Сквозь призму лжи

Чем роднее гроб, тем тяжелее его нести. Тэхён смотрел на мешок, скрывающий безжизненное тело, и сквозь пелену слёз, застывших в глазах, уже не видел ничего. Мир сузился до этого тёмного, бесформенного пакета на каталке скорой, и родного тела в нём, в котором ещё несколько часов назад билось сердце его матери. Слёз не было, осталась лишь ледяная, оглушающая пустота. Чон, словно тень, отправился следом за машиной скорой, не решаясь давить на мальчишку, который, стиснув зубы, попросил остаться рядом с ней. В больнице слова полицейских и судмедэкспертов бились о его сознание, как мёртвые мухи о стекло. Он отвечал, но голос казался чужим, далёким, а взгляд был пустым, лишённым всякого отблеска жизни, будто внутри всё выгорело дотла. Чон стоял рядом, его присутствие было тихим якорем в шторме, он пытался подать знак, что сейчас можно сломаться, можно дать волю слабости, но Тэхён держался, цепляясь за последние крохи самообладания. И только когда двери автомобиля захлопнулись за ними, отрезая от мира чужих глаз, плотина рухнула. Всю дорогу домой он рыдал, задыхаясь от боли, его тело сотрясали конвульсивные спазмы. Тэхен шептал сквозь слёзы, что должен был приехать раньше, что это он виноват, это мальчишка сам упустил драгоценные минуты, не уберёг, не досмотрел. Чон, сжимая руль побелевшими пальцами, останавливался на обочине, чтобы заключить хрупкое тело в свои объятия, и хотя бы на пару секунд успокоить разбушевавшуюся истерику, пока его собственный костюм пропитывался чужими слезами. Добравшись до дома, Тэхён заперся в своей комнате, где рыдания вновь захлестнули мальчишку. Чонгук сидел рядом, его рука мягко гладила по спине, пока горе не выжало из мальчишки все силы, и он не провалился в тяжкий, измученный сон. Чон воспользовался этой короткой передышкой, чтобы поехать на работу. Ему нужно было забрать важные документы и решить неотложные дела, пока Тэхён был без сознания от горя. Он строго наказал прислуге звонить ему, как только мальчишка очнется. Тэхён спал, но этот сон не приносил покоя. Кошмар, обжигающий и реальный, вновь настиг его. Он снова ступал в тот проклятый дом, снова искал маму, а потом видел её – в ванной, утопающей в багровой, густой крови. И вот мальчишка проснулся от собственного крика, сердце дико колотилось в груди. Солнце уже давно село, а на его месте повисла луна, освещая собой ночные дороги и переулки. Дрожащими руками парень схватил телефон – на экране мигали десятки пропущенных от Чимина. Он судорожно открыл сообщение: «мне очень жаль». Для него это были холодные, мёртвые слова, после которых телефон бездушно отключился. На часах было уже почти девять вечера. Мальчишка, словно призрак, вышел из комнаты и спустился вниз. С кухни доносились звуки приготовления еды, прислуга готовила ужин, стараясь создать видимость нормальной жизни. — Чонгука нет? — голос Тэхёна был осипшим и чужим. — Он задерживается на работе, — ответила один из слуг, не поднимая глаз. Тэхён достал телефон из кармана, включил его и дрожащими пальцами набрал знакомый номер. — Тэхён, что случилось? — встревоженный голос Чонгука мгновенно прорезал фон из голосов коллег. Мужчина, кажется, был очень рад наконец услышать что-то кроме рыданий. — Ты когда приедешь? — тихо спросил Тэхён, в его голосе слышалась отчаянная мольба. — А что, соскучился? — Чонгук попытался усмехнуться, но это прозвучало натянуто. — Через час буду. — Можешь... — Тэхён запнулся, слова застряли в горле. Сказать правду – значит признать, что сейчас он всё-таки очень слаб и нуждается в чужой помощи. Хотя его звонок уже был значением этого. — Да, что ты хочешь? — тон Чонгука стал мягче, он почувствовал хрупкость момента. — Я хочу мороженое, — выдохнул Тэхён, его голос был едва слышен, будто он просил что-то абсолютно невозможное, сокровенное. — Я привезу, — не задумываясь, ответил Чонгук. — Какое хочешь? — Шоколадное и ванильное, и... Клубничное. — Перечисляя вкусы, он словно цеплялся за последние ниточки нормальной, детской жизни. — Всё привезу, какое угодно, — в голосе Чонгука проскользнула нежная улыбка. — Подождёшь мороженое или ляжешь спать? — Подожду. Только не задерживайся, ладно? — в его словах прозвучала такая искренняя, детская надежда, что сердце Чонгука сжалось. — Обязательно, — пообещал Чонгук. — Буду знать, что ты ждёшь. Тэхён сбросил звонок, чувствуя, как часть тревоги