уже сворачивает шатры и уезжает. Вы из-за этого так переживаете? Вы ведь так хотели им помочь… ​Дазай медленно кивнул, но развивать мысль не стал. Истинная изнанка этого "отъезда" и цена, которую циркачи собирались заплатить за свободу, камнем лежала у него на сердце. Рассказать Ацуши значило осквернить его чистый, правильный мир уродливой рабской грязью. — Да… Законные методы иногда оказываются слишком неповоротливыми, — Дазай откинулся на спинку стула, устремив взгляд поверх головы помощника. — Но шоу должно продолжаться, верно? Скоро начнётся их прощальное выступление. — Вы... вы пойдёте туда? — неуверенно спросил Ацуши, всматриваясь в осунувшегося наставника. ​— Обязан пойти, — Осаму вернул глаза к нему и попытался улыбнуться чуть живее. — Я обещал Феодоре. Обещал, что подсоблю ей... кое с чем. Я должен довести это до конца. ​Он замолчал, а затем, словно выныривая из липких мыслей, мягко прищурился: ​— А сам-то ты собирался пойти, Ацуши-кун? ​— Ну... если вы там будете, то и я, конечно, пошёл бы, — он коротко улыбнулся, и его лицо на миг посветлело. Очевидно, как сильно он дорожит возможностью просто быть рядом, учиться у Осаму, чувствовать себя частью его жизни. — Подумал, вдруг вам понадобится помощь. Да и я не отказался бы посмотреть на представление с вами… Сердце Дазая пропустило болезненный удар. Меньше всего на свете ему хотелось, чтобы его преданный и дорогой, одинокий помощник застал такое ужасное шоу с ещё более ужасным концом. Чтобы свидетелем того, как безупречный план Феодоры превратит цирк в бойню и как самому Осаму придётся опустить руки в эту кровь, чтобы переиграть её. ​— Ацуши, — он подался вперёд, и его тон сделался непривычно серьёзным, почти умоляющим, — пожалуйста, не ходи сегодня. Тебе не следует туда соваться. — Но... почему? Что-то случилось? Вы что-то узнали? — из него тут же посыпались вопросы, и его брови взлетели вверх в растерянной удивлённости. — Нет, ничего такого, — Дазай покачал головой, возвращая лицу мягкое, успокаивающее выражение, хотя внутри всё сжималось от боли. Он протянул руку и слегка коснулся плеча Ацуши. — Просто... сделай это для меня. Без лишних вопросов. Сможешь выполнить одну мою просьбу? Пообещай, что останешься в агентстве или пойдёшь домой. Считай, что это моя... последняя просьба к тебе. Слово "Последняя" повисло в воздухе офиса тяжёлым тревожным эхом, которого Ацуши совсем не понимал, отчего растерялся окончательно. В его глазах отразилось глухое непонимание, смешанное с нарастающим беспокойством, но отказать наставнику, смотрящему на него так пронзительно и тепло, он просто не мог. — Хорошо... — тихо, почти шёпотом ответил Ацуши, послушно опустив голову. — Раз вы так просите, я обещаю, что не пойду, но… если честно, мне бы очень хотелось, чтобы и вы туда не ходили. ​— Вот как? — Да, — тот вздохнул, и в его голосе зазвучала искренняя забота. — Этот цирк... он как будто плохо на вас влияет. Вам словно физически неприятно там находиться. С тех пор как зашло это дело, вы сами на себя не похожи. Вы выглядите... как человек, которого что-то мучает. Пожалуйста, берегите себя. Осаму замер, тронутый этой бесхитростной проницательностью до самой глубины души. Ох, Ацуши совсем не кажется, и он наверняка даже не представлял, насколько же был прав. Этот проклятый купол действительно душит его и всегда будет душить, как бы далеко он ни бежал. Нет смысла бежать дальше, начинать и хоронить, чтобы в итоге ничего не строить. Однако вслух он этого, конечно, не произнёс, поэтому лишь нежно, с бесконечной теплотой улыбался, стараясь вложить в это всю гордость за подопечного. — А ты прям на глазах растешь, Ацуши, — негромко и ласково сказал Дазай, потрепав юношу по светлым волосам. — Вижу у тебя большое будущее как сыщика, не теряйся. Тот смущённо покраснел, но улыбнулся в ответ, согретый этой редкой похвалой. Он ещё раз робко кивнул и, пожелав Осаму быть осторожнее, медленно отошёл к своему рабочему