Карма: необратимость решений

Номер в люксовом отеле не был чем-то удивительным или достойным хотя бы одного удовлетворённого вздоха. Все за Одного, хоть и негласно, был крайне богатым человеком. Греховно богатым. Настолько, что какой миллион не пересчитай, а любая купюра окажется «вымазана в крови». Он привык к иным масштабам, к иным уровням комфорта, где каждый предмет интерьера был воплощением эксклюзивности, подлинным антиквариатом или редким экземпляром. Парадоксально, ведь именно так он любил насмехаться над историей. Этот же номер казался ему безликим, стандартным, словно сошедшим с глянцевой страницы каталога, где цена превалирует над душой. Здесь не было той ауры, того особого ощущения, которое он находил в своих собственных резиденциях, каждая из которых была не просто домом, а настоящим произведением искусства, наполненным ароматами прошлого. И всё же, современный минимализм не его стиль. Даже костюмы. Все за Одного приобретает исключительно качественные, классические и, что, разумеется, баснословно дорогие. Зачастую их шьют на заказ. Этот скупой, лишённый истинного изящества номер, казался ему насмешкой. Где же тот роскошный бархат, который он так любил? Где антикварные мелочи, несущие отпечаток времени? Где, чёрт возьми, тот запах дорогого дерева и кожи, который успокаивал его даже в самые бурные моменты? Всё казалось чужим, холодным, абсолютно не отражающим его сущности, его видения мира. Словно натянутая перчатка, которую носят, чтобы спрятать неухоженные ногти, этот номер пытался прикрыть истинное положение дел. Подёрнутые мутной пеленой, глаза то без интереса разглядывали сверкающий в ночных огнях город внизу, то с таким же равнодушием скользили по знакомым чертам в отражении стекла. Бесстрастное выражение нарушали лишь глубокие тени и слегка взъерошенные волосы. — Господи~ин! — голос одной из проституток, которых он снял на эту ночь, то и дело срывался, стоило её коллеге задеть нужное местечко, — Г-господин, пожалуйста! Все за Одного едва заметно повернул голову в сторону разворачивающейся оргии. Девушки вновь меняли позы, изредка бросая голодные, томные взгляды в его сторону и на безупречно выглаженные брюки в районе паха. Похоже, его бесстрастие задевало чужое эго… Иначе, как объяснить всё более изощрённые приёмы и усиливающиеся стоны? Они уже не знали, как извернуться, где дотронуться, как себя облизать. Тем не менее… Скучно. Его взгляд, лишённый всякого выражения, задержался на том, как одна из девушек, подчиняясь невидимому знаку, ловко вписалась в сплетение других тел. Звуки, доносившиеся из этой части комнаты, были приглушены, словно сама обстановка стремилась скрыть даже намек на подобное действо. Все за Одного привык к тому, что любой акт, будь то деловой или плотский, проходил в обстановке безупречной организованности. Здесь же царил хаос, хоть и прикрытый шёлком и дорогими винами. Он поднял бокал, содержащий жидкость цвета янтаря, и сделал глоток. Привычная горечь алкоголя не приносила утешения, лишь подчёркивала пустоту момента. В его мире всё имело свою цену, свою значимость. Даже такие моменты, призванные отвлечь от суеты, должны были быть исполнены с мастерством, с определенным артистизмом. Здесь же он видел лишь дешёвое представление, лишённое всякого подлинного чувства. Пальцы его барабанили по гладкой поверхности стола. Это был нервный тик, выдававший его внутреннее нетерпение. Город за окном, сверкавший миллионом огней, напоминал ему карту его владений, необъятную и непокорённую. И каждый из этих огней, казалось, тянулся к нему, как планктон к свету. Он был центром этой вселенной, и любое место, которое он выбирал, должно было отражать его величие. Сейчас же всё было иначе. Этот номер, эта ночь, эти женщины — всё казалось дешевой подделкой, недостойной его внимания. Он ощущал себя актером, вынужденным играть роль в спектакле, сценарий которого был написан кем-то другим, причём очень плохим сценаристом. Его взгляд вновь метнулся к кровати, где одна из женщин, издав громкий вскрик, опустилась на лицо другой. Её тёмно-зелёные волосы, разметавшиеся по лицу, прилипли от пота, который мелкими капельками стекал в ложбинку между наливными грудями. Пока первая, захлёбываясь спёртым воздухом, не могла насытиться, вторая продолжала, тихо постанывая от стимуляции низа, вылизывать её истекающую влагой плоть. Третья же, обтирая свою промежность о половые губы той, ласкала языком грудь подруги, не забывая при этом уделять внимание собственным соскам. Снова стоны, снова хаос из сплетённых тел, и снова терпкий вкус алкоголя на кончике языка. Надоело. Будь на его месте любой другой мужчина, то тот не стал бы терять времени даром. А Все за Одного, сам же и устроивший этот спектакль для одного зрителя в зале, прямо сейчас безбожно терял драгоценные часы. Часы, которые он мог бы посвятить... Ладно. Это с самого начала была скверная затея. Когда окончательно осушил бутылку, он встал, проходя мимо разыгравшейся сцены, словно не замечая. Каждый шаг отдавался эхом в тишине его внутреннего мира и заглушался в стенах безликого номера люксового отеля. — Продолжайте, дамы. — ровный голос разрезал воздух, за прошедшие пару часов пропитавшийся запахом секса. Несколько пар удивлённых зелёных глаз напряжённо проследили за тем, как закрывается дверь. Они провалили задание, но это не их вина, так? Просто внешняя схожесть оказалась недостаточным стимулом для него. В конце концов, ни одна из них не достойна быть в хоть какой-то степени сравнима с... ней.

