Софиты загораются вновь

Вечер опустился на город мягкой, ватной тишиной. Вентиляторы от компьютера шипели едва слышно, будто хотели остаться незамеченными. Кейго щурился, вглядываясь в монитор, и водил пальцем по сенсорному экрану. Движение было почти бессознательным – словно он мог стереть касанием чужие шрамы, словно его тепло могло залечить то, что случилось много лет назад. Досье, которое дрожащими руками собрали секретари Энджи Тодороки, дышало прошлым. С первых страниц навстречу Кейго выскользнул прежний Тойя: человек, созданный для камер. Фотогеничный, наглый, лениво-расслабленный. Он смотрел с подиумов не на объективы – сквозь них, в какой-то собственный мир, куда никому не было входа. Таками задержал взгляд на этих снимках дольше, чем следовало. Но следующая страница ударила наотмашь. Статьи о катастрофе. Крупные заголовки, от которых холодеет в груди. И фотографии – те самые, с новополученными ожогами. Кейго не отвел глаз, хотя пальцы на мгновение замерли. Он рассматривал чужие рубцы так, будто мог запомнить каждую линию. Публика, как всегда, сперва рыдала, сотрясала воздух жалостью, а потом, узнав, что модель после случившегося исчез из медиа пространства, начала негодовать. Таками только хмыкнул – сухо, без удивления. Он слишком хорошо знал эти этапы медиа-скорби. Восхищение. Падение. Жалость. Гнев. Но настоящим открытием оказались не статьи и не заголовки. В самом низу папки, будто спрятанные от чужих глаз, лежали полустёртые снимки. Дешёвая расфокусировка – камера явно дрожала в чьих-то нетрезвых руках. Барные лампы заливали всё тёплым, мутноватым светом. И фигура с микрофоном. Человек с непутаемо знакомыми чёрными волосами. Рядом – ещё трое, с инструментами. Постановка кадра любительская, пространство тесное, по-гаражному живое. Пахло бы оттуда потом, дымом и молодостью, если бы Кейго умел чувствовать запахи через экран. Кейго щёлкнул мышью. Звук показался ему непозволительно громким в этой тишине.

***

Утро началось не с кофе – с тихого, въедливого шуршания клавиш. Кейго сидел в кресле, поджав под себя ногу, и в который раз перебирал варианты. Схемы возвращения. Тропинки, по которым можно вывести Тодороки обратно в медийное пространство – целым, невредимым, почти добровольным. Тойя стоял у окна. Спиной. Руки в карманах. Плечи – чуть выше, чем обычно, будто он постоянно ждал удара сзади и не мог расслабиться. Не смотрел на экран, не смотрел на Кейго. Смотрел в мутное утреннее стекло, за которым ничего интересного не происходило. – ...Тогда эксклюзивное интервью, – Таками говорил деловито, пальцы бегали по тачпаду, – ты мог бы объяснить своё молчание. Забрать нарратив в свои руки. – Нет. Тойя даже не обернулся. Слово – короткое, плоское, как лезвие. Ленивая колючесть в голосе, которую Кейго уже начал узнавать. – Я не возвращаюсь, – чуть тише, чуть жёстче, – я просто хочу, чтобы от меня отстали. Таками оторвал пальцы от ноутбука. Помолчал. Потом поднялся – медленно, почти бесшумно. – Ты ведь не только модель, – голос Кейго стал тише. Без напора. Без продажи. Просто – двое в пустой комнате, – ты ещё и... поёшь? Повисла пауза. Тодороки повернул голову – медленно, нехотя. На лице ни тени удивления. Только усмешка в уголке губ, которую он даже не пытался скрыть. – Нашёл, значит. – Не вопрос. Утверждение. В том баре их всё-таки сняли. Кто-то с телефоном, кто-то с плохой памятью на чужие границы. Видео гуляло по сети – крошечное, мутное, но достаточное, чтобы разобрать силуэт человека с микрофоном. – Пел, – Тойя сделал паузу, будто пробуя слово на вкус и находя его горьким, – это в прошлом. Он отвернулся обратно к окну. Поставил точку. Но Таками умел ждать. И знал, когда наступать. – Скажу честно, – Кейго подался чуть вперёд, – впихнуть тебя в соцсети мне не интересно, – тишина. Но другая. В ней не было глухой стены – было что-то похожее на заминку, – но музыка, Тойя... – имя вырвалось само собой, без разрешения, и Кейго не стал его забирать обратно, – Это уже не просто пиар. Это то, что может оказаться частью тебя. Тодороки не шевелился. Но плечи чуть опустились – на миллиметр, на полмиллиметра. Еле заметно. Таками видел записи с того бара. Не один раз. Может, десять. Может, больше. Видел, как пальцы брюнета сжимали микрофон – не для красоты, для жизни. Видел, как горели глаза. Не от света софитов – от чего-то другого, настоящего, что Тойя держал на коротком поводке и боялся спустить. – Дай себе шанс, – сказал Кейго тихо. Без надрыва. Без пафоса. Просто – человек человеку. Тойя молчал так долго, что Таками уже начал мысленно отступать, перебирать другие варианты, другие слова. А потом – выдох. Хриплый. С надрывом. Как будто он выпускал из груди что-то, что сидело там годами. – Ладно. Одно слово. Но оно стоило всех предыдущих «нет». Тодороки по-прежнему не смотрел. Взгляд – мимо, в стену, в никуда. – Можем попробовать, – голос сел, стал ниже, – но это не окончательный ответ. Одна песня. Та, что я уже исполнял там, в баре. Дальше виднее будет. – Договорились. Кейго не улыбнулся своей профессиональной улыбкой – той, за которой прячут всё, что не положено показывать клиентам. Он просто кивнул. Спокойно. Слишком спокойно для человека, у которого внутри только что что-то щёлкнуло и встало на место. Тойя наконец повернулся. Посмотрел прямо. Взгляд – серый, тяжёлый, изучающий. Остановился на лице Таками – скользнул по скулам, по губам, по непривычной серьёзности, которая не вязалась с образом вечно улыбчивого пиар-агента. – Не смотри на меня так, – буркнул Тодороки, и это прозвучало почти по-прежнему – с ленцой, с колючкой. Но где-то на дне голоса плескалось что-то другое. – Как? – уточнил Кейго, и уголки его губ дрогнули в чём-то, что не дотягивало до улыбки, но уже не было серьёзностью. Тойя не ответил. Только хмыкнул – коротко, буркнул что-то неразборчивое и отвернулся обратно к окну. Но теперь он стоял чуть ближе. Или Кейго просто казалось. За окном занималось утро. Серое, липкое. Ничего особенного. Но почему-то дышалось легче.