отступила. Он подошёл к столу и сел, бессмысленно ковыряясь вилкой в тарелке с ужином. Мальчишка ждал. Каждая секунда тянулась бесконечно, пока дверь наконец не открылась, и на пороге не появился Чонгук. В его руках был огромный пакет, доверху набитый всевозможным мороженым. Глаза Тэхёна расширились от удивления, он ахнул и, словно невесомая птица, подлетел к мужчине, крепко обнимая его. — Не стоило так много покупать, — восторженно воскликнул Тэхён, но в его голосе звучала неподдельная радость. — Но спасибо тебе огромное! — Мне нравится, когда ты улыбаешься, — тихо произнес Чонгук, его взгляд скользнул по нетронутой еде. — Раз ужин тебе не понравился, налетай скорее на мороженое, пока не растаяло, — Чонгук мягко подтолкнул его к столу. Тэхён радостно забрал пакет, отложил себе пару любимых стаканчиков, а остальное в спешке сунул в морозилку. Чонгук с нежной улыбкой наблюдал за этой картиной, снимая своё пальто. У его ног ласково крутился котёнок, приветственно мяукая. Всё это создавало такую тёплую, почти семейную атмосферу, о которой Чонгук так давно мечтал. — Как же приятно видеть тебя счастливым, — произнес мужчина, садясь за стол. Перед ним тут же поставили тарелку с его ужином. — Мне очень нравится мороженое, — Тэхён глубоко вдохнул аромат шоколада. — Когда мне очень плохо, я всегда его ем. — Обязательно запомню, — ответил Чонгук, его глаза излучали заботу. Тэхён раскрыл упаковку, достал прохладный десерт, но внезапно, словно ледяной душ, его накрыла мысль о предстоящих похоронах. Радость мгновенно испарилась, слёзы вновь подступили к глазам. Он отложил мороженое и закрыл лицо руками, чувствуя, как мир вокруг рушится. — Что такое? Что случилось? — Чонгук тут же встал, подошёл к нему, осторожно коснулся головы и прислонил к своему торсу. — Надо организовывать похороны. Я... Мне страшно, Чонгук, — его голос дрожал, а тело едва заметно содрогалось. Он не понаслышке знал, каково это — видеть свою собственную мать в гробу. Знал, насколько это пронзительно больно и страшно, насколько не хочется в этот момент верить в реальность. — Поначалу будет очень больно, да, — мягко произнёс Чонгук, поглаживая его по волосам. — Но это пройдёт, Тэхён. Обязательно станет легче. — Как сказать об этом сестре и папе? А как бабушке с дедушкой говорить? — Тэхён поднял заплаканные глаза, в них читался невыносимый страх перед предстоящим. — Я всё решу, — твёрдо сказал Чонгук. — Не об этом сейчас тебе нужно переживать. — Ты слишком много на себя берёшь. Я не должен на тебя столько взваливать, — Тэхён попытался отстраниться, чувствуя вину. — На что я тебе тогда? — Чонгук вновь крепко обнял его. — В те моменты, когда ты слаб и не можешь решить сам, я сделаю это за тебя. Просто позволь мне быть рядом. Чонгук, словно зачарованный, прикоснулся к подбородку Тэхёна, мягко поднимая его лицо. Его взгляд утонул в этих печальных, словно разбушевавшееся море, голубых глазах, скользнул по молочно-белой коже, по нежным прядям, упавшим на лоб, и по ушкам, что едва заметно дрогнули. Но вдруг его взор упал на полные, припухшие губы, которые совсем недавно горели под его поцелуем, и мужчина резко оборвал нить нежности. Воспоминание той ночи, когда Тэхён позволил ему завладеть собой, проникнуть в самые потаённые уголки души, нахлынуло с новой силой. Чонгук тонул в нём, не желая возвращаться. Тогда Тэхён был открыт, почти беззащитен. Но что теперь сделает с ним смерть матери? Сломает ли его окончательно, заставит ли замкнуться в себе, возвести вокруг себя новые, ещё более неприступные стены? Чон не мог этого допустить. Не позволит. Он найдет ключи к этой душе, если понадобится – отберёт их у этого мальчишки силой, но сделает всё, чтобы Ким оставался таким же открытым, чтобы по‑прежнему желал его, нуждался в нём. Это желание не должно погаснуть. Ни за что. Мужчина сделает всё, любыми возможными способами, чтобы Тэхён нуждался в нём так, как не нуждался ни в ком другом. — Я тебя не оставлю, — прошептал Чонгук, и в его голосе прозвучало что-то первобытное, собственническое. — Куда бы ты ни убежал, я тебя найду, потому что ты мой, и ничей больше. Запомни это. — Он видел, как взгляд Тэхёна, только что помутневший от горя, стремительно меняется, становясь серьёзным, почти отчуждённым. Будто эти слова ранили, были неприятны, чужды. — Если понадобится — из-под земли достану. Но в самые худшие моменты жизни