_________________________

Ночной воздух, несмотря на приближение лета, хранил прохладу, окутывая землю тонкой вуалью. Зен шёл, подобно ледоколу, разрезающему неподвижную гладь морской воды. Редкие прохожие, словно испуганные тени, замирали, уступая ему дорогу, и провожали взглядами, полными негодования. Он словно бы плыл сквозь пространство, оставляя за собой лёгкий шлейф смутного беспокойства для тех, кто осмеливался оказаться на его пути. Если бы эти насекомые знали, с кем им довелось столкнуться… Но сегодня мужчина не был в расположении духа. Ни причуды, ни очередные пешки не могли его затронуть. И всё же, пальцы его, как назло, едва заметно подрагивали. Не от холода — но от предвкушения долгожданной, неизбежной встречи. — Инко… Едва, почти бесшумно произнесённое имя повисло в воздухе. Оно звучало не как провозглашение, но как тихий, неумолимый приговор, брошенный во тьму. Зен остановился, вдыхая полной грудью запахи ночной столицы, смешанные с тонким ароматом влажной земли. Его взгляд, острый, как осколок льда, пронзал полумрак, выискивая ту единственную, что являлась целью его стремительного, почти хищного продвижения. В этом городе, где каждый звук, каждый отблеск света таил в себе удовольствие или угрозу, встреча с Инко была не просто рядовым событием. Это был ключевой момент, точка, в которой переплетались нити множества судеб, включая его собственную. Он чувствовал это всеми фибрами своей гнилой души, каждым напряженным мускулом. Беспокойство, которое он посеял в сердцах случайных свидетелей, было лишь отголоском того внутреннего напряжения, что сотрясало его самого. Да, сегодня его разум был затуманен не гневом и не жаждой мести. Это было нечто более глубокое, более древнее. Возбуждение, похожее на предчувствие грозы, когда воздух густеет, а небо заволакивают свинцовые тучи, предвещая грандиозное, но неизбежное зрелище. Каждая клетка его существа была готова к этой схватке, к этому танцу, который обещал разрушение и, возможно, очищение. Его пальцы, прежде трепетавшие нервным тремором, обрели стальную, непоколебимую хватку. Ещё миг, ещё короткий отрезок пути — всего один квартал, и он будет у цели. Эта мысль, как живительный глоток, успокаивала, проясняла сознание. Совсем скоро начнется привычный ритуал: он будет следить, как она, тихо напевая простую мелодию, отворяет дверь своей одинокой квартирки. И он, словно призрак, незаметно проводит её, чтобы затем, из глубин тени, наблюдать за каждым её действием: как она расставляет на столе ингредиенты, как колдует над поздним ужином под аккомпанемент радио. Как затем усядется, и, не отрываясь от еды, с головой погрузится в тягучие строфы очередного медицинского фолианта. А он будет впитывать каждый нюанс: каждое движение её руки, каждый кусочек, бесследно исчезающий в её устах, каждый жадный, почти болезненный взгляд, брошенный на эти чертовы книги… Он знает её маршрут наизусть, каждый переулок, каждое освещенное окно, каждый тихий двор. Это стало его ритуалом, его неотъемлемой частью существования. Она не осведомлена о том, что он имеет возможность проникать в её уютную скромную квартирку. Не взламывая замки, не оставляя следов, он находится там, где она чувствует себя в безопасности. Он может наблюдать за ней, пока она спит, читает или просто отдыхает после долгого дня. Этот доступ, полученный каким-то неведомым ей способом, даёт ему уникальное, почти доскональное знание о жизни той, что всякий раз скрашивает его существование. Он видит её в моменты уязвимости, когда маски повседневности спадают, обнажая истинную сущность. Более того, ей неизвестно, что он всегда в курсе её местонахождения. Будь то шумный торговый центр, тихий парк