В лучах моего убожества ты сиял ярче всех

      Аарон пришёл на пятнадцать минут раньше и сразу же пожалел об этом. Он сел в дальнее кресло, закинув ногу на ногу, и уставился в стену. В приёмной пахло кофе из автомата и чем-то медицинским. Кофе из автомата – это убожество. В том плане, что негигиенично, наверняка автомат чистят раз в год, молоко может протухнуть. Прокисшее молоко пахнет отвратительно. Сухие компоненты могут заплесневеть. А если это смешать. Гадость. Нос морщится.       Убожество – это Аарон, который думает о всяком дерьме. Телефон лежит экраном вверх, каждую минуту он проводит по нему пальцем, проверяя время. Почему так долго тянется? Две минуты размышления о кофе.       Переводит взгляд на стену. Секундная стрелка часов двигается громко. Каждый щелчок раздражал. Меняет положение ног, чувствуя, как под кожей неприятно тянет. Это не боль после тренировок, просто просыпаются приятные воспоминания о том, как можно заставить мозг заткнуться.       Иногда Аарону казалось, что зависимость никогда не уходит по-настоящему. Бывших наркоманов не бывает, не так ли? Она заседает где-то глубоко внутри, как затаившееся животное, и ждёт хуёвого дня.       Сегодня был хуёвый день.       Хотелось ширнуться так сильно, что ломило зубы. Ширнуться звучит как-то по-детски и одновременно грязно. Мысли возвращались к матери. Руки помнят каждое движение, тело помнит. Блядство. Зависимость поднимается откуда-то из груди, и с каждым нажатием на экран он вдавливает подушечку всё сильнее, будто надеется проткнуть стекло, добраться до матрицы. Вот бы пиксели посыпались битыми точками.       Но экран отвратительно целый, как и он сам, пока что.       Би однажды сказала, что мысли не определяют человека. Он рассмеялся ей в лицо.       Если они ничего не определяли, тогда почему он так сильно напоминал себе Эндрю? Эта мысль всегда приходила неожиданно и оставляла после себя тошноту. Эндрю не был плохим человеком, на самом деле, он просто был со своими чертями, которые ебутся в голове. Аарон не был приглашен на эту пляску и ничего не понимал. Проблема заключалась в другом: Аарон слишком хорошо понимал, почему люди боятся его брата. И иногда… в самые ужасные моменты – понимал, почему они остаются. По мнению Аарона Эндрю был сломан правильно. Даже красиво. Цельный в своей испорченности. К такому хочется тянуться и прощупать все неровности. Аарон же ощущал себя дефектным, ошибкой при сборке. Не такой, как он. Ни достаточно жестокий, чтобы не чувствовать, ни достаточно нормальный, чтобы жить спокойно. Просто человек с больным мозгом и чужой фамилией.       Он опустил взгляд на свои руки, которые всё-таки продавили экран телефона. Запёкшиеся корки у кутикулы от частого ковыряния ногтей. Тело вызывало отторжение.             Слишком обычное.             Слишком нуждающееся.             Слишком живое.       Иногда он его ненавидел. Или всегда.             Собственный пульс.             Собственное желание.             Собственную зависть.       Особенно зависть. Потому что она всегда вела к Эндрю. Аарон не хотел эти мысли в своей голове. Ещё сильнее из-за того, что они были правдой.       Когда это началось? В детстве? Из-за матери и её дружков? Сейчас нормально ходить на терапию, винить родителей, окружение, но проблема всегда была внутри.       Он трясся и злобно смотрел на их мерзкие лица. Не мог уловить ничего, кроме злобы и удовлетворения. Они смотрели на него, как волки, которые напали на белую овечку. Как в священном писании. Ничего священного тут не было. Только сырость на грязной одежде, запах наркоты и мочи. Волка кормят ноги. Они кормятся его страданием и беспомощностью. Вот-вот накинутся и разорвут в клочья. Мать смотрела на это со стороны, как самый главный палач, и непонятно было, что выражали её тонкие брови и мимические морщины. Только усталость застыла на её безобразном лице. Лицо не было изуродовано или лишено приятных черт, но вся её отвратительная сущность, кажется, проявлялась воочию в такие моменты. Она сидела там, у стены, на перевернутом ведре и смотрела на него. Не было ничего, кроме её холодного взгляда. Что она искала? О чём думала? Терзала ли её совесть? Скорее всего. Просто её мозг еще не дорос до совершённого ей же поступка. Когда дорастёт, она уже не будет о нём жалеть – такое настигает каждого. Не видит и не слышит. Грязь липнет к Аарону отовсюду, кровь капает с брови на нижнее веко. Говорят, что грязь прилипает всегда к тому, кто чище. Видимо, он священный грааль в этом убогом месте.       – Куда смотришь, ублюдок?       Кто бы мог подумать, что худые руки дружка наркомана матери обладают такой силой. Резкий удар в правый висок вынудил повернуть голову в стену. От хруста в шее настигло секундное ощущение смерти. Будто каждый позвонок решил начать пересчет и кричал «Пересчитаться на 7». Боль достигла последнего и расползлась жгучей лавой по всему телу. Глаза решили сыграть в собственную игру под названием «Перемешка». Перемешавшись вместе, кровь, пот и слёзы делали своё дело. Играли в эту весёлую игру. Стало мутно. Проморгавшись ровно три раза, ведь он любил считать, как и весь его организм, он посмотрел на стену кабинки. На периферии доносились животные возгласы и гоготание. Пошли вы все на хуй.       Пошли на хуй.       Так что, Би, мысли определяют человека.       Когда дверь кабинета открылась, Би выглядела так же, как всегда: спокойной до раздражения.       – Аарон.       Поднялся слишком резко, мир неприятно качнулся. Навязчивое желание растворить свои вены чем-нибудь химическим.       Он не говорит Би того, что разъедало его последние пятнадцать минут. Он вообще ничего не говорит. Только садится напротив неё, сжимает зубы и смотрит в точку на стене. Краска на стене вздулась, становясь похожей на чей-то глаз, выпученный и слепой.       – Итак, – сказала Би. – Что привело тебя сегодня?       – Это неправильно, – выдавливает он.       Би кивает. Или не кивает. Аарон не смотрит. Она никогда не спешила вытаскивать слова из людей. Наверное, потому что знала, если молчать слишком долго, то человек начнёт задыхаться в собственной голове и сам вывалит всё наружу. Он слышит, как психиатр перебирает листы бумаги, как скрипит кресло под её весом.       – Что именно? – спросила она наконец.       Он хотел сказать: Кевин.       Вместо этого сказал:       – Всё.       Вчера на кухне. Нил в футболке Эндрю. Это явление уже само по себе – диагноз, который не пропихнётся ни в одну МКБ, для этого ещё не придумали кода. Нил сидел на стуле, и эта футболка висела на нём как мешок: чёрная, старая, растянутая на плечах.       Эндрю ненавидел, когда трогали его вещи.       Но Джостену было можно. Конечно, блядь, как иначе?       Кевин стоял у холодильника после тренировки, пил воду прямо из бутылки и смотрел на них. Просто стоял и смотрел.       Аарон проходил мимо с кружкой, хотел сделать себе кофе, но забыл, зачем пришёл, потому что увидел этот взгляд.       У Кевина не было лица, только глаза. Собачьи. Такие, которыми пёс смотрит на своего хозяина, который его бьёт, но пёс все равно виляет хвостом. Потому что хозяин его хвалит, кормит и когда нужно, может приласкать. Кевин смотрел на Эндрю. Эндрю сидел за столом, пил из той дурацкой кружки с трещиной и даже не поднимал головы. А Кевин ждал. Чего? Слова? Кивка? Взгляда? Улыбки, которой не бывает?       Эндрю так и не поднял головы. А Кевин всё стоял и смотрел. Не ревниво. Не зло. Хуже.       С той тихой, обреченной преданностью, от которой у Аарона сводило челюсть. Его сейчас стошнит. Свободная рука на автомате потянулась почесать мягкую плоть за ухом.       Аарон ненавидел собак. Но не Кевина. И точно не его глаза. Если бы Аарона стошнило прям тут, то блевота была бы похожа на глаза Кевина – шпинат и ещё какая-то овощная смесь, которую он съел на обед, который смешался с желудочным соком. Ебучий шпинат, похожий на глаза Кевина, смешанный с желудочным соком, уже поднимался по глотке.       Как же тошнит.       