я буду рядом. Всегда. Мальчишка резко оттолкнул от себя мужчину, словно обжёгся. Отвернув голову к мороженому, он начал жадно, почти безумно есть, словно пытаясь заткнуть рот, поскорее разделаться с едой и сбежать, скрыться в своей комнате. Меньше всего на свете ему хотелось сейчас вновь вспоминать, кто стоит перед ним, и ту ночь, когда он, обезумев от внезапно хлынувших чувств, потерял контроль и позволил себя поцеловать. Мальчишка не хотел жалеть об этом, он хотел запомнить это как нечто прекрасное, а не как позорную ошибку молодости. Сглотнув последний кусок, Тэхён выдавил из себя горькую, неестественную улыбку. — Я пойду в комнату, — поспешно проговорил он, прежде чем сбежать. — Доброй ночи. Он бросился к себе, ворвался в комнату, и дверь за ним глухо щёлкнула, закрываясь на замок. Тэхён сполз на пол, прижимая колени к груди. Ему хотелось кричать, выпустить наружу весь этот удушающий ужас, но мальчишка вынужденно закрыл рот рукой, чувствуя, как горячие, горькие слёзы текут по щекам, падают на одежду, пропитываясь этой пожирающей, безжалостной болью. И вдруг ясно понял. Он доверился, ослабил бдительность, совсем забыл, что находится в капкане хищника, который охотился на него долгие, мучительные годы. Тэхён яростно надеялся, что Чон изменился, что проникся к нему настоящими чувствами, но на самом деле мужчина просто радовался, что наконец-то поймал свою долгожданную, такую желанную зверушку. Ничего не поменялось, только Ким успел надеть розовые очки, которые сейчас разбились, как и положено, стёклами внутрь. И вправду, Чонгук был рядом в самые худшие моменты его жизни. Он спасал его. Но Тэхён вдруг осознал с обжигающей ясностью: все эти худшие моменты, вся эта боль, спасение от которой он так жадно принимал, были как раз из-за него самого, из-за Чонгука. Внезапно в дверь тихо постучали. Тэхён спешно вытер слёзы, шмыгнул носом и хрипло сказал: «Войдите». Дверь открылась, и Чонгук вошёл внутрь, медленно закрывая её за собой. Он прислонился спиной к двери, его взгляд был наполнен непривычной нежностью и лаской, столь несовместимой с только что сказанными словами. — Зачем ты пришёл? — голос Тэхёна дрогнул. — Не знаю, — ответил Чонгук, его слова звучали как исповедь. — Я просто хочу побыть с тобой. Я соскучился. Эти простые, искренние слова заставили мальчишку расплыться в улыбке, а затем он тихо, почти невесомо рассмеялся, снова шмыгая носом. — Так я могу посидеть с тобой немного? — мягко спросил Чонгук. — Хорошо, садись, — Тэхён похлопал по месту рядом с собой на кровати. Мужчина сел, кровать под его весом слегка прогнулась. Чонгук повернулся к нему, его глаза без стеснения изучали каждую черточку лица Тэхёна. — Что ты смотришь? — смущённо спросил Тэхён. — Протяни сюда свои ноги, — Чонгук хлопнул ладонью по своим бёдрам. — Зачем? — мальчишка нахмурился, в его взгляде читалось недоверие. — Просто сделай это, доверься мне. Он все же сдается и аккуратно, с неким страхом кладет свои ноги на чужие бедра. — Я тебе не враг, Тэхён, — голос Чонгука был обволакивающим, но в нём сквозила скрытая сталь. Он наклонился ближе, его глаза сверлили Тэхёна. — Да? А мне кажется, наоборот, — ответил мальчишка, в его словах прозвучала неприкрытая горечь. — Я пытаюсь бороться с твоим характером, — его пальцы осторожно коснулись икр Тэхёна, массируя, надавливая на чувствительные точки, вызывая по телу стаю мурашек. — Мне тоже не нравится, как ты себя ведёшь. Иногда я могу срываться, потому что я работаю, я устаю, пытаюсь быть к тебе мягче, а ты на контакт не идёшь. — Он заглянул в его глаза, пытаясь прочесть что-то, что Тэхён так тщательно скрывал. — Я хочу быть с тобой, Тэхён, понимаешь? Я не хочу, чтобы ты убегал, потому что тебе это незачем. — Ты делаешь всё для того, чтобы я убегал, — вырвалось у Тэхёна, его голос дрожал. — Я просто срываюсь из-за того, что мне тоже бывает тяжело, и я больше не знаю, как бороться с твоим характером, — прошептал Чонгук, и в его словах, казалось, была доля искренности, смешанной с отчаянием. — Может, лучше быть ласковым, и тогда я сам тебе откроюсь? — слова Тэхёна были полны едкой правды. — У меня не так много терпения, Тэхён, — Чонгук провёл рукой выше, к бедру, начиная массажировать его с нарастающей интенсивностью. Эти прикосновения были уверенными, властными. Чем ближе его рука приближалась к паху, тем чаще и шумнее становились выдохи