***

Тойя стоял у стены, чуть в стороне от пульта звукорежиссёра и Кейго. Его поза была расслабленной лишь на первый взгляд: плечи чуть приподняты, пальцы сжаты в кулак – едва заметные признаки внутреннего напряжения. Он не смотрел ни на кого, не вступал в разговоры. Вместо этого отошёл к дальней стене студии, где тихо начал распеваться – без микрофона, почти шёпотом, отрабатывая переходы между нотами. Таками не просто наблюдал краем глаза. Он слушал – не голос, а то, что между нотами: дрожь воздуха, паузы, в которых тот застревал дольше, чем требовалось. Кейго не торопил. Он давал не пространство, а тишину – свою, полную, безвопросную. Он подошёл к звукорежиссёру – молодой девушке с короткими тёмными волосами, которая уже в пятый раз проверяла подключение микрофона, нервно дёргая кабель. – Порядок? – тихо спросил Кейго. И, наклонившись чуть ближе, чтобы слышала только она: – Дело не в тебе. Просто дай ему время. Он сейчас как струна. Перетянешь – порвётся. Звукорежиссёр подняла глаза, кивнула и сделала глубокий вдох. Кейго не похлопал её по плечу – он задержал ладонь на её плече на одно лишнее мгновение, коротко сжал: «Ты справишься». И отошёл чуть в сторону, держа ситуацию под контролем. Когда Тойя закончил разминку, он коротко кивнул. Не говоря ни слова, подошёл к микрофону, встал перед ним и замер. Прикрыл глаза. Кейго сделал полшага вперёд – не к пульту, а ближе к нему, словно незримо подставляя плечо. Он понимал: Тодороки не поднимет взгляд, но кожей чувствует присутствие. Лицо Тойи оставалось бесстрастным, но мышцы шеи и плеч слегка напряглись – единственный признак того, что он не так хладнокровен, как хочет показаться. Кейго не стал ничего говорить. Он просто слегка качнул головой. Минусовка пошла. Тойя запел. Таками стоял позади, скрестив руки на груди, и не просто слушал – он держал ритм дыхания вместе с Тойей. Вдох – пауза – фраза. Когда звукорежиссёр начала судорожно крутить ручки эквалайзера, Кейго мягко накрыл её кисть своей ладонью, остановив движение. — Звук чистый. Не надо ничего менять, – он сказал это не ей – для Тойи. Громко, ровно, чтобы тот услышал: «Всё правильно. Тебя не латают». Затем с уверенностью посмотрел звукорежиссёру в глаза свободно, – расслабься. Ты его не сломаешь. Та замерла, выдохнула и кивнула. После первого дубля Тойя отступил от микрофона, не дожидаясь комментариев. Снова отошёл в сторону, провёл рукой по волосам, разминая шею. Кейго подошёл неспешным шагом, но остановился на расстоянии вытянутой руки – не внутрь, не снаружи, а ровно там, куда Тойя мог дотянуться, если бы захотел. Не задал вопросов. Вместо этого просто протянул бутылку воды – и не отпустил её сразу, давая Тойе взять первым. – Если хочешь сделать ещё один дубль – давай. Если нет – можем остановиться. Решать тебе. Тойя взял бутылку, сделал глоток, затем коротко ответил, глядя куда-то в пол: – Ещё один. Звукорежиссёр снова проверила настройки, на этот раз уже спокойнее, и кивнула в знак того, что можно начинать. Второй дубль получился лучше. Тойя чуть смягчил интонацию в припеве – и Кейго физически выдохнул вместе с ним на последней фразе, сам