Лучше заранее смириться с тем, что некоторые вещи никогда не будут принадлежать тебе.       Нилу было насрать. Он просто болтал ногами в этой чужой футболке и смотрел в свой допотопный телефон. Нил – единственный, кто не участвует во всём этом. Он уже выиграл. Сидит в доспехах из чужой одежды и даже не замечает, что происходит вокруг него.       Кевин уходит в комнату. Даже не взглянув на Аарона. Будто он декор этой кухни. Ха. Отвратительно. И самое отвратительное заключалось в том, что Аарон понимал этот взгляд слишком хорошо. Потому что сам смотрит точно так же. Но никто не смотрит на него.       Самое отстойное, что Аарон не помнил момента, когда стал лишним. Наверное, некоторые люди рождаются после того, как все места уже заняты.       Проводит пальцем по креслу. Нащупывает текстуру из дешёвого дермантина.       – Он смотрит на него, – голос чужой. Кто-то чужой выдавливает эти слова сквозь зубы. – Кевин. На Эндрю.       Би ждёт. Но этот Аарон, который смог выдавить эти звуки раньше, теперь молчит. Потому что остальное не для ушей Би. Остальное – это липкое, гнилое, грязное, что живёт под рёбрами и чешется, как старая зависимость.       Остальное – это то, как сам Аарон смотрит на Кевина. Не тогда, когда Кевин может заметить. А когда Кевин смотрит на Эндрю. Тогда можно. Если Кевин собака, то Аарон ничтожная крыса. Тогда вся комната превращается в один большой зрачок Кевина, и в этом зрачке отражается Эндрю, а на заднем плане, размазанной кляксой стоит Аарон.       Он думает об этом и чувствует, как под кожей снова тянет. Сука. Сука. Сука. Зависимость никогда не уходит, она просто вырывается и находит новый объект.       Сейчас его объект – Кевин Дэй, который даже не знает, что Аарон существует как что-то отдельное от брата. Для Кевина Аарон – это «близнец Эндрю». Для Кевина Аарон – это побухать вместе в Райских сумерках и дотащить его до машины. Для Кевина Аарон – это жалкое приложение к клюшке на тренировках. Для Кевина Аарон – это приложение. Дополнительная функция.       И я хочу, чтобы он меня использовал, – думает Аарон, и эта мысль не пугает. Хочу чтобы он смотрел на меня как на вещь. Как на инструмент. Как на мусорный бак, куда можно слить эту его собачью тоску. Потому что тогда я буду не просто фоном. Тогда я буду задействованной декорацией. Уже что-то.       – Кевин влюблён в Эндрю.       И замолкает снова. Потому что сказать «а я влюблён в Кевина» – это перейти черту, которую он сам нарисовал себе в голове. «Это» он едва признает внутри себя, стоя перед зеркалом по ночам, когда зуд под кожей становится невыносимым.       Любовь всегда доставалась Эндрю так легко, будто изначально весь мир был настроен под него. Люди выбирали даже тогда, когда он этого не хотел. Поэтому перспектива быть использованным не унижала Аарона, как должна бы. Унижение было в другом: в собственной готовности согласиться на это.       Зависть = Эндрю.       Аарон не думал о Кевине как о хорошем человеке. Но и плохим назвать мог с натяжкой. Проблема Кевина заключалась в том, что он был таким же травмированным куском говна, как и все они. Его ломали тщательно и выверено. Как дорогую вещь, которую сначала полировали до блеска, а потом случайно разбили, и теперь через весь корпус идёт трещина. Кинцуги. Не выбрасывают, скрепляют золотом или серебром.       Второе забавное японское дерьмо, которое ассоциируется с Кевином. Первое японское дерьмо где-то под землёй жрут черви.       Иногда казалось, что внутри Кевина вообще ничего не осталось, кроме трёх вещей: экси, страха и голода. Речь даже не о физическом голоде. Физический голод утоляется едой, а этот – никогда. Это собачья, унизительная, въевшаяся потребность принадлежать кому-то, кто не причинит боль. Кому-то, на кого можно положиться, кто может защитить. И хуже всего, что этим кем-то оказался Эндрю.       