A house in Nebraska

      Резкий гудок клаксона неотложки вырвал Дэнниса из транса воспоминаний. И следом, с диким воем сирен, пронеслась где-то недалеко от больницы полицейская машина.       Уитакер дернулся и сразу взглянул на Робби.       Мужчина будто постарался устроиться на сиденье поудобнее, но его лицо приобрело моментально выражение серьезности и собранности.       Дэннис знал что это. Это был остаток от стрельбы на Питтфесте. У него и самого сжался желудок и будто мазнуло холодом в солнечном сплетении.       Робби прикрыл глаза на секунду и в который раз потер переносицу, выдыхая.       — Поехали домой, Дэннис. Этот день был чертовски долгим.       — Вы знаете адрес Сантос? Она живет на…       — Слушай, я не хочу оставлять тебя одного у нее в квартире после такого… После твоего рассказа.       — А что не так?       — И у тебя все еще сотрясение. Тебе нужен уход и наблюдение.       Робби ждёт ответа Дэнниса, но мальчишка рядом с ним лишь поджимает губы, словно старается удержаться от чего-то.       Робби до безобразия хочется бросить дежурную, фразу «молчание — это своего рода согласие», но это буквально как вколоть нож по гарду в самое сердце. Поэтому он глотает эти слова и оно горьким взвесом опускаются в желудок.       Робби ждёт ответа Дэнниса.       Тот трет глаза, смазывая нежный сон под веками, и смотрит устало на Робби.       — Ладно.       Они выезжают с темной-темной парковки, едут по темным-темным улицам, приезжают к темному-темному дому. На самом деле темному — фасад вырисовывается лишь неровностями и одной веточкой кустарного растения, которое тянет свое светлое щупальце к фонарю над входом.       Дэннис спрашивает себя «что я чувствую?». Дэннис спрашивает себя «какие реакции это вызывает в моем теле?». Дэннис спрашивает, и спрашивает, и спрашивает. Но ни на один вопрос не отвечает.       Не хочется анализировать, не хочется думать, не хочется знать.       Просто очередной безрезультатный повтор самопроверки «в порядке ли я?».       Ответа не хочется знать, потому что непонятно что делать с ним. Настоящий ответ — как камень для утопленника.       Он теребит болезненный заусенец на большом пальце. Кожа вокруг уже воспалена и он тянет этот кусочек кожи. А она все не рвется.       Он заходит в пустой дом чужого мужчины.       Дэннис научился отводить взгляд от взрослых мужчин, от молодых мужчин, от мужчин.       Дэннис научился прятаться. Если не встречаться взглядом — тебя не заметят.       А сейчас, по его же воле, его заметили.       Робби сразу включает телевизор. Новости. Будничный репортаж военной операции славной армии Соединенных Штатов где-то на Ближнем Востоке.       Фоновый шум, чтобы было комфортнее. Чтобы кто-то говорил о боли, кризисах, ужасах мира за них.       Дэннис стягивает кеды и сразу забирается на диван с ногами. Сил на приличия у него уже нет. Силы он растерял между воспоминаниями.       Робби проходит дальше — на кухню.       Прошел и стал греметь кастрюлями, тарелками и приборами.       В коконе дома — с его запахами, работающим телевизором, звуками из кухни, Дэннис погружается в легкую дрему. Словно органза, она накрывает его сознание, растушевывает реальность. Как бы он ни пытался держать глаза открытыми       Большие и тёплые руки Робби ложатся на плечи и будят. Сам мужчина сидит на корточках перед ним и вглядывается волнительно в лицо. Дэннис сглатывает и смотрит на руки, что исчезают под мягкой тканью домашней футболки — этими руками его вырвали из кошмара.       Он проводит рукой по сонному лицу. Сон отпускает его, но тело — все еще размякшее и непослушное. Его словно ведет. Тошнотворное ощущение слабости делает его обычно раздраженным.       Слабость тела ощущается как что-то сгнившее. За слабостью — ночные кошмары, беззащитность, неумение отказать. За слабостью — кровоподтеки, страх, стыд, вина.       — Извините.       Кошмаром тоже были руки.       Он знал, что это был Джек, хотя и не видел лица — лишь нечто размытое, словно расфокусировка камеры.       Во сне Дэннис умолял Джека переспать с ним, почти переходя на рыдания. В конце концов, Джек согласился, но делал все так, будто ему противно. А Дэнниса внутри глодал голод по телесному. Какое-то крошечное безумие выедало мозг — настолько он хотел Джека во сне. И последнее, что Дэннис помнит, что он был в невероятном восторге от того, как Джек грубо обращается с ним, как заламывает руки, как вдавливает в матрас, как давит на голову ладонью.       После сна хотелось в душ и прорыдать там минут пять, пока это гнусное ощущение грязи и мерзости внутри не сольется слезами.       На какую-то мимолетную часть секундного времени ему становится неприятно и от близости Робби. От его рук, что спасли Дэнниса от кошмара.       