или встреча с друзьями, он знает, где она. Не как навязчивый преследователь, а как вездесущий наблюдатель, чьё присутствие ощущается лишь в едва уловимом, но постоянном чувстве, что за ней следят. Мир для неё — это свобода и неизвестность, но для него — это открытая книга, где каждая страница прочитана и каждая глава известна. Сегодняшняя ночь обещала быть такой же. Ещё одна ночь, проведённая в тени, в роли невидимого стража. Он уже множество раз видел, как она поднимается по ступеням, как тихо защёлкивается дверь. Он знал, что она будет бодрствовать до рассвета, склонившись над анатомией или фармакологией, её лоб будет изборожден складками сосредоточенности. Он знал, что её существование — это симфония одиночества, прерываемая лишь шелестом страниц и приглушённым голосом радио. Эта рутина, казавшаяся ему столь предсказуемой, была источником странного, извращённого утешения. Но сегодня всё было иначе. Сегодня в воздухе витало предчувствие перемен. И дело было не столько в том, что ему стало мало только смотреть — однажды это всё равно бы случилось, — Зен никогда не был удовлетворён тем, что имел. Всегда хочется больше, насыщенней, ярче… Он стоял на углу, там, где обычно сгущалась непроглядная тьма, и чувствовал, как привычный ритм ускользает из-под контроля. Вместо знакомого силуэта, склонившегося над книгой, он увидел её, выходящую из дверей клуба. Ох, нет-нет, Зен был бы даже рад, если бы она сменила обстановку с бесконечной зубрёжки у себя дома на какое-нибудь цивильное местечко. Коим ночной клуб, пусть и в неплохом районе, уж точно не являлся. Однако его совершенно не устраивает её нынешний вид и… наличие рядом какого-то юнца. Тонкий аромат парфюма, смешивающийся с резким запахом алкоголя, уколами конкуренции вонзился в ноздри, вызывая нечто, похожее на удушье. Это было не просто раздражение, а что-то более глубокое, тревожное. Он привык видеть её в скромных, но элегантных нарядах, соответствующих её образу тихого, но умного студента. Сегодня же она предстала в облегающем чёрном платье, которое подсвечивалось неоновым светом вывески клуба, обнажая больше, чем он привык. Её растрепанные волосы, обычно собранные в аккуратный пучок, обрамляли лицо, покрытое ярким макияжем, который казался чужим и неуместным. Ещё более неуместна была чужая рука, сжимающая её хрупкое предплечье. Это было непредсказуемо. Это нарушало порядок. Его упорядоченный мир, построенный на наблюдении и контроле, трещал по швам. Зен привык к тишине её квартиры, к шелесту страниц, к мерному дыханию спящей. Но этот шум, эта музыка, этот смех — они были чуждыми, агрессивными. Они вторгались в его личное пространство, незваные гости, разрушающие тщательно выстроенную иллюзию интимности. Он почувствовал, как в нём просыпается что-то первобытное, нечто, что он привык держать под жестким контролем. Гнев? Холодное, расчетливое раздражение? Нет, это было что-то более резкое, более опасное. Это было чувство, что его обманули, что его лишили чего-то, что он считал своим по праву. Её привычный маршрут, его тщательно изученный мир — всё это было теперь искажено, осквернено присутствием другого. Зен напрягся, готовый к действию, но не зная, к какому. Её взгляд, мимолетно скользнувший по его стороне улицы, задержался чуть дольше, чем обычно. В нём не было узнавания, лишь лёгкое замешательство, как будто она видела тень, мелькнувшую на периферии зрения. Но этого замешательства было достаточно, чтобы его сердце забилось с неудержимой силой. Какое… до боли знакомое чувство… И снова эти глаза цвета молодой листвы. И вновь у него хотят украсть нечто настолько драгоценное, что тело само собой двинулось вслед уходящему с его вещью вору.