Аарон замечал это постоянно. Как они стоят рядом и молчат. Спокойно. Надёжно. В том, как Кевин следил глазами. Не так, как он следит за просто вратарём и мячом на поле. А так, как следит побитая собака за рукой, которая её кормит. В том, как расслаблялись его плечи. Будто братец был единственным человеком, рядом с которым Кевин переставал ждать удара.       Забавнозабавнозабавно. Обхохочешься.       Очень забавно, до тошноты.       Не потому, что Аарон хотел того же. А потому, что очень ХОТЕЛ. Хотел настолько сильно, что сводило пальцы на руках и ногах. Внутри узнаваемый зависимый пиздец.       Он понимал: с ним Кевин никогда не станет таким.       Аарон думал, что Кевин согласился бы на что угодно, если это хоть ненадолго заглушит его голову. Секс. Алкоголь. Боль. Тренировки до рвоты. Ещё один круг. Ещё десять. Ещё один удар клюшкой. Ещё один удар клюшкой поломанной рукой.       Аарон думал о том, что его член отлично бы смотрелся в этой поломанной руке.       Забавно.       Мерзко.       И он понимал, если предложит себя Кевину, тот не откажется.       Не из жестокости или желания причинить боль. Просто звезду экси никто никогда не учил, что близость не может быть формой разрушения. Он вообще плохо различал: контроль, зависимость, любовь и заботу. Для него это смешалось в одну огромную уродливую массу, которую он запихивал в себя вместе с протеиновыми коктейлями и водкой. Иногда это проявлялось в мелочах, например в еде.       Кевин следил за рационом команды почти с религиозным фанатизмом. Смотрел на фастфуд и сладкое, как на личное оскорбление. Мог устроить спор из-за энергетиков – долгий, нудный и бесполезный.       Нил закатывал глаза. Ники смеялся над этим. Рене мягко переводила тему.       Аарон смотрел на это и чувствовал только усталость, как после трёх игр, где его пинали крупные противники. Всей командой. Дело никогда не было в еде. Просто Кевину нужно контролировать хоть что-то.             Собственное тело.             Чужие тела.             Калории.             Мышцы.             Сон.       Иногда он вообще забывал есть. Сидел за ноутбуком, смотрел записи игр, и кружка с какой-то жидкой бурдой стояла рядом, пока руки не начинали дрожать от голода. Тогда он ел быстро, жадно, будто боялся, что еду отберут. В такие моменты Аарону становилось физически не по себе. В эти моменты Кевин переставал быть легендой экси, переставал быть тем, кто орёт на сокомандников и радуется каждому голу. Становился обычным человеком, которого когда-то недостаточно любили. Или любили неправильно. Или любили так, что лучше бы вообще не любили.       Это было опасно. Стоило начать его жалеть, так Аарон сразу начинал смотреть ещё глубже. Замечать то, чего лучше не замечать: острые ключицы, родинки на шее, нервные пальцы, кольцо, которое тот постоянно крутил. Замечать то, каким тихим он становится после кошмаров. Как среди ночи сидел на кухне в темноте, уставившись на бутылку воды в руках, словно боялся идти спать.       Они похожи больше, чем хотелось бы признавать.       Просто Эндрю спасал Кевина от окончательного падения. С этим невозможно конкурировать. Проблема не в привлекательности, а в том, что Эндрю даёт ему ощущение свободы и защищённости.       А Аарон – никто.       Из него плохой спасатель.       Я всё равно зайду к нему сегодня, после тренировки. Скажу что-нибудь тупое, вроде «ты можешь делать со мной всё что хочешь». И он посмотрит сквозь меня. Или не посмотрит вообще. И это будет правильно, неправильного уже не осталось.       Не было никакого импульса, только обдуманная мысль, которая успела сгнить внутри головы и стать естественной.       За стеной тихо раздавались звуки спортивной программы. Комментатор бубнил приглушённо, как голос из другой вселенной, где люди бегают за мячом и думают, что это имеет хоть какое-то значение. В коридоре пахло порошком и чьим-то ужином. Какое-то мясо, которое подгорело. Запах оседал на языке.       Ударила жуткая дереализация. Тело тут, голова отделена от всего. Звуки есть, запах есть, осознания происходящего нет. Самым уродливым было то, насколько обычным казался вечер. Будто сейчас он не переступит черту, за которой не будет возврата. Стоит у двери человека, который произносил его имя только пару-тройку раз.       