Конечно, он знает, что Робби ничего не сделает ему.       Впрочем, он знал, что Джек тоже ничего не сделает плохого. Просто все вышло как вышло. Джек, на самом деле не был мудаком. Он не стрелял по бездомным собакам и кошкам, не изменял девушкам, как знал Дэннис, и не избивал парней, когда слишком много выпьет, и даже жертвовал в церковь.       Робби другой.       Дэннис, конечно, уверен в этом. Он видел не просто как этот мужчина не причинял кому-то боль, он видел как он спасал жизни. Каким внимательным и заботливым он может быть. Каким стойким.       Пальцы впиваются в коленки. Ему впивается, как заточка, чувство под ребра, что он тут лишний — он сидит в доме Робби, сидит в его одежде, сидит рядом с ним — и все это до жути неверно, иррационально и неправильно.       Пришло ощущение, что он безвозвратно как-то загрязнил все это: и дом, и диван, и одежду, и Робби. Просто присутствием. Просто существованием.       Крючок внутри натянулся и захотелось в больничную палату, где воздух, пропитанный лекарствами, антисептиками и кровью, будто делал его более стерильным.       — Ты мычал во сне… Снилось что-то плохое? — спрашивает тихо мужчина.       Ехать к Робби домой было ошибкой.       Господи, какой же он придурок. Надо было остаться в больнице.       А сейчас… Сейчас он своими руками испоганил самое нежное, самое чистое и самое светлое, что у него было — эти аккуратные, невысказанные, прозрачные взаимоотношения с Робби.       Ему не стоило просить большего. Ему не стоило хотеть большего.       Руки Робби, съехавшие на предплечья, были теплыми и комфортными. Он обхватывал своей ладонью плечо почти полностью. Большой палец начал выводить круги на кофте. Сейчас от Робби непривычно пахло пряными специями.       — Просто… — Дэннис еще раз посмотрел на руки Робби. — Просто человек из прошлого.       — Отец?       Уитакер покачал головой и зевнул.       — Джек?       — Все в порядке. Не волнуйтесь.       Мужчина вздыхает, ободряюще сжимает предплечья мальчишки и встает.       — Идём ужинать.       Тонкую стену, которую выстроил рассказ на парковке, ощутить не так уж и сложно. Слишко уж явно она вырисовывается в движениях рук, во взглядах, в словах.       Робби стал словно сам занимать меньше его, Дэнниса, пространства. Трогал осторожно, словно Дэннис хрустальная коллекционная фигурка. Меньше смотреть, словно боялся стеснить его взглядом.       После ужина Робби сел в другом углу дивания, переключил канал, прибавил телевизор на деление и подпер голову рукой, прислушиваясь к какому-то шоу.       Никакой боли, кризисов, ужасов мира.       Забавно, что Дэннис в этот момент почувствовал себя загнанным в угол своим же решением пооткровенничать.        Дэннис и есть боль, кризис, ужас мира.       После сна жадность по нежности чем-то грязным вскипала внутри.       Хотелось, чтобы Робби был ближе. Чтобы посмотрел на него. Дотронулся. Провёл рукой по кофте. Может снял ее. Да, в комнате жарко, кофту надо снять. Провел пальцами рядом с воротником футболки по нежному месту сзади шеи. Зарылся в волосы Дэнниса. Чуть потянул их. Дэннис на это бы сладко замычал. И Робби бы просто начал массировать затылок. Кончики пальцев впивались в кожу, заставляя Дэнниса каждую секунду принимать реальность. Может быть, Робби бы залез рукой под футболку провёл по мягкому, дрожащему животу, вверх ладонью, к грудине. Робби бы прикусил его плечо, не больно, но ощутимо — чтобы пометить это тело для себя.       Дэннис вернулся в реальность с глубоким вздохом.       Мог бы с возбужденным полувсхлипом, если бы Робби был рядом и делал некоторые неуместные, на самом-то деле, для их ситуации вещи.       Но Робби сидел от него в полуметре, облокачиваясь на бок дивана. Нога закинута на ногу. Одна рука лежала на бедре. Напряженная поза.       Между ними — будто стена с высоковольтным током.       Это то, как действует история Дэнниса на других, решает он. От этого хочется отгородиться, отказаться от слов, что заполнили все пространство собой, которые сказал Дэннис. Закрыться от боли, что он тащит с собой, как мысли тащат суицидника на крышу высотки.       После этих озвученных слов — хочется отделиться от Дэнниса. Это базовая реакция. Дэннису и самому хочется отделить себя от себя. Разорвать его часть, что состоит из детства со своей взрослой частью.       Он знает, что у него и у его травмы уже рубцовая и зажившая ткань не месте сроста.       Твои истории только твои. Они строго по касательной проходят по другим. Твои истории лишь скользят вдоль поверхности, не забираются глубже, потому что почти вслух от других — «не надо» и про себя — «нельзя».       Зачем кому-то нырять в пучину безобразия детства, где переплетены кровь, сукровица, порох, синяки, мертвые собаки и сгнившие надежды, ночные кошмары и прятки с самим собой?       