Swim, swim...

Обыкновенный весенний день в Пусане, который Конхо проводил продуктивно, на удивление. Последняя неделя была наполнена энергией от соперничества, поэтому Конхо был максимально сосредоточен на собственном совершенствовании. Он всегда был первым, без сомнений. Ан Конхо считал себя лучшим пловцом в его поколении до сегодняшнего дня. Горы медалей, трофеев и подарков. Впустую.

За три часа до…

Прохладная раздевалка с металлическими шкафчиками была до ужаса заполненной парнями спортсменами. Это выводило и так нервного Конхо из себя. Сегодня предстоит очередное важное соревнование. Все должно было происходить как всегда, но Конхо, похоже, встал не с той ноги. Обычно подготовка к соревнованиям проходила у него без проблем, а перед самим днем Х он почти не переживал, не испытывал нервный тик, да даже руки не дрожали. Теперь что-то шло не так. Конхо понял это с утра, когда встав с теплой постели, увидел на часах время 9:19. Дома никого уже не было. Несмотря, на свою беззаботность в повседневной жизни, Конхо просто ненавидел опаздывать, что в школу, что на важнейшее событие, от которого зависит всё. Сборы начинались ровно в десять, а добираться ему на автобусе двадцать минут без учета того, что пешком идти ещё минут семь точно. Да и не факт, что повезет, и автобус приедет вовремя. Все эти мысли спутались в голове, отчего Конхо начал паниковать, судорожно вставая на ноги и метаясь по комнате, чтобы найти телефон. Он, выругавшись, зашел в ванну, отсчитывая каждую минуту. Когда Конхо вышел, время на телефон показывало уже 9:24. А после он заметил, что телефон не заряжен. Всего тридцать четыре процента. «Не так плохо, как могло быть», подумал он. Бывало, что из-за поломанной зарядки телефон с утра был разряжен и до десяти процентов. Но тогда хотя бы было время зарядить его нормально, а сейчас времени катастрофически мало. Еще десять минут он приводил себя в человеческий вид, переодевшись в первую попавшуюся одежду из шкафа. Продолжая ругаться под нос, как старая бабка, Конхо обошел кровать и закинул спортивную сумку на плечо, которую собрал с вечера. Хоть что-то сегодня шло по плану. Обычное в такие дни хотелось заплакать и остаться дома, ведь от настроения с утра зависел весь дальнейший день. Как начнешь, так и продолжится. А раз уже ему сейчас не везет, то к обеду он точно будет сидеть с угрюмым лицом, желая сгинуть. Конхо выбежал из подъезда. Жил он неподалеку от автобусной остановки, находившейся на другой стороне. Нужно было перейти дорогу. Светофор показывал красный, и Конхо занервничал, считая оставшиеся сорок пять секунд. И тогда он увидел приближающийся автобус. Транспорт проехал мимо него и остановился, а светофор все еще показывал красный. Конхо обречённо вздохнул, внутри все перевернулось. Автобус уехал. Конхо пытался не драматизировать, посчитав в голове, что до общего сбора осталось меньше двадцати минут, он занервничал еще больше. Воздух как будто стал плотнее и гораздо горячее, чем всего пять минут назад. Как только впереди показался зеленый цвет, он снова побежал. Все же через пару минут удача вернулась. Другой автобус подъехал к остановке. Конхо все еще не успокоился до конца, рука сжалась вокруг поручня, а в горле пересохло. После того как, он добрался до спортивного комплекса, Ким Кёнджун, его тренер, жестоко его отчитал за пропущенную разминку, ведь через пятнадцать минут начинались предварительные заплывы. И, если бы, не ограниченное время, то этот страшный человек покрыл бы его отборным запасом матов. Конхо отправился в главный корпус и переоделся. Тогда, на предварительных заплывах, где отбирались сильнейшие, он чуть не засиделся в тесной и душной раздевалке. Мотивации не было, а тревожность внутри не уходила. Но еще что-то могло измениться, поскольку полуфинал и финал будет только вечером.