Аарон постучал прежде, чем успел передумать.       – Да?       Голос Кевина прозвучал ровно. Когда дверь открылась, Аарон почти сразу же пожалел, что пришёл.       Дэй стоял перед ним босиком, в серой футболке и спортивных штанах. Волосы ещё влажные после душа. Слишком домашний и уязвимый. Это делало всё хуже. Потому что перед ним стоял не Кевин Дэй, звезда экси, который был одержим победой и контролем. Перед ним стоял просто парень в домашней одежде, от которого пахло дорогим шампунем и усталостью. И этот парень не заслуживал того, что Аарон собирался ему предложить.       – Что случилось? – спросил Кевин.       Молчание затянулось. Аарону хватило сил пожать плечами.       – Ничего.       Неправда. Внутри него что-то медленно разлагалось после разговора с Би.       Меня задевает, что это снова не я.       Фраза до сих пор звучала в голове как диагноз. Кевин смотрел выжидающе. Он всегда так смотрел, будто заранее готовился к плохим новостям. Привычка.       Аарон почувствовал внезапное, почти болезненное желание уйти. Просто развернуться и уйти, захлопнуть дверь перед его лицом. Лечь в свою холодную постель, дрожать до утра, пока не придёт время пить прокисший кофе и смотреть, как Кевин и Эндрю его игнорируют.       Он прохрипел:       – Если тебе нужно… отвлечься, я не против.       Тишина. Кевин не переспросил. Не сказал что-то вроде «что ты имеешь в виду». Не усмехнулся. Не захлопнул дверь. Отсутствие реакции заставило желудок Аарона скрутиться от стыда.       Потому что он понял. Кевин понял сразу. С первого слова. Может быть, даже раньше, прежде чем он постучал.       Какое-то время тот просто стоял, не двигаясь. Медленно поднял руку и помассировал глаза. Обнажил лицо, такое заёбанное, с тёмными кругами под глазами.       – Аарон… – он впервые произнес его имя так тихо. Без каких-то эмоций.       В этом голосе не было отказа, но и не было согласия. Страшно.       Аарон заставил себя усмехнуться. Уголок рта дернулся, а глаза пустые, как у мёртвой рыбы на прилавке.       – Что? Ты же этого хочешь.       Неправильно. Всё это было неправильно от начала до конца. От первой мысли, которая сгнила в голове, до этого коридора, пахнущего сгоревшим мясом. До Кевина, который стоял перед ним босиком, и молчал так, будто решал, стоило ли ему вообще существовать.       Кевин отвёл взгляд первым. Это удивило. Он всегда смотрел прямо, глаза в глаза. А сейчас опустил их куда-то в пол, в щель между дверью и косяком, где копилась пыль. Тишина и пустое выражение лица. Не желания. Не похоти. Ничего. И Аарон ненавидел себя за то, что именно это выражение сделало ситуацию необратимой.       Потом все происходило почти молча. Они не целовались. Кевин просто взял его за запястье и потянул в комнату. Дверь захлопнулась с тихим щелчком. Кевин сел на краю кровати, опустив руки на колени. В комнате горел только жёлтый ночник. Он выхватывал из темноты край подушки, бутылку с водой на тумбочке.       Аарон стянул с себя футболку, стоя у двери. Он чувствовал, как воздух комнаты оседает на голой коже.       – Ложись, – сказал Кевин. Без своего приказного и командного тона, которым он пользовался во время тренировок.       Аарон лёг на спину, ближе к стене. Матрас продавился под его весом, пружины жалобно скрипнули. Он положил руки вдоль тела и понял, что не знает, куда их деть. Обычно в таких сценах люди обнимались и тянулись друг к другу. Но они не были «людьми в таких сценах». Они были двумя сломанными механизмами, которые пытались выполнить функцию, для которой не были созданы.       