месту. Дазай проводил его взглядом, и теплота на лице медленно угасла, сменившись ледяной, отрешённой решимостью. Он повернулся к окну, за которым продолжало сиять неуместное, издевательское солнце. Выбор сделан. Кошмары прошлого могли душить его сколько угодно, но сегодня он пойдёт на эту арену и сделает то, что должен. Пришло время положить конец этим страданиями. Когда Осаму снова переступил черту территории Эрлвуда, мир вокруг разительно изменился. В воздухе больше не пахло тем ленивым, затхлым полузабытьем, которое окутывало цирк всё то время, что он был здесь. Сегодня цирк жил, дышал и гудел, словно растревоженный улей. Эта мысль понравилась Дазаю, ведь обители этого места действительно походили на шершней. Толпа была огромной, казалось, половина города съехалась сюда, привлечённая обещанием грандиозного прощального представления. Люди теснились в очереди, шумели, переговаривались, а повсюду разносился приторный, удушливый запах ароматных масел и дешёвых духов. Дети со смехом носились между рядами, взрослые обсуждали слухи о последних событиях. Старая механическая каллиопа у входа играла пронзительно фальшиво-радостным маршем, а внутри шатра уже гремел живой оркестр, заставляя барабанные перепонки вибрировать от медных труб и ударов тарелок. Вся эта праздничная, ликующая суета казалась Дазаю зловещим и лживым карнавалом. За лживыми улыбками зазывал и яркими афишами он видел лишь тошнотворное рабство, о котором говорила Феодора. Торжество, развернувшееся в этом проклятом месте было лишь пиром во время чумы, за которым готовилась пролиться невинная кровь, и самое страшное, вся эта весёлая, беззаботная толпа шла сюда, чтобы стать невольными свидетелями казни. Проталкиваясь сквозь скопления зрителей к главному входу в шатёр, он неожиданно столкнулся с Сигмой, который выглядел куда живее обычного, в парадном костюме, а его бледное лицо буквально светилось от предвкушения. В глазах больше не было загнанного страха, который Осаму заметил во время обыска, лишь та же уверенность, что он видел в глазах Феодоры, когда она смотрела на него. ​— О, господин Дазай! Вы всё-таки пришли! — Сигма радостно улыбнулся, заметив сыщика, и поспешно сделал шаг навстречу. — Я так рад вас видеть. Вы... вы неважно выглядите, с вами всё в порядке? Хотя, наверное, просто устали от расследования... Пойдёмте, провожу вас. Я приберёг для вас самое лучшее место, прямо у центрального прохода в первом ряду. Осаму лишь мрачно, едва заметно кивнул, не доверяя собственному голосу. Внутри него всё сжалось от жестокой, невыносимой иронии происходящего. Жертва сама вела его за руку, заботясь о комфорте. — Оттуда будет прекрасный обзор, — продолжал Сигма, пока они шли по полутёмному коридору шатра к зрительским трибунам. — И Феодоре будет легче позвать нас. "Нас"? Значит, он знает, что и Осаму должен сыграть. Но, к сожалению, не знает, какая у него роль. — Жаль только, что отца не будет, — внезапно добавил Сигма, оглядывая довольную толпу. — Хотя, возможно, это и к лучшему. Он дурно себя чувствовал и спрятался в фургоне, сказав, что присоединится лишь к моему выступлению. Каждое слово Сигмы вонзалось в Дазая как наточенное лезвие. Девочки действительно всё продумали, какие змеи… Вокруг рассаживались другие люди, шумя, шурша программками и заполняя пространство до самого купола. Шатер был забит до отказа. Воздух внутри быстро становился спёртым, горячим, пропитанным запахом опилок, пота и нарастающего предвкушении. Внезапно оркестр резко оборвал весёлую мелодию, и огромный шатёр погрузился в абсолютную, оглушительную темноту. Многоголосый гул толпы в мгновение стих, сменившись затаившим дыхание ожиданием. Шоу началось. Номера сменяли друг друга один за другим, смазываясь в сознании в пёструю удушливую круговерть. Вот на арену выскочили жонглёры, смело подкидывая лезвия, что со свистом рассекали воздух, вызывая восторженный гул толпы. Танцорши, которых опрашивал Ацуши, демонстрировал