***

Заплыв проходит неплохо, но для Конхо — просто отвратительно. Пройти-то он прошел, а вот как — это уже другое дело. Среди отобранных из команды, он показал ужасные результаты даже в той технике, в которой был лучшим. Конхо наблюдает как здание постепенно наполняется людьми. Внутри, снаружи были толпы родителей, что заставляет его ощутить себя одиноко. Родители еще в начале месяца предупреждали, что не приедут сюда. Хотя другие дни они ни разу не пропустили. Ему стоило было взять этот факт на заметку. День не удастся. В зале стоит напряжённая тишина, нарушаемая лишь редкими всплесками воды под веслами. Трибуны заполнены не полностью — основная масса зрителей подтянется к финалу, но самые преданные фанаты занимают места у самой воды. Спортсмены на старте сосредоточенно поправляют инвентарь, вглядываясь в разметку дистанции. На трибунах — ни громких криков, ни барабанов: только тихие реплики тренеров и скрежет карабинов фотоаппаратов. Кажется, даже воздух застыл в ожидании первого рывка. Лёгкое эхо шагов по бетонным проходам, шелест флагов над головой — и эта давящая, почти осязаемая энергия 50 человек, замерших перед стартовой чертой. Время до вечера тянется очень медленно. Конхо не может расслабиться. Друзья все еще спрашивают, почему он такой дерганный и угрюмый с самого утра. А он отвечает односложно и уклончиво, потому что желания разговаривать попросту нет. Тогда время показывает заветные цифры. Долгожданный момент наступает. Вода в 25-метровом бассейне была прозрачной, но от напряжения казалась гуще обычного. Полуфинал на 200 метров брассом — дистанция, где тактическая мудрость встречается с чистой физической мощью. Конхо стоял на тумбочке, холодный кафель впивался в подушечки босых ног. Его тело — сухое, жилистое, с четко прорисованными дельтами и широкими мышцами спины — блестело от воды, сбрызнутой за минуту до старта. Он поправил шапочку: темно-синюю и дважды дёрнул за дужки очков, проверяя их. В голове шёл обратный отсчёт. Фальстарт исключён. Первые 50 метров — как по маслу, не наваливаться. Ноги… ноги сегодня вулканы. Его главное оружие — мощнейший удар ногами «лягушкой» — позволяло ему проходить повороты с ускорением, а не с потерей инерции, как у соперников на дорожках 3 и 4. Длинный гудок ознаменовал окончание подготовки. Конхо наклонился, захватил пальцами рук передний край тумбы, подтянул таз к пяткам. Замерла даже вода в желобе у бортика. Тишина, в которой слышно биение собственной сонной артерии. Вход в воду был идеальным — тело сложилось стрелой, прорезало толщу без единого брызга. Три дельфинообразных движения ногами под водой (по правилам, на старте и поворотах разрешён только дельфин, брасс ногами — с поверхности). Вспышка зелёного огня под водой на светодиодной дорожке означала, что заплыв начался. Вынырнув на 15 метре, Конхо взял первый гребок. Главное в брассе — не потерять скольжение. Он вытянул руки вперёд, сложив их треугольником, носок за носком. Потом — фаза «взгляда»: подбородок опускается на воду, руки разворачиваются ладонями наружу, захват воды. Сильные предплечья тянут массу назад, локти высоко. И тут же — удар ногами. Стопы, вывернутые наружу, как у балетного танцора, описывают дугу. Голени работают как поршни. Щиколотки режут воду. Секунда мощного толчка — и тело выстреливает вперёд, фаза полёта, скольжения. Ритм. Вдох — гребок — удар — выдох в воду пузырями. К концу первой сотни метров он дышал через раз. Лёгкие горели, но мышцы работали как часы. Он видел край своего зеркального отражения в синей разметке дна. Соперник слева начал закисать, Алексей же добавил. Переворот у бортика: кувырок, мощный толчок ногами от стенки — и снова подводная фаза. «Идём. Ещё 50. Это мой отрезок», — подумал он. На 140 метре он шёл вторым, но скорость была плюс-минус один метр к лидеру. Техника была отработана до автоматизма, до боли в коленных суставах, которая обычно возникала только после финиша. Но не сейчас. Сейчас он чувствовал только жёсткую, пружинистую силу связок. Быстрый поворот на 150 метрах. Он мощно оттолкнулся ногами от плитки, ушёл под воду, сделал гребок руками до бёдер и начал