Штормовая ночь

Никогда не было так радостно приходить на историю искусства, если честно. В смысле, не то чтобы она не любила предмет. Кто может не любить обилие голых жоп в оттенках ванильного неба? Ощущения, будто на сцене, в пятне софита, посередине, и в зале никого нет, кроме комиссии. Из одного человека. Как если бы за его спиной был огромный магнит, а он по глупости вместо энергетика с утра хлебнул ртути. Роуэн, вообще-то, знает, что ртуть не притягивается магнитом, но более подходящего сравнения не в состоянии подобрать, потому что внутри будто что-то взаправду растекается, пригвоздив его к месту. Он наконец оборачивается через плечо, прижав к нему губы и подбородок, будто ему просто что-то нужно проверить. Нет, это определённо какой-то его личный бред и обсессия, как их называют? Инвазивные? Интрузивные мысли? Кажется, последнее — это про что-то насильственное и опасное для окружающих или даже для себя, но точно что-то хуже, чем инвазивные. Инвазивные мысли, о том, что она якобы на него смотрит. Перл МакМонаган смотрит на доску мимо него, с абсолютно непроницаемой каменной пачкой, и в глазах её вес всего кольца, минимум.Либо она накуренная с утра, либо не выспалась, зарядив всю ночь что-то, что она там может зарядить, откуда ему знать, чем она увлекается, боги, вообще-то, он может назвать минимум две вещи, может, три. Четыре. Она боится глотнуть, потому что кадык дёрнется, и будет заметно, что у неё не просто полный рот липкой от паники и, может, похоти, говорят, что от похоти слюна становится, как сироп, а её, к тому же, так много, будто она набрала в рот половину банки в триста тридцать миллилитров и не стала глотать, держит между горлом и ртом, иначе бы щёки надулись, пытаясь сдержать это. Отвернись уже, пёс, богов ради. Он не смотрит на неё, на самом деле можно глотать спокойно, он ну никак не может узнать, что она двадцать минут пялилась и совершенно непостижимым образом успела сдвинуть фокус на доску, едва он повернулся до конца. Каждый раз, что ли, на его шуршания реагировать, боясь, что он повернётся по-настоящему? Он часто ёрзает, она не воспринимает это, как знак, что он вот-вот её застукает. Почти застукал. Но он смотрит в окно, над её головой и правее, и ей очень хочется оглянуться, проверить, что там такого критически важного. Воистину, капли начавшегося дождя на с прошлой весны немытых стёклах — это чудовищно интересно, важнее всего, что есть в его жизни на данный момент. У неё неподвижное лицо, текстурная кожа эта с румянцем кажется видом мрамора, посиневшая татуировка за ухом, спускающаяся на шею, видна с этого ракурса как раз отлично, из-за волос, забранных в топ-кнот золотой пружинкой. Он так доебался до этого чего-то, что там, за её спиной и под потолком, что его лисьи глаза кажутся печальными, зато тонкий длинный нос с искрой гвоздика в правом крыле напоминает о любящих нюхнуть нариках, и Перл мерзко улыбается. Её губы надламываются по линии в нескольких местах, образуя дикие яблочки щёк. Сердце Роуэна пропускает удар, когда он осознаёт, что она смотрит на него, а больше не на доску. Перл парализует холодом голову через зрачки до задней стенки черепа от его взгляда, ледяного, как жидкий азот, как эти подземные воды, над которыми построен колледж. Вообще-то, знаешь, что, блядский ты хуесос. Её кулак бы с таким удовольствием сжался на его воротнике, но на нём, сука, футболка и кардиган, нет никакого воротника, гнида, ты даже не в состоянии нормально одеться. Чтоб ты, правда, умер к завтрашнему дню. Ёбаная дура, чтоб ты наконец села за шоп-лифтинг, искренне и от души, его жизнь бы стала намного проще.