_________________________

Инко не покидало тревожное чувство. Где бы она ни находилась, чем бы ни занималась, кто бы её ни окружал… не отпускало ощущение чужого взгляда. Оно затаилось в тени каждого угла, в мерцании уличных фонарей, в шелесте листвы за окном её крошечной квартиры на окраине Токио. Даже во сне, в объятиях смятых простыней, она ощущала его — холодный, пронизывающий взгляд, который оценивал её с головы до пят. Утром, спеша на учёбу в переполненном метро, Инко невольно ускоряла шаг. Толпа сливалась в серую массу: офисные клерки с наушниками, другие студенты с рюкзаками, старушки с авоськами. Но среди них всегда мелькал кто-то — фигура, силуэт у края платформы, — и сердце колотилось чаще. Она не оглядывалась. Она знала, нутром чувствовала — если обернётся, то никого не увидит и лишь разоблачит саму себя. В университете, среди гула оживленных коридоров и запаха старых книг, тревога лишь усиливалась. Лекции казались бесконечными, а лица преподавателей — расплывчатыми масками. Инко жадно впитывала знания, надеясь, что погружение в учёбу заглушит нарастающий страх, но зря. Чужой взгляд был вездесущ. Он таился в непроницаемых окнах аудиторий, в молчаливом присутствии незнакомцев, сидящих через два ряда, в тенях, что удлинялись на полу, когда солнце начинало клониться к закату. После занятий, когда город погружался в вечерние сумерки, Инко старалась идти самыми оживлёнными улицами. Она цеплялась за иллюзию безопасности, что давала ей соприкосновение с тысячами других жизней. Но даже здесь, среди смеха и гомона, чужой взгляд находил её. Он проникал сквозь шум, словно тонкий, острый луч. По возвращении в свою квартиру, Инко запирала дверь на все замки. Она включала музыку, свет, чтобы отогнать мрак, но тень чужого взгляда становилась ещё плотнее. Она проводила часы, пролистывая одну книгу за другой, погружаясь в мир медицины, в попытках найти хоть какое-то утешение, но пустота в её душе была заполнена лишь этим бесконечным, необъяснимым ощущением наблюдения. Она начала избегать зеркал. Каждый раз, проходя мимо, она чувствовала, что отражение смотрит на неё не только из стекла, но и изнутри. Этот взгляд не был враждебным, он скорее был… любопытным. Настойчивым. Он словно пытался проникнуть в самые сокровенные уголки её разума, в её душу. Ночью, когда город затихал, Инко лежала, прислушиваясь к каждому шороху. Она знала, что сон не принесёт покоя. Где-то там, в темноте, или, быть может, прямо за стеной, тот, кто следил за ней, продолжал своё молчаливое, невидимое бдение. И это знание было самым мучительным из всех. Иногда ей чудилось, будто она мельком видит его — тёмный, всепоглощающий силуэт. Как сейчас. Там, за углом потрёпанного временем здания. — Эй, куколка, всё окей? — слегка пьяный голос заставил Инко отвернуться от черноты и взглянуть на своего навязчивого спутника, который, подумав, будто вернул её внимание, продолжил болтать ни о чём. Вернее, о чём-то, что девушка пропускала мимо ушей. Она уже и не знала, была ли идея пойти на устроенный девчонками своеобразный праздник в честь успешной сдачи экзамена у их строгого профессора хорошей или плохой. Однако, если выбирать между вечно бдящим сталкером и совершенно незнакомым молодым человеком из клуба… Инко выбрала бы остаться дома и никуда не идти. Да, ей не спрятаться от взгляда, заставляющего волосы на затылке вставать дыбом, а мурашки бегать целыми табунами, но она хотя бы не попала в ситуацию, когда сошлись и тот, и другой варианты. Подружки похоже даже и не заметили её ухода с каким-то непонятным типом, от которого одно только «куколка» или «девчуля» звучало не менее отвратно, чем если бы он назвал её шлюхой. Хотя в этом платье и с таким макияжем она себя таковой и ощущала — подружки расстарались… Теперь её преследовало не только чувство, что за ней следят. Теперь к этому добавилось ощущение собственной уязвимости, какой она не испытывала никогда прежде. Молодой человек, с которым она оказалась теперь, казался омерзительным, но его присутствие, как ни парадоксально, ненадолго приглушало глубинный страх. Инко осознавала, что попала в ловушку: спасаясь от одного страха, она наталкивалась на другой, не менее отвратительный. Она молчала, лишь кивая невпопад. Её мысли вихрем проносились