Синий платок.

Октябрь 1942 года. Прифронтовой штаб. Её привели в расположение части под конвоем. Грязную, голодную, с документами на имя Лены Новиковой — беженки из сожжённой деревни под Смоленском. Проверял её сам генерал Орлов. Сидел за столом, листал бумаги, поднял глаза. — Откуда идёшь? — Из леса, товарищ генерал. Три дня. — Семья? — Нет. Всё сгорели. Он смотрел долго. Так, что у неё внутри всё холодело. Не от страха — от чего-то другого, чему она не могла дать имя. — Умеешь что? — Печатать. До войны в сельсовете работала. Он кивнул. Приказал накормить, помыть, определить в канцелярию. Через неделю она поняла, что генерал Орлов смотрит на неё. Не так, как на солдата. Не так, как на подчинённую. Иначе. Она сидела за машинкой, печатала сводки, чувствовала его взгляд спиной. Поднимала голову — он смотрел в окно. Но уголки губ чуть приподняты. Она знала, что должна его соблазнить. Это было в задании. Подобраться ближе. Узнать, где готовят наступление. А потом — яд в стакане. Но когда он впервые сказал «Лена, останьтесь после работы», у неё внутри всё оборвалось. — Вы хорошо печатаете, — сказал он, когда они остались вдвоём в кабинете. Закрыл дверь. Не для того, что она подумала. Чтобы никто не мешал. — Где научились? — В школе. Потом на курсах. — Врёте. Она замерла. — Товарищ генерал… — Вы печатаете без ошибок. Даже на немецком. Откуда? Она выдохнула. Придумала на ходу. —Мать немка. Преподавала. Её расстреляли в сорок первом. Он молчал. Подошёл ближе. Она чувствовала запах табака, дерева. Мужской запах. — Жалко вашу мать, — сказал он. — Хороших людей много гибнет. Он положил руку на стол рядом с её пальцами. Не коснулся. Но близко. Очень близко. — Лена, — сказал тихо. — Я старый солдат. Я чую ложь. Но вам я почему-то верю. Хочу верить. Она кивнула. Не могла говорить. Потому что если бы открыла рот — разревелась бы. Через месяц он начал ухаживать. Странно, по-военному. Оставлял на её столе шоколад — трофейный, из немецких запасов. Приносил цветы — полевые, рваные, скомканные. Однажды подарил платок — шёлковый, синий, с вышивкой. — В городе был, — сказал хмуро. — Увидел. Взял. Носите. Она носила. Под комбинезоном. У сердца. Солдаты шептались. «Генерал наш влюбился, как мальчишка. На Ленку нашу глаз положил». Кто-то завидовал. Кто-то злился. Один из них — старшина Гаврилов — злился больше всех. Это случилось в конце ноября. Темно, рано темнеет. Лена шла из штаба в землянку, где жили женщины-связистки. Дорогу преградил Гаврилов. Пьяный. Злой. — Чего, сука, генерала охмуряешь? — он схватил её за руку. — Думаешь, если командирская подстилка, то всё можно? — Отпустите, — сказала она тихо. — Кричать буду. — Кричи. Кто тебе поверит? Ты никто. Беженка. А я старшина. Он толкнул её к стене. Вдавил лицом в брёвна. Руки полезли под юбку. Лена не кричала. Она вдруг поняла, что сейчас сделает то, чему её учили в немецкой разведшколе. Ударит. Сломает нос. Убьёт, если придётся. Но не успела. Кто-то рывком оторвал Гаврилова от неё. Швырнул на землю. Раздался звук — глухой, мокрый. Удар. Ещё. Ещё. — Сука, — голос Дмитрия. Холодный. Страшный. — Товарищ генерал, я… Выстрела она не ожидала. Никто не ожидал. Гаврилов замер. С открытыми глазами. Лэйн стояла у стены, не двигаясь. Ей не впервые видеть смерть. Но сейчас воздух какой-то другой — тяжелый, липкий. Она смотрела, как генерал Орлов убирает пистолет в кобуру. Как его сапоги оставляют следы — сначала в грязи, потом в крови. Ей хочется сказать что-то правильное. Немецкое «данке»? Русское «спасибо»? Ни то, ни другое не лезет. — Вы убили своего человека, товарищ генерал. Из-за меня. Голос ровный. Слишком ровный для женщины, которую только что пытались обесчестить. Дмитрий поднимает голову. В свете керосинового фонаря его шрам над губой кажется чёрной трещиной. — Я убил крысу. Не из-за вас. — Из-за меня, — она не спрашивает, она утверждает. — Теперь у вас проблемы. Комиссар узнает. — Комиссар будет молчать. И вы — тоже. Он подходит ближе. Нависает. В