волнообразное движение корпусом. Но на выходе из подводной фазы случилось то, что тренеры называют «козлом» или «ножницами». В момент, когда нужно было сбросить скорость воды и начать цикл брасса, Конхо попытался сэкономить 0.1 секунды. Он сделал удар ногами не дожидаясь полного выпрямления рук. Сначала была пустота. Когда стопа пошла по дуге захвата, коленный сустав левой ноги, анатомически предназначенный для сгибания-разгибания в одной плоскости, дёрнулся наружу. Внутренняя боковая связка — тугая, резиновая нить, натянутая природой — испытывала кручение, которого не должно быть в природе. Щёлк. Этот звук он не услышал ушами. Он ощутил его зубами. Как если бы внутри сустава лопнула толстая гитарная струна. Боль была не резкой сначала — нет. Она была мгновенной, ледяной, ампутационной. Появилось ощущение, что от колена до паха залили расплавленный свинец. Левая нога перестала слушаться. Она висела плетью, а стопа неестественно болталась в водном потоке.фд Вода вокруг него окрасилась? Нет, это показалось. Это просто мутный след от удара ногой по своей же траектории. Конхо вышел на поверхность. Сделал гребок руками, пытаясь подключить ноги. Но при попытке свести бёдра, боль взорвалась фейерверком зелёных и жёлтых точек перед глазами. Из горла вырвался сдавленный хрип, который поглотили звуки турбин — воды, рассекаемой соперниками сзади. Левая нога работала только на сгибание. Разгибать её было невозможно — колено распухло прямо в холодной воде, превратившись в перегретый шар под кожей. Он перешёл на диссоциированный стиль. Гребёт руками в полную силу, работая широко, по-собачьи. Правая нога бьёт коротко и мощно в брассовом цикле. Левая… левая просто волочится, описывая бесполезную дугу. Его идеальная симметричная техника рассыпалась, как карточный домик. Скорость упала на 40 процентов. Последние 50 метров. Бассейн поплыл перед глазами. На трибунах, кажется, кто-то закричал. Тренер в наушнике у бортика бешено жестикулировал, показывая «плыть», но тут же переключил жест на «боль», заметив асимметрию. Каждый раз, когда левая нога пыталась принять участие в движении, в колене что-то смещалось, становилось на место с тошнотворным хрустом. Оставалось 15 метров. Он не плыл. Он тонул в боли, но руки продолжали вгрызаться в воду. Слёзы жгли глаза, в ушах стоял звон. Он коснулся щитка рукой, не делая завершающего удара ногами. Потому что было страшно даже шевелить левой конечностью. Турникер показал 4-е место. Он не прошёл в финал. Проиграл 0.3 секунды, которые стоили ему целого колена. Когда он попытался вылезти из воды, опершись на бортик, перенеся вес тела на больную ногу, кости сдвинулись снова. Боль пронзила с новой силой. Конхо заорал — глухо, но так, что замер даже врач у кромки. Крик отразился от купола бассейна и разбился о трибуны. Он рухнул обратно в воду, которую боялся глотнуть, потому что воздух закончился. Подплывший спасатель подхватил его под мышки. Колено раздулось до размеров грейпфрута, а по голени текла тонкая струйка крови — там, где внутренняя связка оторвала кусочек кости. На носилках, глядя в ослепительные софиты, Конхо думал только об одном: «Это был чистый брасс? Я дисквалифицирован? Коснулся ли я стенки рукой?» Это была агония, к которой невозможно привыкнуть. Должно быть, выглядел он жалко. Лучший спортсмен среди остальных, который постоянно выпендривался результатами, в итоге продул в полуфинале. После госпитализации Конхо отлёживался дома целый месяц. Это было невыносимо, скучно. Даже унизительно. Ему еще пришлось прийти на консультацию к тренеру по поводу инцидента. Точных воображений не было, так что прошла она нудно. Конхо сидел уныло в опустевшей давным-давно раздевалке и смотрел в пол. Только через десять минут скрип двери заставил его обернуться. Это был Ом Сонхён, тот болельщик Кан Уджина, ставшего победителем. Конхо и Сонхён знали друг друга лет десять, но никогда не были друзьями. Может, просто приятелями, которые часто встречались. Просто так сложилась судьба, что их характеры не сошлись, но их объединяла одна вселенная. Вселенная, где профессиональное плавание занимает особое место