Boundary Conditions (Условия границ)

— Илья, сюда! — Илья! Посмотри сюда, Илья!       Илья, вместе с медалью, болтающейся у него на шее, склоняется в сторону голосов, требующих его внимания, сознательно пытаясь разжать челюсти и сгладить неловкую улыбку, застывшую на его лице. Он прекрасно понимает, что эта попытка — полная и абсолютная неудача. Откуда-то позади него доносится смех Джуна, за которым следует более тихий, мягкий смешок Шуна. Илья бросает быстрый взгляд назад и видит, как Джун кружится посреди катка, с корейским флагом, накинутым на плечи, как плащ, а Шун пытается повторить его движения с легкой улыбкой на лице. И, конечно же, даже небезызвестная застенчивость Шуна не может защитить его от распространяющегося веселья Джуна, потому что он излучает веселье всем телом: на его лице появляются морщинки от счастья, а глаза сверкают, словно вы только что сообщили лучшую новость, словно вы причина того, что целая неделя будет лучшей в его жизни, и он искренне, от всего сердца заставляет всех поверить, что вы самый замечательный человек на свете, в то время как Илья стоит где-то здесь, стиснув зубы… — Илья! Илья резко возвращается к вспышкам фотоаппарата и снова пытается пересилить себя и улыбнуться — движение, которое уже отточилось до совершенства, как любой четверной прыжок. Следующие несколько мгновений тянутся мучительно долго, пока остальных медалистов не сгоняют к Илье: Шуна справа, Джуна слева, для оставшихся групповых фотографий. Джун, улыбаясь камерам, бросает взгляд на Илью и замечает его выражение лица. — Держись, — говорит Джун, слегка наклоняясь, тихим ободряющим голосом, — почти всё. От Джуна остаётся лишь лёгкий смех, едва различимый на изгибе его губ, и Илья на мгновение прикидывает, каково это — наклониться, запутаться пальцами в развевающемся костюме Джуна и притянуть его к себе. — Почти всё, — соглашается Илья, вместо того чтобы совершить какую-нибудь невероятно глупую вещь, например, воплотить ту мысль в реальность, и снова поворачивает лицо к прожекторам. Все эти лампы слишком сильно нагревают его тело, которое и так уже слишком горячее и слишком напряженное.

∙ ∙ ∙

      Сезон Гран-при начинается с неустанного ажиотажа в СМИ вокруг соперничества между фигуристами, даже несмотря на то, что Илья продолжает собирать свои золотые медали. По их словам, с технической точки зрения Юма, Адам и остальные лучшие фигуристы потенциально приближаются к Илье, но команда Ильи не слишком обеспокоена этим. Юма — самый артистичный фигурист, которого когда-либо можно увидеть на льду, и когда Адам, Шун и Миша находятся на пике своей формы, выполняя все прыжки, они могут представлять реальную угрозу, но пока Илья может приземлять свои четверные прыжки отлично — а он может и будет продолжать вплоть до чемпионата мира — разница в базовой стоимости сама по себе предоставляет ему возможность оставаться на голову выше остальных. С другой стороны, есть фигуристы-артисты, такие как Кевин и Джейсон, которые не могут зарабатывать баллы четверными и могут быть крайне нестабильными. И, конечно же, есть… Есть ещё Джун. На льду Джун становится самой музыкой, поразительно неземной и приковывающей внимание, не стремясь к этому целенаправленно. Но сможет ли он безупречно выполнить все свои прелестные четверные прыжки, будучи под два метра ростом , всегда оставалось под вопросом даже в хороший день, а тем более после многочисленных травм. И всё же взгляды направлены на него. А точнее, взгляд Ильи. В один момент во время Skate Canada Илья даёт интервью прессе, и вдруг его взгляд приковывает Джун, смотрящий танцы на льду с остальными членами сборных Кореи и Японии, и весело болтающий с Каори, которая снова выиграла женский титул, а также является близкой подругой Джуна уже много лет. В следующий раз, когда Илья оборачивается, Джун уже переключился на то, чтобы поприветствовать канадских фигуристов своих — старых товарищей по катку — Романа, Стивена, всех тех, кто знал Джуна задолго до того, как Илья вообще узнал о его существовании. А в другой момент, прямо рядом с Ильёй среди команды США раздаётся возглас Джейсона, который только что поздравлял Илью с золотом: — Джун! — Джейсон окликает его и подбегает, чтобы поприветствовать теплыми, крепкими объятиями. — Сегодня был прекрасный день. Я так горжусь тобой. Джун сияет, глядя на Джейсона, — чистой, неподдельной радостью, — а Илья, окруженный своими поклонниками, рассеянно размышляет о цене этой улыбки. Можно ли когда-нибудь установить на нее цену и владеть ею? Что бы он сделал за неё, если бы мог.