темноте ноябрьской, в запахе сгоревшего пороха и мороза, который уже схватывает лужи. Он смотрит на неё — на разорванный ворот комбинезона, на царапину на щеке, на синий платок, который выбился из-за пазухи. — Лена. — Я не плачу, товарищ генерал. — Знаю. Он протягивает руку. Не к лицу. Не к груди. Поправляет платок. Осторожно. Так, как будто у него самого пальцы обморожены и не слушаются. — Теперь вы будете жить в отдельной комнате. При штабе. Рядом с моей. — Для моей безопасности? — в её голосе проскальзывает усмешка. Та самая, которой её учили не показывать. — Для моей, — он усмехается в ответ. Жёстко. Но в глазах — что-то другое. Тёплое. И от этого тепла у Лэйн внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. — Дмитрий... Леонидович. Вас за это... — Меня за это расстреляют, — заканчивает он. — Если узнают. Не узнают. Пауза. Слышно, как в соседней землянке кто-то запел — глухо, сквозь брёвна. Про то ли, про это. Про любовь, которая «то не вечер, то не вечер». — Идите, Лена. Собирайте вещи. Я пришлю связного. Она делает шаг. Останавливается. Смотрит на тело Гаврилова. На лужицу, которая становится всё больше. — А он? — Утро вечера мудренее. Трупов в лесу хватает. Лэйн уходит. Не оглядываясь. Только пальцы сжимают синий платок у горла. Она знает, что сегодня ночью не будет писать донесение в центр. Потому что не может. Потому что не хочет. Потому что если она это сделает — его расстреляют. А он только что убил человека, который её тронул. И она вдруг понимает одну простую вещь, от которой немеют губы, а сердце пропускает удар: *Она не сможет его отравить. * Ни завтра. Ни через неделю. И это — провал. Но другой провал. Тот, о котором она не напишет в рапорте. Никогда. В отдельной комнате при штабе пахло старыми газетами, махоркой и морозом. Лэйн сидела на краю койки, обхватив колени. Синий платок лежал на столе. Она смотрела на него ровно три минуты. Потом встала. Подошла к окну. За толстыми, мутными стёклами — поздняя осень. Ни звёзд. Ни луны. Только тьма, сырая, тяжелая, как ватное одеяло. Если я сейчас его убью — меня выпустят. Я вернусь. К своим. Свои. Странное слово для женщины, которую с семи лет учили, что Родина — это задание. Родина — это явка. Родина — это кличка в рации. Она прижала ладонь к стеклу. — Was mache ich hier? — прошептала по-немецки. — Was machst du mit mir, Dmitri? В дверь постучали. Три удара. Коротких. Уверенных. Её пальцы дёрнулись к поясу — там, где под юбкой висела плоская ампула с цианидом. На всякий. Не для него. Для себя. — Войдите. Дмитрий вошёл, не дожидаясь второго приглашения. Задвинул щеколду. Кивнул на окно. — Замёрзнете. — Здесь теплее, чем в землянке. Он прошёл к печке-буржуйке. Подбросил угля. Железо загудело, выбросило сноп искр. И в этом прыгающем, жестоком свете его лицо стало похоже на церковную фреску — усталый святой с кровавыми губами. Он снял китель. Повесил на спинку стула. Остался в гимнастёрке, расстёгнутой на две верхние пуговицы. — Лена, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы боитесь меня? Вопрос повис. Лэйн могла ответить правду. Или ложь. В разведшколе любили такие дилеммы — поставь шпиона в угол, смотри, как выкручивается. — Нет, — сказала она. — Не боюсь. — А чего боитесь? Вас. Того, что я перестану быть собой. Того, что стану — вашей. — Ничего, — она улыбнулась. Та самая улыбка — доверчивая, домашняя. Которую тренировали перед зеркалом в Берлине, в подвале на Принц-Альбрехтштрассе. — Мне уже нечего терять, товарищ генерал. — Теперь есть, — он повернулся. Глаза — синие, льдистые, нечитаемые. — Вы есть. Она забыла, как дышать. — Я старая немецкая овчарка, — тихо сказал он, приближаясь. — Чую кровь за версту. Чую ложь. Но вы пахнете... — он наклонился к её волосам. Не дотрагиваясь. Просто — дыша. — Вы пахнете полынью и чем-то горьким. Как наш последний бой. — Дмитрий Леонидович… — Молчите. Он взял её за подбородок. Жёстко. Так, что останутся следы. Но она не отстранилась. — Скажите правду. Хоть