всю гибкость тел и обворожительность улыбок. Следом за ними, грациозно взмахнув хлыстом, выехала Иванна на лошади, что безупречно выполняя команды, а сама наездница крутилась в седле, ослепительно и покорно улыбаясь зрителям. Дазай смотрел на её идеальную осанку и видел лишь невидимые нити долгов, а довольные выражение лица казалось ему особенно обманчивым. Николь летала под куполом, невероятно прекрасная в опасных кульбитах. Зал взрывался аплодисментами после каждого её шпагата на канате, а у Осаму внутри всё сильнее разрастался ледяной липкий ком тошноты. Он сидел неподвижно, сжав пальцы на коленях так, что побелели костяшки. Его лихорадочный взгляд метался по манежу, выхватывая лица, детали, движения, пока разум прокручивал план. Сомнений а нём не было, больше не было. Из темноты под взрывной аккорд живого оркестра и ликующий рев толпы на манеж шагнула Феодора. Осаму мгновенно узнал наряд, который она шила вместе с Николь в тот памятный вечер, когда они втроём пили дешёвое вино. Нежно-розовый пиджак с небесно-голубыми звёздами и пышная струящаяся юбка, выгодно подчеркивающая хрупкий силуэт. Однако поражало другое — то, как её привычная ледяная отстранённость и монолитная сдержанность бесследно исчезли, как только она вышла на арену. Здесь Феодора преобразилась, являя публике пугающую, магнетическую харизму. Она двигалась грациозно, легко, а сливовый взгляд буквально приковывал к себе внимание тысяч людей. — Дамы и господа! — глубокий чистый голос, усиленный акустикой шатра, заставил замолчать даже самые дальние ряды. — Рада приветствовать вас на нашем прощальном, самом незабываемом вечере! Мы умеем прощаться красиво, и сегодня я покажу вам то, что заставит ваши сердца биться вдвое быстрее! В этот момент в центральной ложе произошло движение, и Осаму заметил Эрлвуда, тяжело опирающегося на трость. Директор выглядел мрачным, его лицо потемнело от ярости после вчерашнего обыска, но он пришёл, как и обещал сыну. Заметив его грузную фигуру, Дазай на секунду прикрыл глаза, а на его губах заиграла бледная, мрачная и едва заметная улыбка. Последний элемент игры встал на своё место. Тем временем шоу Феодоры набирало обороты. Её реплики были живыми, ироничными и лёгкими. Сначала она продемонстрировала завораживающий трюк с парящими в воздухе шёлковыми лентами, которые повиновались малейшему движению пальцев, словно живые змеи, а затем второй с хрустальными чашами, что исчезали в пламени, а затем появлялись снова после заклинания. Она действительно была великолепна в выступлении и мастерски справлялась с номерами. ​— А теперь… время для нашего главного, самого фантастического и опасного эксперимента! — Феодора сделала драматическую паузу, и по её знаку униформисты выкатили на платформу в центре манежа тот самый массивный готический шкаф, что выглядело зловеще. Особенно если знать, что сейчас произойдёт. — Трюк, граничащий с безумием и чистой магией. Для его исполнения мне понадобятся два отважных добровольца из зала! Кто готов бросить вызов неизвестности? Зал взорвался от криков людей, отчаянно желавших получить её внимание. Она притворилась, что выбирает, а затем изобразила удивлённое лица, указав на Сигму. Тот, стоявший у края кулис в парадном костюме, счастливо улыбнулся и первым сделал шаг на манеж. Следом за ним, неторопливо и плавно, с места поднялся Осаму. Его лицо было абсолютно спокойным, почти безжизненным. ​Феодора встретила их гордой, торжествующей ухмылкой. Весь её вид так и лучился абсолютной уверенностью в собственной победе, и в кои-то веки она действительно победила. Когда мужчины подошли ближе, Феодора сделала вид, что поправляет реквизит и едва слышно прошептала Осаму, обдав его дыханием: ​— Я знала, что не ошиблась в вас... Надеюсь, вы меня не подведёте, дорогой партнёр. Механизм заблокирован, пора действовать. Он ничего не ответил, лишь молча и внимательно проводил взглядом Сигму, который с тихой благодарностью кивнул фокуснице