∙ ∙ ∙

      Илья постукивает ногой раз, второй, прежде чем решиться постучать в дверь комнаты, оценив вероятность того, что она откроется, примерно в 50 на 50. Даже если бы она открылась, вероятность того, что за ней окажется его тренер, была бы, возможно, 70 на 30. Так что, в целом, шансы не самые лучшие, но не то чтобы он позволял обстоятельствам когда-нибудь его останавливать. И в этом, как и во многих других случаях, удача на стороне Ильи. Дверь открывается, и там стоит Джун, совершенно один. — Привет, — улыбка Джуна теплая и добрая, даже когда он немного помят, и у Ильи от этой картины сжимается желудок. — Привет, — отвечает Илья, когда его глупое сердце перестаёт часто колотиться. — Эмм, я тебя побеспокоил…? Джун качает головой и отходит в сторону, чтобы пропустить его: — Но должен тебя предупредить. Я сейчас и пальцем пошевелить не могу. И в подтверждение своих слов, Джун тут же плюхается на кровать лицом вниз. Илья следует за ним, садится рядом с головой Джуна и, взяв его указательный палец, осторожно встряхивает его. — Ты мертв? — Да, — отвечает Джун, закрыв глаза и не двигаясь. Он действительно выглядит мёртвым. Коньки Джуна лежат в открытом чемодане, но это, пожалуй, единственное, что аккуратно упаковано, а остальное — в не-в-стиле-Джуна беспорядке. Его бронзовая медаль небрежно лежит на одной стороне кровати рядом с его произвольным костюмом, и Илья почти уверен, что Джун надел футболку задом наперёд. Илья тянется к костюму, наматывая одну из лент на указательный палец. С тех пор, как Илья впервые увидел блузку Джуна для произвольной программы в этом сезоне, он лелеет фантазию о том, как будет распутывать все детали костюма одну за другой, в откровенно непристойных подробностях . — …Будут неприятности, если мой тренер застанет тебя здесь, — бормочет Джун в подушку, едва слышно. — Она думает, что я буду спать как убитый следующие 12 часов. — Ты и так спишь, — замечает Илья. — К тому же, они ничего не заподозрят. Ты всегда идеальный ангел, ни разу в жизни не нарушивший правил, — добавляет он с лёгкой обидой. Джун слегка приподнимает лицо, чтобы бросить на Илью взгляд. — Ну, был один раз. — Конечно, — беззаботно отвечает Илья, — но кто тебя осудит? Я просто неотразим. Джун поднимает руку и вслепую бросает одну из подушек в сторону Ильи, но тот уворачивается. — Как так получается, что ты совсем не устал? — ворчит Джун, выглядя совершенно измотанным. — Ты только что провёл подряд два этапа Гран-при и выиграл оба. Ты должен быть не в состоянии даже двигаться. Двигаться, признает Илья, не проблема. Проблема во всем остальном: он всё ещё нервничает и находится в эйфории от адреналина, полученного на соревнованиях, и его кожа снова кажется слишком горячей и стянутой, грудь горит, словно он вдохнул ледяной мороз. Конечно, это чувство значительно усиливается, когда его причина переворачивается на кровати и улыбается Илье. — Кстати, поздравляю с ещё одной медалью. Попытка встретить эту улыбку, думает Илья, сродни проверке силы ловушки, в которой тебя держат, и выяснению, насколько крепко тебя зажали. — И тебя так же, — Илья немного приходит в себя и кашляет в ладонь, прежде чем перейти в нападение. — Так, э-э, ты уверен, что не можешь пошевелиться? Ни капельки? Ну, я имею в виду, тебе вообще не нужно двигаться. Илья многозначительно поднимает бровь и берёт руку Джуна, чтобы потрясти её. Джун снова прижимается лицом к подушке