Тэхёна. Он не отвечал, лишь неотрывно смотрел на чужую ладонь, прикусывая губы до боли, пытаясь сдержать рвущиеся наружу эмоции. Чонгук осторожно отодвинул одну ногу Тэхёна за спину и подался вперёд. В одно мгновение Тэхён оказался спиной на кровати, а мужчина навис над ним, словно тень. Сердца обоих бились в таком бешеном ритме, что казалось, вот-вот остановятся, грозясь разорваться в груди. — Могу ли я тебя поцеловать? — голос Чонгука был хриплым, низким, полным невысказанного желания. В ответ он получил лишь едва заметный, хрупкий кивок. Чонгук накрыл его губы своими, опираясь одной рукой возле головы Тэхёна, чтобы не обрушиться всем весом. Мальчишка, словно в забытьи, коснулся ладонью его щеки, но вдруг, словно прорвалась невидимая плотина, слёзы хлынули из глаз. Горе, только что приглушённое страхом и желанием, одолело с новой силой. Мужчина прервал поцелуй, его глаза, полные беспокойства, уставились на заплаканное лицо. Пальцы Чонгука нежно коснулись его щёк, вытирая горячие слёзы. — Прости, я всё испортил, — прошептал Тэхён, его голос дрожал, а слёзы текли ещё сильнее, неудержимым потоком. — Т-ш‑ш, малыш, всё в порядке, — Чонгук притянул его в объятия, переворачиваясь на бок, чтобы обнять всё его дрожащее тело. Тэхён уткнулся ему в грудь, ощущая, как сильная ладонь Чонгука ласково поглаживает его по волосам, пытаясь успокоить, убаюкать. — Я устал, Чонгук, — выдохнул он, силы явно покидали его. — Я боюсь. Будущего с тобой, жизни дальше... Я устал, я не хочу больше это чувствовать. Это слишком. — Всё будет хорошо, я тебе обещаю, малыш. Ты будешь счастлив, — прошептал Чонгук, прижимая его крепче. Со временем Тэхён успокоился, его дыхание выровнялось, и мужчина решил оставить его, чтобы мальчишка смог уснуть. Как только дверь за Чонгуком тихо закрылась, раздался звонок. Тэхён достал из кармана вибрирующий телефон. На экране высветилось уже такое родное имя — «Чимин». Он стёр рукавом кофты слёзы, шмыгнул носом и, не задумываясь, ответил. — Да? — Как ты сейчас? Всё нормально? — встревоженно спросил голос друга. — Да, я в порядке, — солгал Тэхён. — Что-то голос у тебя дрожит. — Нет, тебе кажется, всё нормально, — он демонстративно усмехнулся, тяжело выдыхая скопившееся напряжение. — Ты же знаешь, что передо мной не обязательно носить маску? — мягко напомнил Чимин. — Да. Спасибо тебе большое, — в этих словах была вся его благодарность. Вот он, единственный человек, который, несмотря ни на что, всегда был рядом, который никогда не отказывал в помощи, никогда не делал ему ничего плохого. Его якорь. — Чонгук ничего тебе не сделал? — в голосе Чимина проскользнуло подозрение, будто он почувствовал нечто неладное. — Нет. Он купил мне мороженое, и мы поговорили. — Ты всегда ел его горой, когда было плохо, — усмехнулся мальчишка, и эта лёгкая усмешка была наполнена глубоким пониманием. — Ты знаешь меня лучше всех, Чимин, — Тэхён поймал себя на мысли, что улыбается, и почувствовал, как в груди разливается тёплое и приятное чувство. — Конечно. Я же твой лучший друг, — после пары секунд молчания Чимин вновь заговорил. — Я рад, что ты хоть немного, но держишься. — Вроде того, — вяло ответил мальчишка, снова чувствуя, как по щекам неконтролируемо текут слёзы. — Я не знаю, Чимин. Мне всё ещё кажется, что это шутка, что она жива и просто уехала навестить отца и Ису, а потом вернётся, и всё будет как прежде. — Не представляю даже, что ты чувствуешь, — голос Чимина был полон искреннего сочувствия. — Я плачу постоянно. Я не могу даже думать о том, что совсем скоро мне придётся бросать землю на её могилу. — Со временем станет легче, — мягко сказал Чимин. — Рана на сердце затянется, и всё будет хорошо. И тут Тэхён вспомнил о сигаретах и зажигалке, которые забрал у мужчины. Он достал их из кармана и положил на кровать перед собой, с опаской глядя на тонкие белые палочки. Неужели это и есть решение всех его проблем? Каким образом оно должно помочь унять эту боль, что пожирала его изнутри? — Чего ты молчишь? — спросил Чимин, уловив его внезапную тишину. — Я завтра тебе позвоню, хорошо? Доброй ночи. Тэхён резко сбросил звонок. Чимин — его спасительный круг, но даже его поддержка не могла унять эту всепоглощающую боль. Решив больше не думать, не разрываться между горем и страхом, он схватил сигарету Чонгука, которая всё ещё лежала на кровати, и подошёл к окну. Открыв его настежь, он