раз. Кто вы? Она смотрела в его глаза. И видела там — не подозрение. Боль. Мужскую, глухую, ещё не оформленную в слова. — Я — Лена, — сказала она шёпотом. — Просто Лена. Которая хочет, чтобы вы остались живы. Это была правда. Первая правда за четыре года. Она упала между ними — тяжёлая, как гиря. Он отпустил её подбородок. Отступил на шаг. — Ложь, — сказал он, но голос дрогнул. — Врёте. И я вру. Всё вокруг — ложь. Армия — ложь. Приказы — ложь. — Он усмехнулся, провёл ладонью по лицу. Устало. — И только здесь, в этой комнате… — Что здесь? — спросила она. — Хочется перестать врать. Он сел на табурет напротив. Уронил руки на колени. Показался вдруг не генералом — мужиком, которому всё надоело. — Я хотел вас поцеловать. В тот вечер, когда вы печатали немецкую сводку. Вы не ошиблись ни разу. Я подумал: "Какая же ты тварь, Орлов. Она — беженка, она сирота, а ты…" — А вы? — А я сел за машинку и напечатал "Люблю". Не отправил. Стёр. — Он поднял голову. — Что со мной происходит, Лена? Она не знала, что ответить. Потому что то же самое происходило с ней. За окном глухо, натужно завыла сирена. Немецкий «Юнкерс». Налёт. Он вскочил. Схватил её за руку. — За мной. Бегом. Они вылетели в коридор — и тут же кто-то заорал: «ТОВАРИЩ ГЕНЕРАЛ! ШТАБ ПРЯМЫМ ПОПАДАНИЕМ! ВАШУ ЗЕМЛЯНКУ — В ЩЕПКИ!» Он заслонил её собой. Прижал к стене. Навис — тяжёлый, как танковая броня. Дышать нечем. Только его запах — табак, портянки, порох. И сердце. Где-то у виска. Гудит. — Если вы шпионка, — прошептал он ей в волосы, — то самая паршивая из всех. Потому что я всё равно вас не отпущу. И тогда — в темноте, под гул разрывов, под мат связисток и командный рык — Лэйн сделала то, чего не делала никогда за двадцать четыре года жизни. Она закрыла глаза. И заплакала. Налёт кончился так же внезапно, как начался. Тишина — звонкая, неестественная, с привкусом гари и сырой земли. Где-то кричали санитары, лаяли собаки, скрежетал лопатой откапывающий завалы красноармеец. Но в коридоре, где они стояли, было тихо. Дмитрий не отпускал её. Лэйн уткнулась лицом в его гимнастёрку, плечи дрожали. Она не помнила, когда плакала в последний раз. В Берлине, на допросе, когда ей выкручивали руки — не плакала. В Смоленске, когда видела повешенных — не плакала. А сейчас — не могла остановиться. — Тихо, — сказал он. Грубо. По-командирски. — Тихо, Лена. Я здесь. — Я… — всхлип прорвался сквозь сжатые зубы. — Я не должна… — Знаю. Он поднял её лицо. Пальцы — шершавые, в мозолях, со сбитыми костяшками. Осторожно вытер слёзы. Сначала под одним глазом, потом под другим. Не спросил почему. Не потребовал объяснений. — Пойдём. Штаб разбит. Ночевать будем у меня в блиндаже. — А если… кто-то увидит? — Увидят — скажу, что вы — связная. Что правите бумаги ночью. Он усмехнулся. Устало, надорвано. Взял её за руку. Не за локоть, не за плечо — именно за руку. Пальцы переплёл. Как парень на деревенской гулянке. Лэйн шла за ним. И думала: «Если бы кто-то из моих — из абвера — увидел меня сейчас, меня бы расстреляли на месте. Без суда. Без следствия. За слабость». Но она не отпускала его руку. Блиндаж генерала — две комнаты. Большая — для совещаний, маленькая — личная. Железная кровать, грубый стол, икона в углу. Николая Угодника. На стене — карта, исчерченная стрелами и крестами. Он закрыл дверь. Зажёг коптилку. — Ложитесь, — кивнул на кровать. — Я на стуле. — Товарищ генерал… — Дмитрий, — перебил. — Без званий. Только мы двое. Пожалуйста. Пожалуйста. Генерал Красной армии, Кровавый, человек, которого солдаты боятся как огня — говорит «пожалуйста». Она села на край кровати. Не разуваясь. Не снимая комбинезона. — Расскажите… расскажи о себе, — попросила. Сама не зная зачем. Чтобы оттянуть время. Или чтобы что-то понять. Он снял сапоги. Поставил их сушить к печке. Потом сел напротив, на табурет, закурил. Махорка — крепкая, вонючая. Освещает лицо красным огоньком. — Чего рассказывать? Родился под Тулой. Отец — рабочий, мать — прачка. В тридцать седьмом отца