Когда ты рядом

От Лиана Первые дни слились в один. Свет в палате горел постоянно — тусклый, жёлтый. Он не различал день и ночь. Просыпался от собственного крика, не понимая, где находится. Белые стены. Капельница. Писк монитора. И рвота. Всегда рвота. Тело отказывалось принимать пищу. Он пытался сделать глоток воды — горло сжималось. Пытался проглотить ложку бульона — и его выворачивало. Желчь. Горечь. Снова желчь. Между спазмами он лежал, прижавшись щекой к подушке, и чувствовал, как дрожат мышцы — мелкой, противной дрожью, которая не утихала. Раньше это тело было оружием. Быстрым. Послушным. Мать учила его драться. Старый мастер вбивал движения до автоматизма. Теперь оно не могло даже удержать ложку. Пальцы дрожали. Мышцы не слушались — то, что раньше подчинялось, теперь предало. Отказывалось служить. Медсёстры меняли капельницу. Он зажмуривался и считал. Раз. Два. Три. Ушли. Тело помнило. Тело не забыло ничего. Дверь хлопнула — санитар вышел, не придержав створку. Звук ударил по нервам, как выстрел. Лиан замер. Мышцы шеи окаменели. Пальцы вцепились в край одеяла. Дыхание остановилось. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Дверь закрыта. Опасности нет. Можно выдохнуть. Маркус заметил. На следующий день на двери появился доводчик — мягкий, бесшумный. Медсестра взяла его за запястье — крепче, чем нужно. Пальцы сомкнулись вокруг косточек. Лиан дёрнулся — не от боли, от памяти. Перед глазами вспыхнуло: особняк, запертая дверь, безжалостные руки Дейна. Он перестал дышать. Взгляд остекленел. — Отпустите его. Голос Маркуса. Резкий. Холодный. Медсестра отдёрнула руку. Лиан задышал снова — часто, рвано. Маркус не коснулся его. Просто встал между ним и дверью. Заслонил. После этого медсёстры стали осторожнее. Предупреждали перед каждым прикосновением. Не фиксировали запястья. Лиан не думал об этом. Просто заметил краем сознания: стало легче. Маркус был рядом. Когда Лиана рвало — держал за плечи. Когда Лиан просыпался от кошмара — говорил: «Ты здесь. Ты в безопасности». Но он старался не касаться. Однажды, когда спазмы стихли и Маркус попытался убрать руки, Лиан вцепился в его рубашку. Пальцы дрожали, но держали крепко. — Не уходи. Пожалуйста. Не уходи. — Я здесь. Я не ухожу. Маркус замер. Его ладони всё ещё лежали на плечах Лиана — тёплые, тяжёлые, — но он не двигался. Ждал. Лиана скрутило снова. Рвотный спазм вывернул наизнанку — резко, без предупреждения. Желудок был пуст. Вышла только желчь. И слёзы. Он не заметил, как начал плакать — просто почувствовал, что лицо мокрое. Солёный вкус на губах. Он попытался вдохнуть и не смог — горло сжалось. — Отойди, — прошептал он. — Отойди от меня. Но пальцы, вцепившиеся в рубашку Маркуса, не разжимались. Тело говорило одно, руки — другое. Он хотел, чтобы Маркус ушёл. Он хотел, чтобы Маркус остался. Всё сразу. Одновременно. Маркус не двинулся. — Я не отойду. Дыши. Лиан зажмурился. Рвотные позывы стихли. Осталась только дрожь — мелкая, противная, — и слёзы, которые всё текли и текли. --- Потом он лежал на чистых простынях и смотрел в потолок. Мыслей не было. Только пустота. Только усталость. Маркус сидел в кресле у окна. Не читал. Просто сидел. Его правая рука была замотана бинтом. Лиан смотрел на эту руку и чувствовал глухую, необъяснимую тяжесть в груди. Он не спрашивал. Не мог. Но смотрел — и не мог отвести взгляд. Маркус не пах. Раньше от него пахло деревом. Теплом. Безопасностью. Теперь — ничем. Только слабый химический шлейф. Лиан не думал об этом. Не анализировал. Просто чувствовал пустоту там, где раньше было тепло. И от этого было холоднее. Он видел, как Маркус пьёт таблетки. Краем глаза. Утром, когда думал, что Лиан спит. Блистер. Две белые таблетки. Глоток воды. Лиан не спрашивал. Просто запоминал. Маркус уходил — не говорил куда. Просто вставал и выходил. Лиан просыпался в пустой палате — и холод расползался от груди к животу, к горлу, к кончикам пальцев. Он лежал и смотрел в стену. Слёзы текли по вискам — он не вытирал их. Не мог пошевелиться. Не мог позвать. А потом дверь открывалась, и Маркус входил. Садился в кресло. Лиан выдыхал. И ничего не говорил. Однажды Маркус забыл кофту. Серую, мягкую, с высоким воротом. Она висела на спинке кресла. Лиан встал — медленно, держась за капельницу, сделал два шага. Протянул руку. Коснулся. Мягкая. От неё пахло Маркусом — слабо, почти неуловимо, но всё же пахло. Он снял её и прижал к