в сердце. Если бы можно было сказать еще проще, то Сонхён был слушателем, а Конхо — исполнителем. Сонхен на вид был очень приятен, хоть и иногда колкий. Он был высокий, одного роста с Конхо. Каштановые волосы, лицо с мягкими чертами лица, но даже так их двоих считали близнецами. Так похожи и в тоже время разные. Конхо редко обращал на это внимание. Сейчас Ан ожидал услышать очередной подкол или притворную жалость от него. За этот период времени его репутация и авторитет сильно пошатнулись. — Ты как? — неожиданно спросил Сонхён, усаживаясь рядом. Почему-то он тоже выглядел вяло. — Отлично, — пробормотал Конхо, глядя в пустоту. Но дураку было понятно, что звучит это крайне неправдоподобно. Точно не для Конхо. — Я слышал, что с тобой случилось на соревах, — начал Сонхён осторожно, подбирая слова. Он немного помолчал, а потом добавил: — Ты сидишь здесь уже два часа почти. — Если ты пришел изображать жалость и великодушие, то лучше проваливай. Не твое дело сколько я здесь сижу, — холодно отрезал Конхо, но почему-то через секунду пожалел о сказанном. Сонхён, замеревший на секунду, собирался уйти, почувствовав внезапное отторжение. — Подожди. Рука Конхо слегка дернулась, но не перехватила руку Сонхёна. Зато немного дотронулась его нежной кожи. Никто из них не вздрогнул. — Послушай. Извини меня. Я просто не в духе после произошедшего, — неуверенно прозвучал голос Конхо. Сонхён всё-таки остановился. Он сводил взгляда с Конхо, который виновато опустил глаза. Он никогда его таким не видел. По правде говоря, Конхо нравился ему куда больше, чем Кан Уджин. Но Сонхён бы в этом не признался, он слишком горд для этого. Поэтому на всех соревнованиях болел за Уджина и делал ставки только на него. Но Конхо все равно притягивал взгляд, где бы он ни был. Что на первом месте, что на четвертом. Конхо ассоциировался у Сонхёра с плаванием, потому что он буквально излучал любовь к своему делу. Не «родители заставили», как Уджина, к примеру. И сейчас, стоя перед ним, таким подавленным, Сонхён даже и не знал, что сказать. Он просто сел на то же место. А Конхо, наконец, поднял голову и взглянул на него. Казалось, что он вот-вот развалится. Как в тот злосчастный день, когда его увезли врачи. Сонхён не хотел вспоминать, как он тогда испугался. — Ты пришел сюда не просто так? — тихо спросил Конхо, слегка склонив голову. — Я… — Сонхён не мог найти подходящего ответа. На самом деле, четких целей у него не было, он просто впервые решился проведать Конхо. — Я пришел узнать как ты себя чувствуешь. Ты ведь и дальше продолжишь заниматься спортом после реабилитации? Сонхён тут же пожалел, что задал именно этот вопрос. Он ожидал, что Конхо сейчас разозлится и швырнет в него что-то, но ничего не произошло. Конхо перевел взгляд на открытое окно, из которого просачивались лучи солнца. Непонятно, что он там пытался разглядеть, но, по крайней мере, он был спокоен. — Нет, никогда больше. Я ненавижу это, — вдруг сказал он. Затем повернул голову к нему и добавил. — Тебе лучше уйти, Сонхён. Сонхён моргнул пару раз, сначала не восприняв его слова. Он ведь сам его остановил несколько минут назад, а сейчас просит уйти? Но Сонхён спорить не стал. Он мог его понять, наверное.

***

Вечер наступил довольно быстро. Сонхён едва почувствовал, как пролетело время. Он пришел в спортзал, когда тренажеры были все свободны. Обычно здесь было много людей только утром и до обеда. А потом многие расходились еще до заката. Сонхён явился сюда точно не для того, чтобы тренироваться. Он пришел, чтобы увидеть Конхо. Тот не тренировался после того, как только-только получил травму, но спустя этот месяц брал небольшую нагрузку по вечерам. Сейчас он, выдохшийся и вспотевший, сидел на коврике с правой стороны зала. Он не сразу увидел Сонхёна, стоящего в проходе. Потом устремил взгляд в его сторону и выпрямился. — Иди сюда, — хрипло сказал он. Сонхён шагнул к нему и оказался перед ним, но не садясь. — Ближе. Конхо не сводил с него своего странного взгляда, ожидая, когда тот сядет. Сонхён так и сделал. Он опустился на коврик рядом, оставляя между ними ладонь расстояния. Воздух в зале пах