поджёг кончик и поднёс к губам. Горький дым обжёг лёгкие, заставив сморщиться и закашляться. — Как эту дурь вообще можно курить? — прохрипел он, но уже через мгновение почувствовал, как в голове закружилось, а душевная боль, мучившая его, отступила на задний план, превратившись в приглушённый фон. И вправду, помогает. Но надолго ли? Его сознание, уставшее от боли, погрузилось в воспоминания, наткнувшись на тот день, когда приехал дядя. Их разговор с Чонгуком отпечатался в памяти Тэхёна жгучим клеймом: «Я знаю о нём гораздо больше, чем ты думаешь.» «Одну уже научил.» «— Плохо ворошить прошлое, Сокджин.» «— Тэхён не знает, да?» Откуда они знакомы? У них явно есть какой-то общий, тщательно оберегаемый секрет, который никто не собирался ему раскрывать. Если спросить, ему вряд ли расскажут, Чонгук не из тех, кто с первого вопроса вывалит всю подноготную на стол. Кто был у Чонгука до него? Ещё один «белый волк»? Что такое он не должен знать, что от него так тщательно скрывают? Насколько много и откуда Чонгук знает о нём самом? Столько вопросов, и ни единого ответа, только нарастающий, удушающий страх. Внезапно дверь вновь бесшумно распахнулась. Тэхён не услышал, слишком глубоко погружённый в свои мысли. Он вздрогнул, когда перед ним возникла высокая фигура мужчины, который резко выхватил сигарету из его рук. — Так вот, что за воришка украл, — голос Чонгука был мягким, но сквозь него пробивался лёд. — А я-то думал, куда делись. — Мужчина потушил сигарету о подоконник с внешней стороны и сбросил окурок вниз. — Чтобы больше не видел тебя с этой дрянью. Тэхён понял: сейчас или никогда. Он решил рискнуть, чтобы потом хотя бы понимать, с чем имеет дело. Мальчишка даже не надеялся на честный ответ, но всё же отважился. — Я слышал ваш разговор с дядей, — спокойно, до дрожи в голосе, начал парень, медленно отворачиваясь от окна. Он оперся о раму, и Чонгук повторил его движение, поворачивая голову к мальчишке. — И что же ты слышал? — тон Чона был обманчиво спокойным, но глаза горели опасным огнём. — Всё, — Тэхён сделал глубокий, судорожный вдох. — Что такого я не должен знать? Откуда вы знакомы? — Если я говорю, что ты что-то не должен знать, это значит, что тебе это действительно незачем, — пробасил мужчина, его голос опустился до угрожающего рычания. — А попробуешь копать — упадёшь в яму, на дне которой острые камни. Повезёт — выживешь. Не повезёт? Сам будешь виноват. Их взгляды столкнулись. Глаза Чонгука были злыми и серьёзными, прожигающими насквозь, полными скрытой угрозы, от которой кровь стыла в жилах. — Я предупреждаю один-единственный раз, — прошептал он, и горячий воздух опалил лицо Тэхёна. Чонгук прикоснулся к его щеке, его ладонь пробралась выше, зарываясь в волосы, к затылку, и с силой притянул Тэхёна ближе к себе. — Я знаю тебя гораздо дольше, чем ты думаешь, и любопытство всегда было твоей фишкой. Но я более чем уверен, что, копнув глубже, ты явно не будешь рад, — произнёс Чонгук, отпуская мальчишку так же резко, как и притянул. — Но я хочу знать, — упрямо прошептал Тэхён, его голос дрожал, но он не сдавался. — Всему своё время, — Чонгук отвернулся, его профиль был холоден и неприступен. — Наверное, я ошибся в тебе, — с полной уверенностью заявил Тэхён, в его словах прозвучало разочарование, граничащее с отчаянием. — Ошибся? — усмехнулся Чонгук, поворачиваясь к окну. — Я не буду с тобой. Мужчина замер, лишь на мгновение, а затем его тело сотряс беззвучный, презрительный смех. — Да? Вот как ты теперь заговорил. — Я найду другого и буду счастлив. Это лучше, чем быть взаперти здесь и сидеть с хищником, который в любой момент может тебя сожрать, — слова вырвались из Тэхёна, как крик души. — Как-то смело для тебя, не находишь? — Чонгук медленно повернулся к нему, на его лице застыла улыбка, которую хотелось содрать, стереть до костей. — Это я тебя нашёл. Я спасал твою задницу, выкупил тебя у родителей, подарил тебе другой уровень жизни, даже устраиваю похороны твоей матери, и теперь ты хочешь уйти к другому? Это как-то не похоже на «спасибо». — Он вновь усмехнулся и отвернулся обратно к окну, давая Тэхёну переварить эти жестокие слова. — Да, ты можешь найти другого, но помни: я тебя найду, куда бы ты ни убежал, и верну назад. Потому что ты мой, в моей клетке, а на твоей шее петля, которую я забросил ещё в самом начале. А тому, с кем ты будешь, я лично переломаю