в голове, пытаясь нащупать выход из этой нелепой, но опасной ситуации. Каждый его жест, каждое неловкое касание руки вызывали волну отвращения. Она чувствовала себя грязной, словно его пьяное дыхание оставляло на ней несмываемый след. — Ну вот мы почти, — ик! — и на месте… Скоро придём, малая. — голос его стал на порядок громче, а в тоне явственно чувствовалось странное… предвкушение, от которого у девушки на секунду внутри всё похолодело, замерло от осознания. А куда она вообще идёт? Глаза Инко расширились, пробегая по незнакомому, затемнённому переулку. Высокие, обшарпанные стены домов смыкались над головой, создавая ощущение гнетущей замкнутости. Запах ночной сырости и мусора проникал в легкие, вызывая спазм. Она не помнила, как они сюда завернули, в этом лабиринте темных улочек, ведущих прочь от хоть какого-то подобия цивилизации. Сердце её, до этого колотящееся в неудержимом ритме страха, теперь застыло в ледяном оцепенении. Инко замерла вместе с ним. — Ты чего? — переспросил парень, подозрительно склонив голову, — Я для кого ща говорил? Хотя… — он осекся, словно пытаясь подобрать нужные слова, но в его глазах мелькнуло что-то хищное, что девушка раньше не замечала за внешней неуклюжестью. В этой его неуверенности, казалось, таилось что-то куда более зловещее, чем откровенная угроза, — Уже поди нафантазир-ик!-зировала себе всякого, а? Это будет твой первый раз, да? Ты же, тихоня, в клубах раньше не была… сама так сказала… — и лучше бы вообще никогда там не появлялась! — Не бойся… я буду очень нежным, тебе понравится! Паника подступила к горлу, когда он прошёлся сальным касанием вдоль бедра, пьяно качнувшись в её сторону. Здесь, в этом забытом Богом месте, вне поля зрения, вне возможной помощи, она оказалась совершенно беззащитна. Чужой взгляд, преследовавший её так долго, казался теперь далеким и почти неважным. Главная угроза была здесь, рядом. Мерзкое, пьяное дыхание обжигало щёку, когда он склонился ближе. — П-простите, я… я, кажется, ошиблась. Мне уже пора домой. — вымолвила Инко, стараясь, чтобы её голос звучал как можно спокойнее, но он дрогнул. Она попыталась вырваться, сделать шаг назад, но его рука неожиданно крепко сжала её запястье, — М-мне правда пора! — Куда же ты? Мы же только начали… — промурлыкал он, и в его голосе появились нотки жестокого веселья, которые заставили инстинкты Инко кричать об опасности. Она зашипела, выкручивая руку, но его хватка была сильнее. Острая боль пронзила запястье, и Инко инстинктивно попыталась освободиться, даже не думая о возможных последствиях. Парень, имени которого она, — дура эдакая! — даже не знала, тут же вывернул тонкую конечность, а вместе с ней и саму девушку. Она громко вскрикнула, когда почувствовала саднящую боль от резкого удара — её буквально вжали в грязную кирпичную стену. Мужчина, прижал её спиной к себе, будто безвольную куклу. Его тело напряглось, точно перед прыжком. Взгляд, ещё секунду назад полный пьяной пошлости, теперь горел холодным, хищным огнём. Инко задыхалась, чувствуя, как её крошечное тело трепещет от страха, как щека болезненно царапается о старую облезлую штукатурку, как собственные ногти впиваются в ладони до красных полумесяцев, как заломанные руки сводит от наливающихся синяков… и ничего не могла сделать. — Эй! — прошипел он, чувствуя, что девушка пытается отстраниться, слиться со стеной, лишь бы не соприкасаться с ним, — Хах, любишь пожёстче? — её тело сковал холодный ужас, — А на вид такая стестняшка… нравиться строить из себя недотрогу, когда сама тут кайфуешь? Его пьяное дыхание обожгло ухо. Инко закрыла глаза, чувствуя, как мир сужается до этого грязного переулка, до этого отвратительного запаха, до этого мужчины, который сейчас стоял позади и своей сальной рукой сжимал её ягодицы, талию, грудь… Её тело, полностью подчиненное страху, не могло сопротивляться — оно выдавало лишь жалкие трепыхания, ещё более заводившие насильника. Она чувствовала, как его рука скользит по спине, оставляя за собой след извращенного наслаждения. Инко была готова кричать, молить о помощи, но из горла вырывался лишь слабый скулёж и всхлипы. Она закрыла глаза, заполненные невыплаканными слезами, пытаясь уйти в себя, туда, где ещё существовал мир, не тронутый этим отвратительным