резиной и потом — терпким, живым запахом, который Конхо раньше не замечал, а теперь он казался чужим. — Ты каждый день сюда приходишь? — спросил Сонхён, не глядя на него. — Почти, — Конхо вытер лицо полотенцем, которое держал на коленях. — Левая нога ещё не слушается. Плавать нельзя, а тренажёры можно использовать. Тренер сказал укреплять мышцы вокруг сустава. Он говорил ровно, будто пересказывал инструкцию к лекарству. Сонхён кивнул, хотя сам не понял, зачем кивает. Тишина затянулась. Шрамы, мозоли, искривлённые фаланги. Тело пловца не бывает красивым под одеждой. Оно бывает функциональным или сломанным. — Ты тогда сказал, что ненавидишь плавание, — Сонхён нарушил молчание осторожно, словно наступал на тонкий лёд. — Разве это так? Конхо не ответил сразу. Он сжал полотенце, потом разжал. — Я ненавижу то, во что оно превратилось, — выдохнул он. — Раньше я плыл и чувствовал воду. Знал каждое её движение, как своё. А в тот день… я не чувствовал ничего, кроме страха. Я как будто боялся собственных ног. Сонхён повернулся к нему. Профиль Конхо в тусклом свете спортзала казался вырезанным из воска — жёсткая линия челюсти, сломанная когда-то переносица, впалые щёки. За месяц он похудел. Или просто всегда таким был, а Сонхён раньше не всматривался. — Сейчас я прихожу сюда, потому что не знаю, кто я без этого, — Конхо усмехнулся горько, без веселья. — Звучит жалко, да? — Нет, — Сонхён отрицательно покачал головой. — Совсем нет. Конхо наконец посмотрел на него в упор. Тяжело, исподлобья, как смотрел на соперников перед заплывом. Но в этом взгляде не было агрессии. Там была усталость и что-то ещё, что Сонхён пока не умел называть. — Ты всегда болел за Уджина, — вдруг напомнил Конхо. — Так почему? Вопрос прозвучал резко, но Сонхён не обиделся. Он задумался, перебирая в голове годы соревнований, крики с трибун, глупые пари с друзьями. — Потому что он был надёжным, — честно ответил Сонхён. — Я знал, что поставлю на него, и не проиграю. А ты… на тебя нельзя было ставить. Ты вечно шёл на рекорд или на дисквалификацию. Никакой предсказуемости. — То есть я плохой пловец? — в голосе Конхо скользнула старая обидчивость. — Ты лучший, — Сонхён сказал это так просто, что Конхо опешил. — Самый лучший из всех, кого я видел, но на тебя страшно смотреть, когда ты плывёшь. Ты никогда не бережёшь себя. И в тот день я понял, что боялся за тебя. Конхо замер. В зале не было никого, кроме них. Где-то наверху гудели вентиляционные шахты, за окном темнело безлунное небо. Сонхён не отводил взгляда, хотя внутри у него всё сжималось от собственной смелости. — Зачем ты пришёл сегодня? — голос Конхо сел, стал ниже. Сонхён выдохнул. Воздух вышел дрожащим. — Я думал о тебе каждый день после соревнований, — признался он почти робким голосом. — Смотрел новости, ждал, что скажут про твою травму. И я, когда узнал, что ты сидишь в раздевалке… я пошёл не проведать. Я пошёл, потому что не мог больше не видеть тебя. Конхо медленно моргнул. Его рука, лежавшая на колене, дёрнулась — тот самый нервный тик, который он не мог контролировать. Но сейчас он был не от тревоги. — Сонхён, — произнёс Конхо его имя так, будто пробовал на вкус. — Ты понимаешь, что говоришь? — Абсолютно. — Я не… — Конхо сглотнул. Сонхён не сдержал улыбки. Короткой, почти болезненной. Конхо отвернулся к окну. В отражении стекла они сидели рядом. Два одинаково высоких силуэта, почти близнецы, как их называли раньше. Он подумал, что Сонхён всегда был где-то на периферии его жизни. Не друг, не враг. Просто человек, который смотрел, а Конхо не замечал. — Подвинься, — вдруг сказал Конхо. Сонхён недоумённо сдвинулся, освобождая место. Конхо подтянул здоровую ногу, развернулся и положил голову ему на плечо. Жёсткие, ещё влажные от пота волосы коснулись шеи Сонхёна. Тот напрягся на секунду, а потом расслабился, чувствуя, как вес Конхо постепенно становится тяжелее, потому что тот перестал контролировать каждое движение. — Я устал от всего этого, — прошептал Конхо куда-то в ключицу. — Я знаю, — Сонхён осторожно, будто боялся спугнуть, поднял руку и коснулся его затылка. Пальцы легли на тёплую кожу под короткими