забрали. Расстреляли. За что — не знаю до сих пор. Мать через год умерла — сердце. Я остался один. Пошёл в военное. Воевал на Халхин-Голе, потомФинскую. А теперь вот — здесь. Он замолчал. Смотрел на огонь. — Ты спросила не просто так. — Нет. — Хочешь знать, почему я тебе верю? Когда другие — нет? Лэйн кивнула. — Потому что у тебя глаза такие же, как у меня, — он выпустил дым в потолок. — Усталые. И пустые. Такие бывают у людей, которые всех потеряли. Она чуть не сказала «у шпионов тоже». Но промолчала. Он докурил. Затушил о каблук. Встал, подошёл к ней. Опустился на колени — тяжело, по-солдатски. Посмотрел снизу вверх. — Лена. Я не знаю, кто ты. Но мне всё равно. Ты понимаешь? Всё равно. — Это опасно, — прошептала она. — Для тебя. — Я с детства в опасности. Привык. Он протянул руку. Коснулся её щеки. Провёл большим пальцем по скуле — там, где царапина от ногтей Гаврилова. Губы сжались в нитку. — Если кто-то ещё тебя тронет… — Дмитрий. — Что? — Поцелуй меня. Это был не приказ шпионки. Не соблазнение. Не уловка. Она сама не знала, зачем это сказала. Наверное, чтобы на секунду перестать быть Лэйн Нойер. И стать просто Леной. Он смотрел на неё секунду. Две. Три. Потом наклонился. Поцелуй был неумелым. Жёстким. Со вкусом махорки и крови — разбитая губа, видимо, от удара во время налёта. И в этом было что-то такое… настоящее. Не как в берлинских тренировках, где учили целовать с «правильным» оттенком страсти. Лэйн закрыла глаза. И впервые за долгое время забыла, кто она. Забыла про абвер. Про яд в ампуле. Про задание. Осталось только его дыхание, его руки на её спине, и стук сердца — её или его? — гулкий, как канонада. Он отстранился первым. — Лена, — выдохнул. — Если ты меня обманываешь… — Обманываю, — сказала она тихо. — Но не в этом. Он не понял. Или не захотел понимать. — Спи, — сказал. Встал. Отошёл к стулу. — Завтра тяжёлый день. Утром — совещание. Наступление готовим. Наступление. То самое, о котором она должна узнать. Передать в центр. И тогда Дмитрия — или посадят, или расстреляют, или пошлют в штрафбат. Лэйн легла на жёсткую генеральскую кровать, накрылась шинелью. Смотрела в потолок. Рядом, на стуле, дремал человек, которого она обязана предать. Ампула с цианидом лежала в кармане. Она решила не выбрасывать её. Но и не использовать. Пока. До утра. — Дмитрий, — позвала в темноте. — Мм? — Ты веришь в спасение? Долгая пауза. — Нет, — ответил он. — Но сейчас, кажется, начинаю. Она закусила губу. И отвернулась к стене, чтобы он не увидел её лица. Потому что если бы увидел — понял бы всё. А этого нельзя было допустить. Совсем. Лэйн не спала. Ни минуты. Она лежала на боку, свернувшись калачиком под тяжёлой, пропахшей потом и порохом шинелью. Смотрела на стену — брёвна, щели, между которыми пробивался морозный пар изо рта. Слушала его дыхание. Ровное. Глубокое. Солдатское — засыпают в любую секунду, потому что завтра может не наступить. Генерал Орлов спал на стуле. Прислонившись головой к бревенчатой стене. Руки скрещены на груди. Во сне он выглядел моложе. Шрам над губой не казался страшным — просто старая рана. Ресницы длинные, тёмные. И губы чуть приоткрыты. Как же я тебя ненавижу, — подумала Лэйн. За то, что ты есть. За то, что заставил меня чувствовать. Она осторожно села. Босые ступни коснулись холодного пола. В комнате горела коптилка — он оставил её, знал, что она боится темноты? Или просто забыл погасить? Ампула. Она нащупала её в кармане комбинезона. Маленькая, стеклянная, с плоским донышком. Цианид. Смерть за две секунды. Без боли. Без крика. Ей выдали две. Одну — для него. Вторую — для себя. Одна из них всё ещё была цела. Если я сейчас его убью — меня выпустят. Я вернусь в Берлин. К своим. К награде. К тёплой квартире на Тирпицуфер. К фрау доктору, которая похлопает по плечу и скажет: «Gute Arbeit, Lein». Она сжала ампулу в кулаке. А если я убью себя? Тогда он останется жив. Но будет мучиться. Будет искать. Будет думать, что он не уберёг. Или что она сбежала с немцем. Или что её