Кевин лёг рядом, но не сразу. Сначала снял футболку, как обычно – резким, привычным движением стянул через голову, и Аарон увидел его торс. Не такое уж открытие. Он видел его в раздевалке, на тренировках, но впервые так близко. Ключицы выделялись острее, чем когда он подглядывал. Кожа бледная, почти прозрачная в свете лампы. Ближе к пупку была небольшая родинка и старый шрам, как след от ножа. Он повернулся на бок, лицом к Аарону. Между ними оставалось несколько сантиметров. Кевин протянул руку и начал гладить Аарона по животу, медленно, очень медленно. Приручаешь дикое животное, Кевин Дэй? Ладонь двинулась ниже пупка, где кожа была особенно чувствительной. Его пальцы ощущались сухими, горячими, с мозолями на подушечках от клюшки. Аарон задержал дыхание, потому что прикосновение не было ни приятным, ни неприятным. Никаким. Кевин продолжал гладить его живот ленивыми движениями, без всякого намека на возбуждение. Он будто успокаивал капризного ребёнка перед сном. От этой ненужной нежности Аарону стало дурно, он пришёл не за этим. Ты – лживый ублюдок, Аарон Миньярд.       Шпинат. Желудочный сок. Зелёные глаза Кевина Дэя. Запах подгоревшего мяса.       – Прекрати, – выдохнул Аарон. Рука Кевина замерла на рёбрах. – Не надо нежно.       – Почему? – спросил Кевин.       Аарон солгал:       – Потому что я не за этим сюда пришёл.       На самом деле он пришёл сюда за этим. За нежностью, которую могла дать его зависимость под кодовым названием «Кевин Дэй». Он хотел, чтобы тот гладил его живот, и смотрел не сквозь него, а на него. Признаться в этом было страшно, потому что нежность требовала ответной нежности.       Кевин не стал спорить, быстро убрал руку с живота, положив её на бедро. Сжал участок кожи ниже паха. Перекинул через него свое тело и навис сверху. Его вес не чувствовался тяжёлым, но достаточным, чтобы прижать его к матрасу и слегка перекрыть дыхание. Кевин опёрся на руки, поставив их по обе стороны от головы. Аарон видел каждую пору на чужом лице, маленькую трещинку на губе, морщинку между бровями. Он всегда хмурился, когда злился или боялся. Хотелось её разгладить. Кевин смотрел куда угодно: в стену, в подушку, в изголовье кровати. Только не в глаза Аарону.       – Посмотри на меня, – его голос прозвучал требовательно, как у человека, который платит и хочет получить товар целиком.       Кевин послушался. Ха. Удивительно? Нет. Собачья покорность и железная выдержка человека, который научился терпеть всё, что угодно, не задавая лишних вопросов. И когда он посмотрел, на самом деле, а не сквозь него, Аарону захотелось проваливаться сквозь матрас, сквозь пол, прямо сквозь землю.       Запомнилась каждая секунда.       Кевин двигался размеренно, без злобы и животной грубости, которую ожидал Аарон. В мире насилия и конкуренции, в котором он жил, он целовал шею Аарона сухими губами, не оставляя следов. Не кусал, не пытался причинить хоть малейшую боль. Он просто проводил языком по ключице, без всякого намёка на удовольствие, а потом сжимал бёдра, не оставляя синяков.       Для Аарона это было разрушительно. Потому что он хотел, чтобы эту границу переступили, чтобы ему сделали больно. Ему нужно было вспоминать не эту стерильную, почти вежливую близость, а грубость. Он желал, чтобы Кевин использовал его по-настоящему, чтобы у него была хоть одна причина чувствовать себя грязно. Чтобы это можно было назвать насилием, и успокоиться на мысли, что он жертва, но Кевин не давал ему этой роскоши. Касался его так, будто он был хрупким, будто внутри Аарона жило то, что может разбиться, будто он был не просто куском мяса, а человеком, который заслуживал осторожного обращения.       Он ненавидел его за это. Себя ненавидел ещё больше.       Когда Кевин наконец вошёл в него, с этой проклятой осторожностью, Аарон на несколько секунд перестал дышать. Боли не было. Был сам факт того, что он, Аарон, лежит на спине, раздвинув ноги и чувствует, как чужой член проникает в него, как растягиваются мышцы, как внутренности привыкают к чужеродному присутствию. Факт того, что он позволяет Кевину Дэю делать с собой всё, что тот хочет. Хочет? Сам этого хотел, сам пришёл, сам предложил, сам раздвинул ноги. Он почувствовал, как Кевин замер, видимо, ожидая, пока Аарон привыкнет к ощущению наполненности и растяжения. Его пальцы вцепились в кожу человека снизу так сильно, что на плече остались белые пятна. Единственный правдивый жест. Кевин тоже не хотел этого, не так, не здесь и не с ним. Внутри него был тот самый собачий голод, который требовал: бери, что дают. Он начал двигаться медленными, глубокими толчками. Аарон почувствовал, как к глазам подступают слёзы, не от боли, а от жалости: к себе, к Кевину, к этому моменту. Ломать друг друга ещё больше – единственный известный им обоим способ починки.       