волосами. — Отдыхай. — Не уходи, — голос Конхо был глухим, почти детским. — Как скажешь. Они сидели так, пока за окном совсем не стемнело. Конхо не спал, поскольку его дыхание было слишком неровным для сна, но он не поднимал головы. Пальцы Сонхёна продолжали гладить его затылок медленно, успокаивающе, как гладят напуганное животное. — Я не знаю, смогу ли ещё плавать. Но если не смогу… — Конхо замолчал, собираясь с мыслями. — Ты останешься? Сонхён чувствовал, как бьётся сердце — своё или Конхо, уже не различить. — Я не уходил последние десять лет, — заговорил он, смягчившись в голосе. — Просто ты не смотрел в мою сторону. Конхо поднял голову. В полумраке зала глаза блестели от какого-то внутреннего жара, который он не выпускал наружу годами. — Смотрю сейчас, — ответил он. И поцеловал первым. Неумело, сбивчиво, ударившись зубами о нижнюю губу Сонхёна. Но Сонхён не отстранился. Он притянул Конхо ближе, сжимая пальцами его плечо, чувствуя, как под футболкой перекатываются сухие, тренированные мышцы, и думал только об одном: как же долго он ждал этого касания. Когда они оторвались друг от друга, Конхо выглядел растерянным впервые в жизни. — Я не… это было странно, да? — неразборчиво пробормотал он. — Странно, — согласился Сонхён, и его голос дрожал от сдерживаемой улыбки. — Но я не против продолжения. Конхо смотрел долго, пристально, изучающе на него. А потом усмехнулся той самой усмешкой, которую Сонхён видел на соревнованиях перед самым сложным заплывом. — Догоняй, — сказал Конхо и, опираясь на здоровую ногу, поднялся с коврика. Сонхён встал следом так, что между ними не было больше ладони расстояния. — Я не бегаю, я терпеливый. Конхо наклонил голову, и в тусклом свете спортзала его тень на стене слилась с тенью Сонхёна в одно целое.

***

Они не вышли из спортзала ещё долго. Сначала Конхо просто стоял, чувствуя, как ноющая боль в колене отступает куда-то на второй план, не исчезает, но перестаёт быть главной. Рядом с Сонхёном оказалось возможным дышать иначе. Без этого вечного контроля. — Ты и правда думал обо мне каждый день? — спросил Конхо, не глядя на него. — Каждый, — без тени смущения ответил Сонхён. — По правде говоря, меня это бесило, потому что Уджин выигрывал, а я смотрел на твою дорожку. — И что же ты там видел? — Человека, который не умеет проигрывать, даже когда проигрывает. Конхо коротко хохотнул, но в этом звуке впервые за месяц не было горечи. — Теперь, конечно, умею, — вздохнув, сказал он. — Посмотри на меня. Сижу на коврике, нога распухшая, будущее туманное. Классический проигрыш. Сонхён шагнул ближе. Очень близко. Так, что Конхо пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо. — Ты не проиграл, — вдруг задумчиво покачал головой Сонхён. — Ты просто доплыл до другой стенки. Конхо прищурился: — Это метафора? — Это факт. Ты всегда думал, что финиш — это золото, но это не всегда так. Повисла тишина. Конхо смотрел снизу вверх, и в его взгляде боролись привычная гордость и что-то новое, хрупкое, что он не умел защищать. — Ты не такой однозначный, как я думал, — наконец ответил он. — Раньше я думал, что ты просто колкий и противный. — Неужели? А сейчас разве по-другому? — насмешливо произнес Сонхён, приподняв бровь. — Теперь думаю, что колкий, противный и… — Конхо запнулся. — И мой. Слово вылетело само. Слишком личное, слишком обязывающее. Но назад забирать не хотелось. Сонхён молчал несколько секунд. Потом опустился перед Конхо на корточки, оказавшись с ним на одном уровне. Его лицо было серьёзным, почти суровым. — Повтори, — попросил он тихо. — Мой, — сказал Конхо, и на этот раз без запинки. — Если ты, конечно, не против. Вместо ответа Сонхён, взяв его лицо в ладони, грубовато, почти по-хозяйски, поцеловал снова. Медленнее, чем в первый раз, аккуратнее. Так целуют, когда бояться уже нечего. Конхо закрыл глаза. В темноте под веками плескалась вода. Тёплая, спокойная, принимающая. Совсем не такая, как в том бассейне. Когда они отстранились, Сонхён уткнулся лбом ему в лоб. Их дыхание смешалось. — Только попробуй снова послать меня, — колко прошептал Сонхён. — Обойдусь, — так же тихо ответил Конхо.