с тихим стоном. — Тебе серьёзно нужны предупреждающие знаки, — затем он снова переворачивается, опираясь головой на свободную руку и глядя на Илью с лёгким, забавным выражением лица. — Ох, точно. Мне действительно стоит тебя бояться, не так ли? Илья сильно краснеет и отпускает руку Джуна. Внезапно мысли о весёлом времяпрепровождении отходят на второй план. — Слушай, я не знал, что они будут задавать тебе и Шуну эти глупые вопросы. — Они просто выискивают сенсационные заголовки, — говорит Джун, всё ещё забавляясь. — Ты же знаешь, как это работает. Знает. Знает. Но теперь вопросы из пресс-зоны громко звенят у него в ушах, и внезапно он слышит только их. — Шун, Джунхван, как вы себя чувствуете из-за разницы в ваших результатах? Скажите, насколько сильно вы должны бояться, теперь, когда Илья говорит, что он ещё даже близко не раскрыл свой полный потенциал… — Я усложняю вам жизнь…? — слова Ильи, повисли в воздухе между ними, как тяжкий груз. Илья вовремя останавливается, чтобы не добавить что-нибудь ещё более обидное, вроде «для тебя?» в конце вопроса, но уже поздно, потому что теперь Джун смотрит на него — по-настоящему смотрит. — Эй, — Джун с трудом поднимается с кровати, что, кажется, отнимает у него много сил. — Это не о тебе. Ты же знаешь это, так? Илья думает, что это определённо так. Джун выглядит так, будто читает мысли Ильи, написанные на лбу. — Если это так, то что бы ты сделал? — спрашивает Джун, слегка наклоняя голову. — Вежливо перестал бы стараться после того, как выполнил все квады в своих программах, чтобы нам не приходилось так сильно за тобой бежать? — Нет… то есть, нет. Но люди говорят, что я… Что ты что, собственно? Илья останавливается, когда понимает, что на этот вопрос нет ответа, который не звучал бы до смешного высокомерно или до глубины души глупо. — Илья, — говорит Джун, вероятно, гораздо мягче, чем Илья заслуживает за то, что унизил сразу и выбранную им карьеру, мечты и навыки в целом, — с каких это пор тебя волнует, что думают другие? Как по команде, взгляд Ильи останавливается на лодыжке Джуна, на раздраженном пятнистом красном ушибе, который не могут полностью скрыть компрессионные повязки. Джун прослеживает взгляд Ильи и застывает на одно мгновенье. — Я переборщил, — просто бросает Джун, как будто все не видели, как он хромал, покидая каток после того, как закончил свою произвольную программу. Как будто он не выглядит бледным и изможденным, как это часто бывает, когда он принимает сильные обезболивающие и ничего не может удержать в желудке. — Это моя вина. Я не думал, что должен тебе это говорить, но дело не в тебе. — Да, ну, теперь я действительно обижен, — говорит Илья со смешком. — Как ты смеешь намекать, что не всё крутится вокруг меня? Но Джун не собирается позволять ему сглаживать ситуацию. — Я был на одном льду с Юдзуру и Нэйтаном ещё до того, как ты появился, — говорит Джун после паузы. — Я знаю это. — Нет, не знаешь, не совсем. Ты видел их уже после пика, а не во время того водоворота. Представь, что тебе шестнадцать, и ты катаешься с Патриком, Юдзуру, Нейтаном и всеми остальными из той эпохи, — и Илья почти представляет это, словно всё происходило прямо у него на глазах, потому что, конечно же, он видел эти легендарные программы. И программы этого крошечного Джуна, намного моложе Ильи сейчас, на Олимпийских играх. — Они были как боги, — размышляет Джун почти про себя. В своём задумчивом