кости, раз он посмел позариться на то, что принадлежит мне. — Ты псих, — выдохнул Тэхён, его тело била крупная дрожь. — А ты неблагодарный. Ну ничего же, терплю. И ты потерпишь, — Чонгук медленно наклонился, наблюдая, как из глаз мальчишки начинают литься слёзы, обжигая его бледные щеки. — Иди, давай, позвони своему Чимину и пожалуйся о том, какой я плохой. Тебе же не к кому больше бежать, не так ли? Отец с сестрой бросили тебя, и ты им не нужен. Иначе почему они так ни разу и не позвонили? А твоя мать решила, что у неё вообще больше нет сына, и покончила с собой. Я подобрал тебя, грязного, никому не нужного щенка и сделал из тебя человека, а вместо благодарности слышу, что я псих. Я спас тебя. Эти слова прозвучали для Тэхёна, как леденящее душу эхо: «Я убил тебя». Удивительная закономерность. До прихода Чона в его жизнь, все было хорошо. Но стоило ему появиться, как все пошло наперекосяк. И рядом слишком часто и подозрительно оказывается именно Чон. — Спасибо, — шепчет, из последних сил пытаясь сдержаться. — Одного спасибо будет мало. Лицо Тэхена становится испуганным. Он резко поворачивается лицом к мужчине и делает пару шагов назад, держась за оконную раму. — Тронешь меня — и я спрыгну, — голос Тэхёна вырвался рвущимся хрипом, тонкий и ломкий, как старый шнурок. Он прижал ладонь к оконной раме, будто та могла удержать его от падения сильнее, чем кто‑то рядом. Комната застыла. Даже котёнок, помахав хвостом, замер у чужих ног. Чонгук застыл, и в его глазах на долю секунды промелькнул страх — не о себе, а о том, что может потерять то, что уже полюбил, каким бы опасным и порочным это ни было. Он сделал шаг навстречу, медленно, без резких движений, словно приближался к разбитому хрустальному сосуду. Мужчина знал, что перед ним тот ещё трус, мальчишка не спрыгнет. — Второй этаж, Тэхён, — напоминает он, выпрямляясь, и его шаги тянутся по комнате, будто ритм собственной решимости. — Своими словами ты только подпитываешь моё желание сделать тебя своим. — Не смей меня трогать, — выдавливает Тэхён сквозь зубы, голос тонкий, но полный твердости, которой в нём едва хватает. Чон приближается медленно, почти бесшумно, воздух между ними натянулся, как тетива. Он наклоняется так близко, что Тэхен ощущает его дыхание на лице. — А что? — шепчет он, слишком близко. — Что ты можешь мне сделать? Как ты осмелишься со мной тягаться? — в его тоне слышится холодное удовольствие от увиденного страха. — Еще раз заговоришь про другого, или про побег — и я сделаю тебе метку. Второго предупреждения не будет. Понял? Тэхен кивает так быстро, будто этим кивком пытается унять бешено колотящееся сердце. Оно стучит где‑то далеко внизу, разбито в дребезги. Внутри поднимается сожаление — о разговоре, о решении, о жизни, в которой он родился таким. Моментально в голове всплывает жестокая мысль: «Почему меня не убили в том доме? Тогда было бы меньше боли». Это — темная, горькая мысль внушает ему, что выхода больше нет. Он на дне. — Спокойной ночи, — выдавливает мужчина и старается выпрямиться, словно этим жестом может вернуть себе хоть каплю достоинства. Чон закрывает за собой дверь. Но у Тэхена нет намерения оставаться здесь ни секунды дольше: он собирается убежать туда, где его никогда не найдут. В этом ему поможет Чимин — тот знает, как действовать. Они договариваются о времени, и когда часы показывают два ночи, Тэхен осторожно надевает кофту и штаны, поверх — ветровку, чтобы не замёрзнуть. Страх и надежда перемешались в нём так плотно, что он едва различает одно от другого. Чимин с машиной уже у ворот. Тэхен выскальзывает из комнаты, оглядывается на пустые коридоры — все спят. Сердце сжимается до боли: а если его увидят? Если Чон проснётся? Он тихо спускается на первый этаж, сердце словно барабан стучит. И вдруг шаги. Тэхен замирает за углом, молится, чтобы не быть замеченным. Дверь спальни Чона приоткрывается — в полумраке фигурирует высокий силуэт. Мужчина выходит на кухню, словно ничего не подозревая, тянется за стаканом, делает глоток воды... и вдруг видит светящиеся в темноте глаза Тэхёна. На лице Чона мгновенно застывает гнев. — Ты чего тут делаешь в такой час? — его голос рвёт тишину. — Прости, — выпаливает Тэхен. — Я тоже вышел попить воды. — Так почему не пьёшь? Чего стоишь тут как мышь? — Чон опускает глаза и замечает странную одежду на нём. Охотящийся взгляд оценивает, сверлит. Тэхен, как