Он закусил губу, чтобы не издать ни звука. Физического удовольствия не было, у него даже не встал. Но где-то там, глубоко, ему почти нравилось то, что происходит, не на телесном уровне, а на моральном. Нравилось быть объектом чужого внимания, пусть даже такого больного и неправильного.       – Аарон, – выдохнул Кевин, его голос дрогнул впервые за вечер. – Ты как?       Этот вопрос, во время секса, заданный человеком, который привык проверять не причинил ли он боль, ударил не хуже пощёчины. Кевин спрашивал как врач у пациента: не больно ли, не страшно ли, не хочешь остановиться. Ахуенно, Кевин Дэй. Я хочу перерезать себе глотку. Нормальные люди не спрашивают «ты как?» в такой момент. Нормальные люди либо молчат, либо стонут, либо врут, что им хорошо.       Аарон прошептал, не открывая глаз:       – Заткнись и делай, что делаешь.       Кевин продолжил двигаться. Аарон ощущал каждое движение, как член входил в него и выходил, как вытекала смазка, как потное тело скользило на нём, как Кевин тяжело дышал ему в шею. Запах шампуня, лекарств и чего-то солёного заполнил все лёгкие так, что трудно было дышать. Он не кончил, был далек от этого, тело не откликалось на то, что происходило. Кевин, кажется, кончил, хотя сделал это тихо. Его пальцы лишь на пару секунд сжали плечи, движения стали глубже и чаще, он замер и вышел из него с каким-то хриплым звуком. Пустота внутри была хуже, чем само проникновение.       Они лежали рядом, не касаясь друг друга. Кевин тяжело дышал, глядя на ту самую трещину, которая растянулась от угла к люстре. Аарон тоже смотрел вверх. В голове было пусто, не той пустотой, которая наступает от успокоения, а липкой пустотой, как после рвоты. В горле кислота.       Он чувствовал каждую частичку своего тела: суставы ныли тупой болью, промежность саднила. Сев на кровати, он услышал голос Кевина:       – Возьми воду, пожалуйста. На тумбочке.       Слово «пожалуйста» прозвучало так, будто Аарон был гостем, которому предложили чай, а не человеком, который только что отдал Кевину своё тело, чтобы тот хотя бы на минуту заткнул свою тупую, голодную голову. На губах остался привкус пластика и тёплой воды. Не лёг обратно, просто сидел на краю кровати с голой, мокрой спиной, и уставился на свои дорожащие руки. Повернул голову. Кевин не просил его остаться, не просил уйти. Лежал на спине, глядя в потолок, будто там были ответы на все его вопросы. Аарон понял, что больше не может здесь находиться.       Он встал, натянул штаны плохо слушавшимися руками, надел футболку сначала наизнанку, потом вывернул её и надел правильно. Всё это время стояла тишина. И только когда Аарон взялся за дверную ручку, услышал:       – Ты…       Он обернулся. Кевин приподнялся на локте. В жёлтом свете ночника он выглядел почти восковым, его зелёные глаза казались двумя пустыми пятнами.       – Ты был не обязан, – сказал Кевин. – И… мне жаль.       – За что? – голос Аарона прозвучал чужим и незнакомым.       Кевин помолчал, медленно опустил взгляд в пол.       – За всё, – ответил он. – Я не хотел делать тебе хуже. Ты смотришь на меня так, будто…       Скажи это.       Скажи.       – … я должен извиниться, за то, что выбрал не тебя.       Аарон смотрел и чувствовал знакомое унижение. Даже сейчас Кевин выглядел так, будто был создан для чего-то большего, чем эта комната, чем эти люди, чем Аарон. И рядом с ним собственное существование ощущалось особенно грязным.       И правда, Кевин Дэй.       В лучах моего убожества ты сиял ярче всех.