настроении, вдали от своей обычной жизнерадостности, Джун может быть отстраненным и тихим, его мысли и эмоции находятся на каком-то личном уровне, лишь смутно намекая Илье на своё существование. Но прежде чем Илья успеет высказать что-то глупо отчаянное — не надо туда лезть, оставайся здесь — Джун возвращается к нему с мимолетной улыбкой. — Надеюсь, ты не обидишься, но ты еще не достиг цели. Никто из нас тоже, — Джун по-прежнему добр, но непреклонен. — Но ты достигнешь цели, очень скоро. И, возможно, мы все достигнем. Просто это должно произойти благодаря нашему собственному выбору. Не ради всех остальных, — Джун указывает на дверь, — иначе это невозможно выдержать. Илья хочет быть великим. Ему нужно быть великим, хотя бы потому, что это желание, постоянно пульсирующее под кожей, движет им. Но он начал кататься из-за родителей, в то время как Джун, как он знает, сделал свой собственный выбор, в отличие от того, какой выбор сделал или ещё не сделал Илья. — Эй, — говорит Джун, и его улыбка возвращается, — я действительно это и имел в виду, когда говорил, что всегда болею за тебя. Просто… тебе следует дать себе больше времени. Никто не ожидает совершенства, кроме нас самих. Джун прав. Конечно, он прав. Джун всегда так ободряюще и ласково обращается с ним, словно Илья всё ещё ребёнок, и он балует его заботой и нежностью. Как будто на его улыбке, даже на этой настоящей, нет этих маленьких трещинок по краям, если смотреть на неё вблизи, этих ранее незаметных царапин — и как, спрашивает себя Илья, ты знаешь, что они не всегда были тут, что ты просто не удосужился заметить их — о которых он никогда, никогда не расскажет Илье. И, конечно же, сейчас возникает резкий контраст с тем, чем Джун был готов поделиться с Джейсоном прошлым летом — просто у меня не хватает времени, — ведь он, конечно, рассказал бы Джейсону всё это, но с Ильёй… И тут внезапно вспыхивает яркое, отвратительное чувство разочарования, поднимающееся прямо из живота. — Ага? — резко спрашивает Илья, его слова и голос становятся всё грубее. — Не хочешь рассказать мне, сколько несовершенств ты вообще позволяешь себе? И тут же чувствует себя ужасно, когда Джун слегка опускает голову, его улыбка становится смущенной. — Ладно, признаюсь, я всё ещё борюсь, но я обещаю, что стараюсь. Илья, в полном отчаянии и самоненависти, всё глубже погружается в кровать, отчаянно пытаясь найти черту, которую он снова переступил — которая к этому моменту, должно быть, находится где-то совершенно недосягаемо позади него. И как вообще возможно делать это каждый раз, когда он видит Джуна, что, к величайшему раздражению Ильи, происходит не так уж часто во время соревновательного сезона, но поскольку Илья всё равно умудряется всё испортить каждый раз, когда они видятся, он должен быть безмерно благодарен, что их соревнования не всегда совпадают. — Ладно, серьёзно, что тебя на самом деле беспокоит? — спрашивает Джун, устраиваясь рядом с ним, его плечо касается плеча Ильи. — Тебя беспокоит кое-что другое. Если это касается компонентов программы, то, если уж на то пошло, я думаю, ты был прав, не пытаясь слишком часто пытаться выполнить 4А , когда в этом нет необходимости. Джун внимательно рассматривает лицо Ильи, которое, должно быть, выглядит пятнистым и совершенно несчастным, прежде чем: — Ладно, дело не в этом, да? Значит, дело в Мише? Вы поссорились? Илья, уже готовый насладиться лаской Джуна, чувствует, как