пойманный зверёк, не может дышать; желание провалиться под землю съедает его. Мужчина стремительно подходит и хватает край толстовки, а после резко поднимает его лицо вверх. — Вышел попить, да? — слова режут, голос переходит в угрозу. — Ты кого думал обмануть? Куда ты намылился? Снова бежать? Рука Чона отпускает чужое лицо и сжимает локоть Тэхёна так, что боль взрывается по всему предплечью. Мальчишка вырывается, но хватка не ослабевает — будто стальной обруч сжимает грудь. — Никуда ты не пойдёшь, — произносит он сквозь зубы. Мужчина лезет в карман Тэхёна и выхватывает телефон — самый главный инструмент побега. — Это я изымаю. Чтобы у тебя больше не было соблазна, — холодно объявляет он. — Этот мальчишка плохо на тебя влияет. — Отпусти, мне больно! — Тэхён сопротивляется, голос рвётся, в глазах паника. — Ты с первого раза плохо понимаешь? Я говорил, что мне не нравятся твои побеги, что ты задеваешь мои чувства и бежать все равно бесполезно, я тебя найду, — говорит Чон и, не давая времени на новую надежду, тащит его в свою комнату. Тэхена швыряют на кровать, удар отрезвляет дыхание. Чон залезает следом, нависая над ним, и теперь уже нет места для сомнений: это не просто наказание, это урок подчинения. Он прижимает запястья Тэхёна к кровати, хватка железная, не оставляющая шансов. — Нет! Не смей! — кричит Тэхен, голова вертится, сила стремительно уходит из тела. — Мне надоели все эти выходки, — холодно говорит Чон, будто произнося приговор. — Пора научить тебя манерам. — Пожалуйста, прошу тебя, не делай этого! — Тэхен ревёт, беззащитный и униженный, голос рвётся в надежде достучаться до человечности, которая где‑то в этом человеке ещё оставалась. — Я не твой отец, цацкаться с тобой не буду, — отвечает Чон сухо, и в этой фразе нет утешения, только расчёт и окончательное отречение. Чон наклонился к шее Тэхёна медленно, как будто проверяя, не сломался ли мальчишка настолько, чтобы полностью подчиниться ему. Тэхён бился, пинался, попадал пяткой в живот, пытался вырваться — но хватка была уверенной и холодной, не оставляющей иллюзий о возможности простого уходa. Это было не о насилии, это было о власти, о том, кто сейчас держит нить и кому принадлежит ход событий. Горячее дыхание скользнуло по коже, и каждый вдох резал, оставляя после себя шрам тревоги. Тэхён замер, голос исчез; слёзы текли, но слова не приходили. Страх окутал его, плотный и липкий, он проникал в грудь, перекрывая воздух. Внутри всё сжималось: память о доме до Чона, о потерях; и новое — предательство ожиданий, когда тот, кто обещал защиту, стал главным монстром. Он понимал, что слабее — и это чувство было болезненным и нестерпимым. Мальчишка плакал тихо, бессильно, не в силах противостоять. — Чонгук, — вырвался последний взволнованный звук. Не просьба, не мольба — скорее крик, который в последний раз просил его не делать необратимого. Чон отстранился на долю секунды, лицом к лицу, так близко, что Тэхён мог прочитать, что сам мужчина не хочет делать ничего подобного. Это было просто, чтобы пригрозить, приподать урок. Ставить метку без чужого желания он не собирался. Все же Чонгук не настолько монстр. Мужчина внимательно слушал, будто взвешивал каждое слово, каждое всхлип, и в этот тихий промежуток происходило что-то важное: выбор, который можно было сделать и в пользу жестокости, и в пользу нежности. Он не искал наслаждения — искал доминирования, контроль над ним и над его страхом. — Я больше ничего не спрошу, — прошептал Тэхён, голос ломался, как и он сам. — Ничего не потребую. Даже убегать не буду. Только отпусти меня. — А если попробуешь снова сбежать? — холодно и медленно спросил Чон. — Поставишь мне метку, — выдавил Тэхён, и в его тоне уже не было угрозы; была последняя сдача, словно признание поражения. — Хорошо, — тихо произнёс он с каким‑то странным, удовлетворением в голосе, будто проверяя вкус победы на языке. Чон смотрел прямо в его глаза, пытался вычитать мотивы, но находил там лишь бесконечную боль и отчаяние, которые Тэхён уже не мог вынести. Там не было ни хитрости, ни злости, ни прежней дерзости — та стена, за которой жил его характер, треснула. Чонгук выиграл эту войну — но какой ценой, думалось ему мельком, и эта мысль едва коснулась лица, прежде чем он снова заговорил. — Ты делаешь мне больно, а я делаю больно тебе. Всё честно, Тэхён, — слова скользили по комнате как