и послушно зашёл внутрь готического шкафа. Тяжёлая резная дверь захлопнулась с глухим роковым стуком. Подчиняясь сценарию, Феодора лёгким, изящным движением накрыла шкаф плотной фиолетовой бархатной тканью. Она повернулась к Дазаю, и под её одобрительный ликующий взгляд он плавно протянул руку, принимая от неё тяжелый металлический револьвер. Настоящий и заряженный патронами Эрлвуда, который даже не догадывался ни о чём. ​— Сейчас мой ассистент находится внутри этого заколдованного пространства, — громко и торжественно объявила Феодора, обращаясь к затаившей дыхание толпе. Она вскинула руки, театрально готовясь произнести заклинание, которое якобы защитит человека от пуль. — И один лишь шаг отделяет чудо от катастрофы… Она открыла рот, чтобы начать обратный отсчёт, но в это самое мгновение Осаму Дазай резко переменился в лице. Вся его напускная покорно исчезла, и одним молниеносным, отточенным движением руки он крутанул пистолет на пальце. Ствол оружия, вместо того чтобы целиться в деревянные доски шкафа, где был заперт невиновный Сигма, резко взмыл вверх и намертво зафиксировался в одном направлении. Дазай прицелился прямо в ложу, в самую грудь замершего от неожиданности Джона Эрлвуда. Прозвучал выстрел. Свинцовая пуля, выпущенная из личного оружия директора, преодолела разделявшее их расстояние в долю секунды, а грохот разорвал душную атмосферу шатра. В центральной ложе Джон Эрлвуд дёрнулся, его массивная фигура неловко завалилась набок, а выроненная трость с глухим стуком покатилась вниз по деревянным настилам. В следующее мгновение огромный зал коротко ахнул и тут же притих в непонимании, словно не понимал, где реальность, а где часть представления. Феодора не двинулась с места, гордо стояла посреди арены в умилительном наряде, такая похожая на милую фарфоровую куколку. Сливовый взгляд, устремлённый на Осаму, сделался леденящим, пронзительным и абсолютно тёмным. В позе, в чуть вздёрнутом подбородке читалось неодобрение, такое глубокое, яростное, но облаченное в её фирменную, элегантно-сдержанную манеру. Даже в гневе она была столь прекрасна, что это даже забавно. Дазай слегка опустил дымящийся револьвер, и на его бледном лице, лишённом прежней маски, появилась мягкая, печальная улыбка. — Вы воистину прекрасны, Феодора... Почти дьявольски прекрасны в своём гении, — негромко, так, чтобы слышала только она, произнёс Осаму. Его хриплый голос звучал удивительно спокойно, но он вложил в эти слова всю глубину своих чувств к ней. — Я искренне надеюсь, что этим... я сделаю лучше для всех вас. Теперь вы свободны. ​Её лицо на секунду дрогнуло, брови сошлись у переносицы, и она сделала едва заметные полшага вперед, напряжённая, как натянутая тетива, и сквозь зубы тихо, с нажимом процедила: — Продолжайте, — лишь бросила Феодора и отошла ближе к шкафу Сигмы. Она смотрела на Дазая неотрывно, ожидая следующих действий. По её глазам он понимал, что та не была готова принять поражение и лишь ожидала, когда он доиграет свой акт. — Ну же, выстрелите в меня. Он рассмеялся от этих слов, отчего её каменное лицо опять дрогнуло. ​— В кармане моего пальто лежит записка, — он проигнорировал приказ Феодоры, продолжая смотреть на неё с бесконечной, прощальной нежностью. — В ней я подробно изложил, как украл этот револьвер из сейфа директора, решив совершить самосуд над отравителем Мэри Эрлвуд. Расскажите об этом всем. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, возможно, броситься к нему и вырвать оружие, но Осаму оказался быстрее и одной рукой оттолкнул её небольшую фигуру. Одним лёгким, почти кокетливым движением, словно исполняя финальный аккорд затянувшегося представления, он вскинул руку. Тяжёлое дуло револьвера с сухим щелчком уперлось прямо в его правый висок, и Дазай с улыбкой осознал, что в последние мгновения жизни больше не чувствует удушающего купола цирка и кошмаров своего прошлого, лишь свободу, ведущую его вперёд. Прозвучал финальный выстрел.