замирает на месте. — Я… мы что сейчас? — Хорошо, значит, и это не так, — говорит Джун с явным облегчением. — Это хорошо, потому что я очень рад за тебя, знаешь. Миша очень милый, и вы двое, я думаю, отлично ладите. Очень рад за… ладно, во время соревнований в начале этого сезона Илья встречался с Мишей. Часто. И они спали один или два раза. Ладно, максимум три. Но. Это не было… он не думал, что… — Хорошо, что именно ты слышал? — Мм, не столько слышал, сколько намекал? Миша рассказывал мне о нескольких встречах с тобой, и он был… — Джун делает паузу и быстро улыбается Илье, — ну, он не мог перестать говорить о тебе. Ты же знаешь, какой он. Да, Илья знает, какой Миша, но он не думал, что Джун знает, что, конечно же, было ошибкой, потому что каждый, кто хоть немного общался с Джуном, становится его другом, а пару месяцев назад Миша был в Корее и немного тренировался вместе с Джуном. Илья видел посты Миши и всю неделю безумно ревновал. — Я не… я имею в виду, я не думал, что ты… — Что я бы что? — Джун снова моргает, выглядя озадаченным, а затем делает неверный вывод. — О, ты думал, что я… Илья, — Джун, положив руки ему на плечи, начинает говорить ему с мучительной серьезностью, — что ты делаешь со своим временем или с кем хочешь его проводить — это не моё право осуждать. И никого другого тоже. Главное, чтобы ты был счастлив. Илья закрывает глаза. — Дело не в этом… не в этом. На самом деле… Ты что на самом деле? — истерично спрашивает себя Илья. Что ты теперь ему скажешь? Что ты страдаешь от острой тоски по нему с лета, которая временами была настолько сильной, что ты спал с кем-то другим при первой же возможности? Но в итоге это лишь с полной уверенностью подтвердило, что ты действительно, знатно и непостижимо обречен, так что беспорядочные половые связи никак не помогли тебе прийти в себя? Ах да, кстати, кажется, я тебя люблю? — Ты иногда такой забавный, — говорит Джун, нежно поглаживая Илью по волосам. — Ты действительно думал, что я буду осуждать? — Джун, это не… дело не в этом, — Илья сглатывает, изо всех сил стараясь сохранить последние остатки предсоревновательного самообладания. — Мы встречались то тут, то там, но мы всё ещё просто друзья. Так же, как… — слова на вкус как пепел, но Илья заставляет себя улыбнуться Джуну и произнести их, — так же, как ты и я. — Ох, — говорит Джун, широко раскрыв глаза. — Прости, я просто совершенно неправильно понял… — он останавливается, торопливо проводя рукой по волосам. — Ладно, о боже, как я мог так подумать? Я совершенно неверно понял всю ситуацию. Джун смущённо улыбнулся ему. Но, возможно, это Илья должен был бы смущаться, потому что… вполне возможно, что Джун ничего неправильно не сказал. Может быть, Илья беззаботно разбивал сердце Миши и даже не задумывался об этом, потому что, конечно же, ему нравилось быть желанным, и он подумал: почему бы и нет, раз Миша его хочет, и он не думал, что он действительно… Есть ли вообще кто-нибудь, кто тебя не хочет, Илья? Ты разобьешь мне сердце, если я позволю. Джун не ошибался. Потому что Илья действительно так беспечен. По крайней мере, теперь Илья уверен, что у Джуна были и более серьезные разочарования в жизни, чем у него. Или, что еще хуже, Илья никогда не был для него разочарованием, которое ему пришлось бы пережить, потому что он всегда знал, что не стоит ничего ожидать особенного от Ильи. Илья прижимает руку к глазам. Он не может