убили диверсанты. И никогда не узнает правды. Правда его убьёт. Лэйн сунула ампулу обратно. Встала. Подошла к нему. Осторожно, чтобы не разбудить, коснулась его лица. Пальцы прошлись по шраму, по жёсткой щетине, по виску. — Прости меня, — прошептала по-немецки. — Я не хотела. Он не проснулся. Только нахмурился во сне. И рукой перехватил её ладонь — крепко, почти больно. — Лена, — выдохнул. Не открывая глаз. — Не уходи. — Я здесь, — ответила она по-русски. — Я здесь. И это была не ложь. Утром он ушёл на совещание. Оставил ей котелок каши, кусок хлеба и кружку чая — сладкого, с сахаром, который в прифронтовой полосе был на вес золота. — Жди меня, — сказал, надевая китель. — После обеда вернусь. Она кивнула. Как только за ним закрылась дверь — вытащила из голенища сапога рацию. Маленькую, плоскую, немецкую. «Федерация». Надёжка — шифровальщица из штаба, своя, законспирированная. Передала шифровку. *«Центр. Я на месте. Объект доверяет. Жду приказа». Три секунды паузы. Ответ. *«Нойер. Приказ: ускорить ликвидацию. Срок — три дня. Иначе — замена. Операция "Цитадель". Лэйн смотрела на листок с шифровкой. «Ускорить ликвидацию». Три дня. Она скомкала бумагу. Сунула в печку. Смотреть, как она горит — тонко, весело, беззвучно. — Три дня, — прошептала вслух. — Три дня, чтобы решить, кто ты. И чья ты. Он вернулся злой. Китель нараспашку, лицо красное, глаза холодные. С порога бросил на стол планшет с картами. — Предатели, — сказал глухо. — Крысы. Сволочи. — Кто? — Свои же. Перебежчика вчера поймали. Немцам информацию передавал. Про наступление. Расстреляли на месте. Лэйн почувствовала, как пол уходит из-под ног. — И… что теперь? — спросила как можно спокойнее. — Ничего. План менять будем. Завтра в пять утра — атака. Немцы думают, что мы ударим с фланга. А мы ударим в лоб. — Он сел на стул, уронил голову на руки. — Устал я, Лена. Волком выть хочется. Она подошла сзади. Положила руки ему на плечи. Начала массировать — мягко, умело. Этому её тоже учили в Берлине. Расслаблять. Усыплять бдительность. — Тебе надо отдохнуть, — сказала тихо. — Надо, — согласился он. Поймал её руку, поднёс к губам. Поцеловал пальцы. Один. Второй. Третий. — Ты как мёд. Сладкая. И такая же липкая. Не оторваться. Она знала, что должна спросить про план. Про направление удара. Про время. Про место. — Дмитрий, — начала она. И запнулась. Что ты делаешь? Ты должна. — Что? — он поднял голову. Посмотрел ей в глаза. Она открыла рот. Закрыла. — Ничего, — сказала. — Ничего. Она не спросила. Ничего. Он улыбнулся. Устало. По-мальчишески. — Хочешь, покажу карту? — спросил вдруг. — Ты же печатаешь сводки. Должна знать, где мы наступаем. Сердце оборвалось. — Покажи, — сказала она. Губы не слушались. — Покажи, Дмитрий. Он развернул карту. Ткнул пальцем. — Здесь. Ударим на рассвете. Танки — с юга, пехота — с севера. Восемнадцатая армия. Немцы не ждут. Она смотрела на карту. Запоминала. Каждый значок. Каждую стрелу. Каждую цифру. Она предавала его. Прямо сейчас. Глядя в глаза. — Умно, — сказала. — Ты умный командир. — Я старый дурак, — ответил он. — Который показывает военные секреты своей… — он запнулся. — Своей. — Кому? — спросила она шёпотом. — Сам не знаю, — он усмехнулся. — Но знаю, что хочу, чтобы ты была рядом. Всегда. Она наклонилась. Поцеловала его в лоб. — Я рядом, — сказала. — Обещаю. Это было ложью. Самой страшной ложью в её жизни. Потому что через три дня — или она убьёт его, или её убьют свои же, когда узнают, что она не выполнила приказ. Или она убьёт себя. Третьего не дано. Вечером, когда он уснул, она написала шифровку. *«Центр. Объект раскрыл план наступления. Направление — южный фланг. Время — рассвет 5.12. Карта прилагается. Ликвидация — в течение 48 часов. Нойер». Пальцы дрожали, когда она нажимала на кнопку передатчика. Потом она села на пол, обхватила колени и долго-долго смотрела на спящего генерала. — Was habe ich getan? — прошептала по-немецки. — Что я наделала? Ответа не было. Была только тишина. И её