мёртвый холод. — Ты думал, что твои действия не имеют последствий? Это взрослая жизнь, тебе пора научиться отвечать за свои поступки. Я тебе не враг, Тэхён. — Я понял… я всё понял, — прошептал мальчишка, и голос его дрожал на краю. Это было не признание победы — это было признание поражения. — Пока ты не показываешь свой скверный характер — я отношусь к тебе с нежностью, ты сам знаешь, каким я могу быть, — добавил Чон ровно, как чтение приговора и одновременно обещание. И тогда, как будто выпущенная из долгой затянувшейся боли, хлынула настоящая жалоба, сырой поток слов, который давно требовал выхода: — Разве я виноват в том, что ты меня взял в заложники?! — вырывалось у Тэхёна вместе со слезами. — Разве я виноват, что ты делал мне больно?! Я должен это терпеть, скажи мне?! Мне плохо, я словно умер внутри, а ты нормально не отвечаешь, делаешь мне ещё больнее! Как я должен был себя вести с человеком, который меня запер, который перевернул всю мою жизнь, который поступает так, как ты?! Что мне ещё делать, если не пытаться сбежать?! Скажи мне! Чон слушал, не перебивая. Его лицо оставалось почти бесстрастным, но взгляд стал мягче — как от тёплого, тяжёлого света, который ломает очертания теней. Когда голос Тэхёна иссяк, мужчина ответил спокойно, почти удивляясь собственной простоте: — Поговорить. Это слово падало в комнату как спасательный круг. В нём не было снисхождения и не было угрозы — было требование и предложение одновременно. — Да, я понимаю, что вначале ты не мог, потому что я тебя запер и за это ты меня ненавидел, — продолжил он тихо. — Но в чём проблема поговорить сейчас? — А ты будто будешь со мной разговаривать? — вырвалось у Тэхёна. — Ты уходишь от тем, ничего не говоришь, как мне тогда с тобой разговаривать?! Я спрашиваю, что меня волнует, а ты молчишь: «всему своё время»! Чон вздохнул, отпустил мальчишку и сел возле него, наблюдая, как Тэхён захлёбывается в слезах. Его пальцы сжимали края простыни, но голос был уже другим — чуть более уязвимым. — В чём проблема унять своё любопытство и просто подождать? — сказал он, и это звучало не как упрёк, а как попытка объяснить простую логику. — Я не могу! — кричит Тэхён, руки режут воздух, пальцы цепляются за пустоту. — Оно меня разрывает, я не могу спать, не нахожу себе места! — голос рвётся, как струна на пределе. — В моей жизни сейчас полный кошмар, мне плохо, меня распирает от боли, а тут ещё твои тайны, как ножи в спину! Чон смотрит на него спокойно, но в этом спокойствии проскальзывает усталость — не та, что от работы, а та, что от постоянного натяжения власти и ответственности. Он прекрасно видит, во что превратил светлого, яркого мальчишку и решается сделать шаг навстречу, чтобы не дать ему провалиться окончательно. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спрашивает он ровно, без упрёков, как будто действительно хочет облегчить чужие страдания. Тэхён застывает на мгновение, глаза полны гнева и истощения, в горле играет шепот просьбы, который он не может произнести прямо, но всё же наконец выдавливает: — Будь ко мне немного лояльнее. Рассказывай всё, а не увиливай и никакой лжи. Просто будь рядом. Не делай больнее. — Я обещаю тебе попытаться сделать всё, что в моих силах, — говорит он тихо. — Но не гарантирую сделать это идеально. Тэхён слушал, и в этом «попытаюсь» услышал крошечную щель — не обещание свободы, но обещание попытки. Он почувствовал усталость глубже, чем когда‑либо: усталость от страха, от борьбы, от ожидания, усталость от того, чтобы быть сильным. — Я буду терпелив, пока ты не переступишь черту. У всего есть свой предел, Тэхён, я тоже могу злиться и тоже хочу поступать, как ты, не думая о последствиях, — мужчина касается рукой белоснежных волос и с лаской гладит. — Но я не могу. Потому что у меня есть ты. О тебе надо заботиться, любить, защищать. — Хорошо, — выдыхает едва слышно. — Просто пойми, что ты тоже делаешь мне больно своими поступками и мое терпение не бесконечное. — Я попробую, — выдавливает из себя последнее, а после силы его покидают. Комната наполнилась затяжным молчанием — тяжёлым, но теперь уже не только давящим, а и наполненным чем‑то, что можно было назвать маленьким началом к чему-то хорошему. Это не было примирением, это был компромисс двух истощённых душ, которые погрязли в отчаянии и непонимании, но хотя бы попробовали сделать шаг друг к другу навстречу.