смотреть на Джуна, и не может не смотреть. Загадка, которую он никак не мог решить. — Прости меня, Илья, — говорит Джун с оттенком отчаяния, на этот раз действительно неправильно оценивая ситуацию, как это ему свойственно. — Обещаю, больше не буду вмешиваться. Это действительно не моё дело. Глупые глаза Ильи начинают немного щипать, поэтому он яростно моргает, прикрывая рот рукой. — Дело не в этом. Дело совсем не в этом. — Окей, — говорит Джун, молча наблюдая за ним. — Хорошо, но что-то ещё не так. Ты, ты — вот что не так. Но это неправда. Возможно, точнее было бы сказать жгучее разочарование в себе, но это даже не передаёт и доли того, что Илья чувствует. Потому что Илья знает — он уже достаточно знает о себе, чтобы никогда не довольствоваться просто исключением из правил Джуна. — Я не… я не знаю, — говорит Илья, желая рассмеяться, потому что плакать для него никогда не было вариантом. — Эй, эй, всё в порядке. Всё хорошо, — Джун обнимает Илью за плечо и притягивает его к себе. — То давление, которое ты испытываешь, — тебе не нужно справляться с ним в одиночку. Если тебе что-то нужно, что угодно, можно сказать это вслух, хорошо? Нужно только попросить. Джун настолько нежен и мягок, что Илья не может расслабить кулак, сжимающий футболку Джуна, и отпустить. Он не может, не хочет, заставить себя сделать это, как будто его мышцы больше не умеют этого делать — поэтому он этого не делает. Хорошо, тогда я просто возьму всё, что ты мне предложишь, — думает Илья, свирепый и сердитый, чувствуя, как холод разливается по его пальцам, запутавшимся в футболке Джуна. — Я хочу тебя. Джун моргает, мило недоумевая. — Я… Илья, ты уже меня получил. Вдох, застрявший где-то в горле Ильи, пытается вырваться наружу. Неуклюже, но, не обращая на это внимания, Илья притягивает Джуна к себе, и тот, даже испуганный, легко уступает Илье, как всегда, словно отдал бы всё, что тот попросит, без вопросов. Эта мысль жадно подталкивает его, и Илья ловит сухие, потрескавшиеся губы Джуна своими. Джун тихонько вздыхает, и этот звук настолько раздражает Илью, что тот бросается на него, чтобы услышать его снова и снова, измученный жаждой и отчаянием. И Илья уже почти стащил с Джуна футболку одним движением, когда почувствовал, а не увидел, внезапную дрожь Джуна. Он понял причину только тогда, когда Джун потянулся к своей лодыжке. В животе Ильи внезапно похолодело. — Больно? — Всё в порядке, — ответил Джун, даже не пытаясь скрыть гримасу на лице. — Просто... всё в порядке. Скоро успокоится. — Тихо, — шипит Илья, вне себя от злости. — Ложись. Джун делает, как ему велено, не сопротивляясь, что не очень хороший знак. Илья медленно разматывает повязки с лодыжки Джуна и у него перехватывает дыхание, когда он видит. — Ты что, с ума сошёл? — равнодушно спрашивает Илья. Джун на мгновение замолкает, а затем говорит: — Посмотри мне в глаза и скажи, что ты бы не поступил так же. Илья потирает переносицу, закрывая глаза. Да, он мог бы поступить так же на месте Джуна, прекрасно понимая, что если ты пропустишь соревнования в этом сезоне и не займешь места на соревнованиях, то ни у одного из других фигуристов страны не будет ни малейшего шанса пройти квалификацию на Олимпийские игры в следующем году. Или Илья мог бы послать их к черту и оставить их разбираться с этим самим. Но его собственный ответ не имеет значения, потому что он знает, что бы сделал Джун — и что он уже делал, причём