слёзы, которых никто не видел. Следующие сутки Лэйн прожила как во сне — или в аду. Она делала всё, что требовалось: печатала сводки, подавала чай, улыбалась связисткам. Никто не заметил ничего. Ни дрожи в пальцах. Ни пустоты в глазах. Хорошая работа, Нойер. Фрау доктор бы похвалила. Дмитрий был рядом. Всё время. Вёл совещания, отдавал приказы, ругался с комиссаром. Но между делом — касался её плеча, задерживал взгляд, один раз оставил на столе полевые цветы. Засохшие, жалкие, но — цветы. — Ты чего такая бледная? — спросил под вечер. — Не спала, — ответила правду. — Ко мне перебирайся. Насовсем. Я скажу, что так надо. Она кивнула. Не нашла слов. Насовсем. Слово, которого у неё не будет. Ночью он опять спал на стуле. Она — на кровати. Но под утро, когда мороз стал особенно лютым, он тяжело поднялся, лёг рядом. Поверх одеяла. Не раздеваясь. — Замёрзнешь, — сказал хмуро. — Спи уже. Она прижалась спиной к его груди. Чувствовала тепло — огромное, как печка. Закрыла глаза. Если бы можно было умереть вот так. В тепле. С ним. Утром второго дня пришло шифрованное сообщение из Центра. Лэйн прочитала его в уборной, прижав листок к колену. *«Нойер. Ликвидация сегодня. Яд — в вечерний чай. Объект не должен дожить до наступления. Подтверждение — фото. Центр». Сегодня. Она сожгла бумагу. Вернулась в штаб. Села за машинку. Дмитрий вошёл через десять минут. Весёлый. Возбуждённый. — Всё готово, Лена! Завтра в пять утра — припечатаем фрицев! — Он хлопнул ладонью по столу. — Ты только представь: победа, Берлин падёт, и мы с тобой… — Что мы с тобой? — спросила она. Он замолчал. Посмотрел на неё — странно, с какой-то детской растерянностью. — Я хочу, чтобы ты стала моей женой, — сказал вдруг. — После войны. Если я буду жив. И ты. Дурак? Наверное, дурак. Но хочу. Сердце остановилось. На секунду. На две. Потом забилось — так, что заломило в висках. — Женой, — повторила она. Как эхо. — Женой, — он усмехнулся. — У тебя будет платье. Белое. Я достану. Хоть из-под земли. И фата. И кольцо. Всё будет. Она хотела заплакать. Но сдержалась. — У меня нет паспорта, — сказала тихо. — Я беженка. Я никто. — Будешь Новикова. А хочешь — Орлова. Хочешь — придумаем другую фамилию. Я генерал, мне можно. Орлова. Лэйн Орлова. Немецкая шпионка с фамилией русского генерала. Она улыбнулась. Ту самую улыбку — доверчивую, домашнюю. — Хорошо, Дмитрий. После войны. — Обещаешь? — Обещаю. Впервые в жизни она соврала не Центру. Ему. Вечером они остались вдвоём в блиндаже. Дмитрий был возбуждён — ходил из угла в угол, перебирал карты, курил одну за одной. — Лена, налей чаю, — попросил. — Что-то горло пересохло. Чайник стоял на печке. Заварка — в жестяной кружке. Сахар — кусочками, в бумажном кульке. Она налила кипяток в его кружку. Потом — в свою. Ампула лежала в кармане. Сейчас. Сейчас или никогда. Она достала её. Пальцы не дрожали — профессиональная выучка. Отломила кончик. Высыпала порошок. Белый. Без запаха. Размешала ложечкой. — Дмитрий, — позвала. Голос ровный, спокойный. — Твой чай. Он взял кружку. Поднёс к губам. Пей. Пей, любимый. Пей, чтобы я могла вернуться домой. Он отхлебнул. Крупный мужской кадык дёрнулся. — Сладкий, — сказал удивлённо. — Ты сахару положила? — Положила, — ответила она. — Люблю, когда тебе вкусно. Он улыбнулся. Сделал ещё глоток. Лэйн смотрела, как он пьёт. Как умирает — медленно, без боли, без крика. Как падал Гаврилов, как падали другие. Она закрыла глаза. Когда открыла — он стоял перед ней. Живой. Здоровый. — Лена, с тобой всё в порядке? — спросил. — Ты белая как мел. — Всё хорошо, — ответила она. — Всё хорошо. Она не отравила чай. Высыпала цианид в свою кружку. — Твой чай стынет, — сказал он. — Пей давай. Она подняла кружку. Посмотрела на мутноватую жидкость. «Пей, Нойер. Пей. Ты знала, чем это кончится. Ты не сможешь его убить. Но и жить с этим — не сможешь». — За победу, — сказала она вслух. Странно, неестественно. — За победу, — повторил он. Чокнулся своей кружкой о её. Она поднесла яд к губам. — Лена! Голос