лицу. Вдохнул. Закрыл глаза. Когда Маркус вернулся, Лиан спал, уткнувшись лицом в воротник. Маркус замер. Сел на пол, привалившись спиной к кровати. И остался там. Лиан проснулся от тихого звука — Маркус листал страницы. Он открыл глаза и увидел его: сидит на полу, белые волосы собраны в небрежный хвост. Под глазами — тени. — Прости, — прошептал Лиан. Маркус поднял голову. — За что? — За то, что ты видишь меня таким. За то, что ты не можешь ко мне прикоснуться. — Все хорошо. Ты выжил. Это другое. Лиан замолчал. Он не верил. Но сил спорить не было. Он смотрел на их руки — разделённые миллиметрами. А потом протянул ладонь. Дрожащую. Тонкую. Маркус не шелохнулся. Поднёс свои пальцы. Не коснулся. Ждал. Лиан выдохнул — и сократил расстояние сам. Их пальцы соприкоснулись. Кончики. Легко. Почти невесомо. Тепло. --- На следующий день пришла Элиара. Она вошла без стука — прямая, быстрая. Села рядом, взяла его за руку. Лиан не отдёрнулся. Её пальцы были тёплыми и сухими. И в воздухе разлился запах — сухие травы, чай, старые книги. Безопасность. Плечи Лиана опустились. Дыхание стало глубже. Он уснул — впервые за долгое время спокойно, без кошмаров. Элиара приходила каждый день. Садилась рядом, держала его за руку. Иногда говорила о чём-то с Маркусом — о препаратах, о дозировках. Лиан не вслушивался. Ему хватало её присутствия. Её запаха. На третий день она принесла Мартина. Лиан лежал на боку, глядя в стену. Дверь открылась — он не обернулся. Но плечи напряглись. Он слушал. Кто вошёл? Сколько их? Дверь закрыта? Потом — голос матери, и он медленно повернул голову. Сначала посмотрел на дверь — закрыта. Потом на окно — никого. Потом на переноску. Белые волосики. Зелёные глаза. Мартин. Он смотрел на Лиана — серьёзно, изучающе. Не плакал. Не отворачивался. Просто смотрел. — Па. У Лиана перехватило дыхание. Он попытался протянуть руку — и не смог. Пальцы дрожали. Элиара подняла Мартина из переноски и положила его на грудь Лиану. Мартин завозился, схватил пухлой ладошкой за ворот больничной рубашки. И затих. Тепло. Вес. Запах — молоко, детская присыпка. Жизнь. Лиан прижал сына к себе и закрыл глаза. Впервые за эти дни — ни тошноты, ни дрожи, ни страха. Только тепло. — Па, — повторил Мартин. Лиан заплакал. Беззвучно. Слёзы текли по вискам. Он не вытирал их. Каждое рыдание отдавалось в сломанных рёбрах вспышкой боли, но он не разжимал рук. Эта боль была правильной. Ради неё стоило терпеть. Маркус стоял у окна. Лиан не видел его лица. Но слышал, как он выдохнул. --- Дни потекли иначе. Не быстро — но теперь в них были просветы. На пятый день Лиан выпил полстакана бульона. Его не вырвало. На седьмой — сел сам, держась за край кровати. Голова кружилась. Но он сидел. На десятый — Элиара принесла Мартина снова. В этот раз Лиан сидел. Он уже мог держать спину — недолго, но мог. Когда дверь открылась, он повернул голову сам. Без задержки. Без страха. Протянул руки — пальцы всё ещё дрожали, но он справился. Прижал сына к груди. Тепло. Вес. Жизнь. А потом поднял глаза на Маркуса. — Иди сюда. Маркус подошёл. Сел на край кровати. Положил ладонь на спину Мартина — между лопаток, туда, где билось маленькое сердце. Их пальцы соприкоснулись. — Наш сын. — Наш. --- На следующий день Маркус уехал на несколько часов. Вернулся к вечеру, с лёгким запахом антисептика на одежде. Сказал, что был у Вивьен. Что ей чуть лучше. Что она спрашивала о Лиане. Лиан слушал — и впервые за долгое время почувствовал что-то, похожее на покой. Прошло около двух недель. Он уже мог вставать и ходить — медленно, держась за стену. В тот день он впервые увидел своё тело. По-настоящему увидел. Ванная. Зеркало. Синяки почти сошли. Следы от пальцев на шее побледнели. Но шрам был красным. Воспалённым. Чужим. Он провёл пальцами по белой линии — там, где когда-то была только память о кесаревом. Теперь к ней добавились царапины. Тонкие, рваные. Они ещё не зажили. Они ещё болели. Дверь он оставил приоткрытой. Не мог иначе. Маркус остановился на пороге. Ничего не сказал. Просто подошёл сзади. Его руки легли на плечи Лиана — сначала легко, почти невесомо. Потом скользнули вниз, накрыли его ладони. Маркус прижался грудью к его спине, положил подбородок на плечо. Их взгляды встретились в зеркале. — Он заживёт. — Я знаю. Маркус убрал руки Лиана от шрама и положил свою ладонь — широкую, тёплую. Лиан накрыл её своей. Сжал. И впервые за долгое время почувствовал — не боль. Покой.