не раз. — Где твоя аптечка? — спрашивает Илья, только потому, что поднимать Джуна, пока он не сможет вернуть себе чувство самосохранения, ничуть не улучшит самочувствие того. Джун кивает в сторону ванной, и Илья встаёт с кровати. — Не двигайся ни на дюйм, — предупреждает Илья Джуна тихим голосом, когда тот пытается встать и последовать за ним. Его слова звучат достаточно угрожающе, чтобы Джун не сдвинулся с места, когда Илья возвращается с аптечкой и опускается на колени у кровати. — Илья, — говорит Джун и останавливается, словно потеряв дар речи. — Не надо. Просто сиди спокойно, окей? Илья не смотрит ему в глаза, но что бы Джун ни увидел на его лице, тот молчит, пока Илья как можно тщательнее обрабатывает лодыжку. Илья снова надевает компрессионные повязки и туго обматывает ими лодыжку, хотя его желудок сжимается каждый раз, когда он слышит, как Джун задыхается от малейшего прикосновения. — Спасибо, — благодарно говорит Джун, когда всё закончено, с дрожащей улыбкой в ​​сторону Ильи. Илья останавливает Джуна, не давая ему подняться на локти, положив руку ему на грудь. — Полежи немного. Илья несколько раз потирает ладони друг о друга, чтобы согреть их, и осторожно надавливает на икру Джуна, разминая мышечные узлы. Он не остановится, пока не почувствует, как напряжение рассеется под его пальцами. Пока не почувствует, как Джун расслабляется, понемногу. Пока дыхание Джуна не успокоится. Пока он не сможет снова дышать. — У тебя это хорошо получается, — едва слышно бормочет Джун почти с закрытыми глазами. — Тебе нужно поспать, — говорит Илья, желая также сгладить эти невидимые трещины на улыбке Джуна, и понимает, что ему не посчастливилось узнать, как это сделать. Джун слегка поворачивается лицом к Илье, и его волосы падают на глаза, которые всё ещё пытаются остаться открытыми. — Илья, — говорит он, слегка касаясь щеки Илии, — ты будешь в порядке? Cейчас, Илья понимает. Он понимает, почему можно лгать на такие вопросы. Непрошено Илья сжимает пальцами руку Джуна на его лице. — Да. Буду, — даже такая безобидная ложь причиняет боль. Другой рукой он нежно и медленно перебирает волосы Джуна, как Джун иногда делает это с ним, — в порядке. Просто спи. Джун кивает, лёгкое движение головы намекает на облегчение, и он погружается в сон. Илья ждёт, пока дыхание Джуна полностью не выровняется, прежде чем сползти на край кровати. Затем он откидывается назад и кладёт голову на кровать, близко к груди Джуна. Так близко, что Илья почти слышит биение его сердца. Ты будешь в порядке? Ты лжешь, потому что не хочешь, чтобы ему было больно из-за тебя. Ты лжешь, потому что хочешь уберечь его от этого чувства. От того, чтобы он когда-либо узнал об этом ужасном, сводящем с ума чувстве. О том, что заставляет тебя оставаться в этой ловушке, даже когда ты яростно проверяешь её на крепость. Хочется знать, насколько твёрдо тебя держат, но ни разу не хочется её разрушить. Илья думает: «Вот чего я хотел». Так же сильно, или даже больше, чем желание обладать той улыбкой, которая принадлежит не только ему. Узнать Джуна, по-настоящему узнать его и понять, что в этой ловушке больше нет места для отступления. Даже немного пространства для возможности дышать. Илья накрывает глаза ладонью и прислушивается к сердцу, которое не принадлежит ему. Желая увидеть улыбку, которая не принадлежит ему. Он дождётся, когда Джун проснётся. ________________________________________ КОНЕЦ