Дэннис умещает себя и свое существование в этой комнате.       Закрытое пространство.       Дом.       Он думает, что дом — это забавное название для места, где ты просто раскладываешься на травмы. На кухне ты наливаешь бокал вина или шампанского всего лишь несколько раз в неделю «для снятия стресса», в ванной всматриваешься в зеркальное отражение лица в попытках разглядеть на нем привлекательность между жалостью и виной, что тебя видят таким люди и, в прихожей — липкое волнение перед походом в магазин из-за финансовой тревоги.       Кого ты приютил в своей квартире? На кухне у тебя живет привычка молчать за ужином, чтобы не спровоцировать ссору. А в коридоре — глупые шутки, чтобы ссора не разрослась. В спальне — имитация оргазма и секс по привычке после того, как тебе сказали, что ты не выглядишь привлекательно. В гостиной для тебя припасено вечное, фоновое чувство вины и стыда за неудачи в жизни, ведь всегда можно лучше.       Набор базового человека. Уникальности в этом всем днём с огнем не сыщешь.       Все это — ДНК рутинной жизни. Переплетение спиралей травм, работы, семьи.       Он соврет если скажет, что ему и в самом деле комфортно здесь — в этой тёплой комнате, в полумраке, где он сыт от вкусной пищи.       Но он наедине с мужчиной.       Никто и никогда не объяснит вам, что «страх перед мужчинами» после… неопределенных сексуальных связей - это не тот страх, который вы должны испытывать при виде «злого человека». Он на самом деле никогда не такой. Это не мысль «я его боюсь» и не яркие флешбеки. Это не когда ты отшатываешься от человека или придумываешь глупую отговорку, чтобы избежать компании. Нет. Так не делают нормальные люди. А мы все тут стараемся быть нормальными по мере своих возможностей. Это скорее как лёгкая усталость или незначительная головная боль после трудового дня. Это нечто мутное, едва различимое. Ты просто прогоняешь мысль как человек может незначительно коснуться тебя так, как обычно не касается и с этого момента абсолютно все пойдёт не так. Это не сцены, где он обязательно сразу ударит тебя или стащит с тебя одежду. Этот страх — как ещё один тонкий слой под дермой. Это теперь твои будние мысли о том типе мужчин, что могут представить опасность для тебя. Но ты знаешь, что они — большая их часть, возможно, не сделают лично тебе ничего плохого. И даже не собираются. Это нечеткое ощущение чего-то неприятного рядом — и есть тот страх. Он не кровожадный.       Робби здесь. И Дэннис думает, что он так привлекателен, что возможно он бы не стал слишком уж сопротивляться, если бы тот полез.       Робби здесь. И Дэннис ждёт от него решительного шага.       Или хотя бы нерешительного. Хоть какого-то. Пожалуйста.       Робби здесь и он все еще спокойно смотрит шоу.       Дэннис для него находится на периферии зрения, окутанный в мягкую темноту комнатных сумерек.       Никто не объяснит вам как странно и запутанно все бывает в своих же мозгах. Дэннис знает, что если Робби сделает хоть какой-то намек на влечение к нему, то это на самом деле просто вскроет его. Что-то треснет, совсем легонько. На такие трещины обычно не обращаешь внимание. Потом из-за трещины, конечно, обрушится дом, лопнет лед под ногами на середине реки, ты сломаешься окончательно.       Дэннис знает, что если Робби сделает вид, что Дэннису нужна помощь, нужно иное отношение, а не он, и вообще Робби не собирается никак посягать на него, более того, вообще теперь не собирается с ним взаимодействовать так, как раньше, просто сотрет ту связь, что у них была одним сочувственным и отчужденным взглядом, то Дэннис растворится совсем в чёрной печали, стыде и злости на себя же.       Дэннис знает, что любое действие Робби, по его мнению, будет неправильным, потому что психология Дэнниса сама неправильная.       Но Дэннис все еще хочет близости с Робби. Эмоциональной, интимной и открытой. Он все еще хочет видеть заботу, беспокойство и симпатию в его глазах.       Все это — можно оживить одним всем знакомым способом.       Дэннис знает способ как свои пять пальцев. Это как рефлекс у собаки Павлова.       А ещё он знает, что этот способ не подходит им сейчас.       Он тихо вздыхает. От лекарств он чувствует себя чрезмерно усталым и вялым и постоянно хочет спать.       Робби оборачивается на него медленно.       И Дэннис непроизвольно зевает.       — Боже, извини меня за мое гостеприимство, — иронизирует Робби. — Пойдём, я покажу тебе твою комнату.       Твою комнату.       Дэннис даже не сопротивляется. Дэннис даже не говорит ему как приличный юноша: «Не беспокойтесь, доктор Робби, я могу переночевать на диване».       Дэннис просто кивает, встаёт и следует за мужчиной.