присутствием. Ну почему именно в такие моменты вспоминаешь слова родителей? «Будь осторожна, доченька», «Мир бывает жесток», «Не верь каждому слову». Она всегда считала себя достаточно умной, достаточно внимательной, чтобы избежать подобных ситуаций. Но сейчас, прижатая к холодной, грязной стене, она чувствовала себя глупой, наивной, жертвой собственной неосторожности. Осознание того, что она сама загнала себя в эту западню, было невыносимо. Где были подруги? Почему она вообще пошла с этим пьяным мужчиной? Тревожное чувство, преследовавшее её так долго, теперь трансформировалось в ледяной страх, парализующий тело и разум. Его руки стали наглее, скользили по её телу с отвратительной уверенностью. Каждый жест приносил новую волну тошноты. Он шептал ей на ухо гадости, от которых кровь стыла в жилах, и ей казалось, что они въедаются в кожу, оставляя невидимые, но отвратительные следы. Кислотный ком подкатил к горлу, когда мужская нога резко вклинилась между женских бёдер. У неё не было сил сопротивляться и тело выдавало только жалкое, беспомощное дрожание. Слёзы текли по её щекам, размазывая вульгарный макияж. Это были слёзы не столько боли, сколько унижения и бессилия. Отвращение смешивалось с горьким сожалением о том, чего она не сделала, о том, где и когда свернула не туда. Внезапно, его хватка ослабла. С запозданием пришло ощущение холода, — не из-за задранного тонкого платья, — её просто… отпустили… Ноги подкосились. Инко медленно сползла вниз по стене. Сердце колотилось где-то в горле, безумным ритмом отдавая в виски, а от пережитого ужаса всё тело пробирала крупная дрожь. Она нерешительно открыла глаза и из них градом полились солёные слёзы. Мир вокруг остался прежним: тот же переулок, те же обшарпанные стены зданий, тот же мусор, разбросанный по углам… В эту ночь всё находится на своих местах, всё так же, как было и в прошлую, а завтра здесь, возможно, снова едва не изнасилуют какую-нибудь очень глупую девушку. Инко заплакала с новой силой. Спасена... — Сегодня довольно холодно, Вы так не думаете? — голос над головой был низкий, рокочущий, но совсем не вызывающий отвращения, как у предыдущего. Это был голос человека, который не будет называть девушку "куколкой" и лезть той под юбку. Инко не ответила, да и не сразу поняла смысл вопроса своего спасителя. Она всё ещё не могла прийти в себя, с трудом дышала, чувствуя, как дрожь постепенно отпускает её тело. В шаге от неё стоял мужчина, из-за тёмной одежды сливающийся с чернотой этого проклятого места. Спустя несколько долгих минут она наконец подала голос. — Ч-что… простите? — прохрипела она, пытаясь встать, не выглядеть так ничтожно, но ноги совсем не держали. — Ох, ну что же Вы? Погода сейчас самая коварная. — сквозь слёзы Инко сумела рассмотреть на его сильном, но ни разу не грубом, лице тень улыбки, — От любого ветерка можно подхватить простуду, а Вы гуляете в таком лёгком платьице. — в его глазах не было ни похоти, ни злобы, — Не смотрели прогноз погоды? — только ожидание ответа и некоторая доля… любопытства? Девушка только сейчас заметила, что её платье было порвано, на коже ощущались синяки, но главным было чувство непередаваемого облегчения. Присутствие нового мужчины, несмотря на его резкое появление, не вызывало тревоги. В конце концов именно благодаря ему того парня больше не было рядом. Его голос был спокойным, а слова — совершенно обыденными. Он мог пройти мимо, но не сделал этого. Он всё ещё возвышался над ней, но тон его не имел ни капли насмешки, пусть она и выглядит так жалко. — Я… я просто… — голос Инко прервался, она не могла подобрать слов, чтобы описать произошедшее, и, видимо, не видела нужды. Её травма была слишком внезапной, чтобы делиться ею в таком состоянии. Она лишь с благодарностью смотрела на незнакомца, который, казалось, понял её без слов. Мужчина тихо присел на одно колено и молча протянул ей руку. Его молочные глаза смотрели точно в её, но это не вызывало чувства тревоги или страха. Только на мгновенье Инко почувствовала в этом взгляде что-то крамольно знакомое, прежде чем, робко вложить свою ладонь в чужую. И вновь стоило вспомнить слова отца: «Учись разбираться в людях». И вновь она не послушалась. И вновь необратимое решение, которое будет иметь последствия.