снаружи. Хриплый, запыхавшийся. Связной. Дмитрий открыл дверь. — Товарищ генерал! Штабные в землянке собрались! Комиссар требует! — Сейчас, — рявкнул он. Обернулся к Лэйн. — Прости, я быстро. Ты пей, согревайся. Он накинул шинель и вышел. Лэйн осталась одна. Кружка стояла на столе. Яд — в ней. Остывал. Она смотрела на неё. Смотрела долго. Потом взяла. Вылила в печку. Жидкость зашипела, вспыхнула белым пламенем — на секунду, не больше. Она не смогла убить себя. Потому что хотела увидеть его ещё раз. Хотя бы один. Он вернулся через час. Злой, уставший, но довольный. — Комиссар — дурак, — сказал, снимая китель. — Спорили до хрипоты. Но я настоял на своём. Лэйн сидела на кровати. Смотрела на него. — Ты не пила чай? — спросил он, заметив полную кружку. — Передумала, — ответила она. — Холодный стал. — Ну, не страшно, — он зевнул, потянулся. — Завтра наступление. Завтра всё решится. Он лёг рядом. Обнял. Заснул почти мгновенно — солдатский сон, без сновидений. А Лэйн лежала с открытыми глазами. И знала: завтра она не передаст в Центр ни слова. Завтра она просто будет рядом. А послезавтра — её найдут. И расстреляют. Как шпионку. Но эти сутки — её. Только её. — Спи, Дмитрий, — прошептала она в темноту. — Я тебя не предам. Уже нет. Она поцеловала его в плечо — там, где гимнастёрка была мокрой от её слёз. И уснула. Впервые за много лет — спокойно. Потому что выбор был сделан. Правильный или нет — уже не важно. Она проснулась от того, что его не было рядом. Койка — пустая. Шинель — на месте. Сапоги — у печки. Значит, не ушёл далеко. Лэйн села, провела ладонью по простыне — ещё хранила его тепло. За окном было черно. Четыре утра. За час до наступления. Она натянула комбинезон, сунула ноги в кирзовые сапоги — не свои, казённые, на два размера больше. Волосы собрала в узел. Взглянула в осколок зеркала, висевший на гвозде. Кто ты? Лена Новикова. Беженка. Сирота. Лэйн Нойер. Шпионка. Предательница. Ни то и ни другое. Она вышла в коридор. Штаб жил своей страшной, предрассветной жизнью: связистки шептались у коммутаторов, адъютанты бегали с папками, пахло махоркой, потом и страхом. Никто не обратил на неё внимания. Она нашла его на улице. Дмитрий стоял у бруствера, смотрел на восток. Небо там только начинало сереть — тяжело, неохотно, будто тоже не хотело начинать этот день. Он не курил. Просто стоял, заложив руки за спину. Генерал. Командир. Мужчина, которому через час предстояло послать тысячи людей на смерть. — Не спится? — спросила она, подходя. Он обернулся. Улыбнулся — той улыбкой, которую видел только она. — Привык не спать перед боем. А ты чего вылезла? Холодно. — Хотела быть с тобой. Он молча снял шинель, накинул ей на плечи. Широкую, тяжёлую, пропахшую табаком и порохом. Лэйн зарылась носом в воротник. — Дмитрий. — Мм? — Ты веришь в судьбу? Он хмыкнул. — Солдат в судьбу не верит. Солдат верит в пулю. Которая его или найдёт, или нет — А если найдёт? Он посмотрел на неё. Долго. Пристально. Так, что у неё внутри всё замерло. — Значит, я сделал всё, что мог. И ты... — он запнулся. — Ты будешь жить. Хорошо жить. Не здесь, не в солдатской землянке. В городе. С детьми. Светлыми волосами. Знаешь, я почему-то уверен, что дети у тебя будут светлые. Она не могла говорить. Только смотрела на него, запоминая каждую чёрточку. Шрам над губой. Морщинки у глаз. Седой волосок в брови. — Дмитрий, — прошептала. — Я должна тебе кое-что сказать. — После боя, — он перебил её. Грубовато. Как всегда. — После боя — всё скажешь. Хочешь — до утра говорить будем. А сейчас — иди. Сейчас мне надо идти. Он наклонился. Поцеловал её в лоб. Сухими, растрескавшимися губами. — Жди меня, — сказал. — Я вернусь. Она кивнула. И он ушёл. Не оглядываясь. Так, как уходят на войну — спиной, навсегда, в серое, тяжёлое утро. Лэйн осталась одна на позиции. Сжимала край его шинели. Смотрела вслед. «Я вернусь», — сказал он. А она знала. Она знала, что не вернётся. Не потому, что видела будущее. А потому, что сама сделала так, чтобы он не вернулся. Не передала в Центр план наступления? Не убила его? Не важно. Её бездействие было предательством. Центр пришлёт другого. Снайпера. Или бомбу. Или ещё кого-то, более умелого. Она подписала ему приговор в тот момент, когда не выполнила приказ. — Прости, — прошептала она в пустоту. — Прости меня, Дмитрий. Она вернулась в блиндаж, села за стол. Достала рацию. Пальцы не дрожали. *«Центр. Ликвидация невозможна. Объект раскрыл меня. Ухожу в подполье. Нойер». Ложь. Грязная, трусливая ложь. Никто её не раскрывал. Она просто не смогла. Но Центру этого не понять. Для них она — инструмент. Сломанный, опасный, подлежащий уничтожению. Ответ пришёл через семь минут. *«Нойер. Вы нарушили приказ. Вас найдут. Ликвидируют. Скрывайтесь. Центр». Она усмехнулась. «Скрывайтесь». Куда? Кругом фронт. С одной стороны — немцы, которые расстреляют её как предательницу. С другой — свои, которые расстреляют её как шпионку. Остаётся только нейтральная полоса. Лес. И одиночество. Лэйн сняла рацию, сунула в вещмешок. Надела шинель Дмитрия — поверх своей. Затянула потуже. Она вышла из блиндажа, когда начало стрелять. Первый залп — «катюши». Земля дрогнула. Небо полыхнуло оранжевым. Где-то впереди, в черноте, заорали «ура». Тысячи глоток. Тысячи жизней, которые она не спасла и не погубила. Лэйн пошла в лес. Не к немцам. Не к своим. Просто — в темноту, между. Она шла быстро, не оглядываясь. Сапоги вязли в грязи. Шинель тяжелела от влаги. Где-то сзади рвались снаряды, свистели пули. Война продолжалась без неё. Она остановилась только на опушке. Обернулась. Вдалеке горел штаб. Не прямой удар. Свои же подожгли — чтобы не досталось немцам при отступлении. Или случайно. Или… — Дмитрий, — прошептала она. — Дмитрий, пожалуйста… Она не договорила. Потому что поняла: его там нет. Он — в атаке. Впереди. Там, где рвутся снаряды и косят пулемёты. Там, где шансов выжить — один на тысячу. Она развернулась и побежала обратно. Сама не понимая зачем. Ноги несли быстрее головы. Сапоги скользили, шинель путалась, рация била по спине. Она бежала, падала, вставала, бежала снова. — Дмитрий! — кричала она. — ДМИТРИЙ! Никто не слышал. Грохот боя заглушал всё. Она влетела на позицию, когда наши уже оставили первую линию окопов. Трупы. Воронки. Запах горелой плоти. — ДМИТРИЙ! Пуля просвистела над ухом. Она упала, пригнулась. Увидела тело старшины — не Гаврилова, другого. Без лица. Второго. Третьего. А потом — его. Генерал Орлов лежал на бруствере, лицом вверх. Глаза открыты. На гимнастёрке — алая, быстро расползающаяся клякса. Чуть ниже сердца. И одна рука — сжата в кулак. В кулаке — синий платок. Её платок. Она упала на колени рядом. Не плакала. Не кричала. Просто смотрела. — Дурак, — сказала тихо. — Какой же ты дурак, Дмитрий. Взял мой платок. Взял с собой. В бой. Зачем? Он не ответил. Она разжала его пальцы — окоченевшие, уже холодные. Вытащила платок. Прижала к лицу. Пахло им. Порохом, кровью, табаком. — А я тебя не отравила, — прошептала она. — Я не смогла. Ты знаешь? Ты знал? Молчание. Где-то рядом заорали: «Отходим! Немцы прорываются!» Она не слышала. Она сидела рядом с мёртвым генералом и держала его за руку. — Я люблю тебя, — сказала она наконец. По-русски. В первый раз. В последний. — Люблю, дурака. Кто-то схватил её за плечо, потащил в воронку. Она не сопротивлялась. Даже не заметила. А через час позицию заняли немцы. И среди тел нашли живую девушку в генеральской шинели, с синим платком в руке. — Wer bist du? — спросили её по-немецки. Она подняла глаза. Красные. Пустые. — Лэйн Нойер, — ответила. — Абвер. Позывной "Ночь". — Твоё задание? — Ликвидировать генерала Орлова. Не выполнено. — Почему? Она посмотрела на платок. На сжатые в кулак пальцы. — Потому что полюбила. Её повели к командиру. Она не знала, что её ждёт. Расстрел. Допрос. Обмен. Медаль. Или пуля. Ей было всё равно. Потому что человека, ради которого стоило жить, больше не было. А платок — был. Синий, шёлковый, с вышивкой. Его последний подарок.