того не заметив. Когда песня закончилась, Тойя отошёл от микрофона и сел на край дивана, глядя в сторону. Лицо по-прежнему ничего не выражало, но плечи чуть опустились. Кейго сел рядом – не напротив, не через стол. Рядом. На тот же диван. С той же усталостью в спине. Он не стал требовать разбора. Вместо этого попросил звукорежиссёра включить черновик. Они втроём послушали. Тойя не комментировал, но его пальцы слегка постукивали по колену. Кейго не улыбнулся. Он повторил этот ритм кончиками пальцев по своей ноге – в унисон, как эхо. Тойя заметил. И чуть заметно, на градус, расслабил скулы. – Ну что, – спокойно произнёс Кейго, поворачивая голову к Тодороки так, чтобы их лица оказались на одном уровне, – берём этот вариант? Тойя поднял взгляд. На секунду дольше обычного. Затем кивнул. – Да. Кейго повернулся к звукорежиссёру: – Сохраняй, – и уже тише, почти интимно, специально для неё: – спасибо за работу. Ты отлично справилась. Та покраснела, но улыбнулась – той улыбкой, которую дарят, когда тебя не просто похвалили, а увидели. Когда файл был экспортирован, Кейго протянул Тойе флешку. – Держи. Это твоё. Тойя сжал флешку. Пауза. – Спасибо. Кейго кивнул – коротко, без лишнего пафоса. Но в этом кивке было то, что не выговоришь вслух: «Я горжусь тобой. Не надо ничего доказывать». – Пойдём? – спросил он, вставая, но протягивая руку не властно, а ладонью вверх приглашением, — Кофе?

***

Они стояли в ожидании водителя у края парковки. Солнце уходило за горизонт медленно, нехотя, разливая по небу оранжево-багровые чернила. В этом свете профиль Тойи казался вырезанным ножом: высокая скула, чуть вздёрнутый нос, вызывающе прямая линия губ – и шрамы. Ожоги. Скреплённые медицинскими скобами, они не прятались, не стыдились – они были. Кейго заметил, как его собственное дыхание замедлилось, подстраиваясь под чужой ритм. Это было опасно. Он знал этот механизм: сначала – взгляд, потом – привычка, потом – шаг за грань. «Личная жизнь не для подобных мне» – его собственные слова эхом ударили под рёбра. Руми тогда усмехнулась, но не спорила. Потому что это правда. Забываться – непозволительная роскошь. Он мысленно встряхнул головой. Резко, как выныривают из воды. – Тогда, в том баре... у тебя уже был псевдоним? – Кейго спросил аккуратно, тихо. Не ради разговора. Ему правда хотелось знать. – Даби, – коротко ответил Тойя. Кейго кивнул, не глядя на него. Теперь — специально. Смотрел на линию горизонта, где солнце уже наполовину ушло за землю. – Как «кремация»? – «Сожжение» прошлой версии, – Тойя сделал паузу. Кейго кожей чувствовал, что тот не отвечает механически – он выдаёт эти слова, будто вынимает из себя, – сожжение Тойи Тодороки, которого все знали. При этих словах Кейго позволил себе короткий взгляд. Вбок. Тойя стоял неподвижно, но пальцы его правой руки, свисавшей вдоль тела, слегка подрагивали. – Те люди, которые выступали с тобой тогда... Кто они? – Кейго спросил мягко. Убрал из голоса привычную деловую прямоту. – Выброшенный собственными семьями мусор, – голос Тойи стал тише. В нём не было злобы. Только усталая констатация, от которой у Кейго свело скулы, – Тога, Чисаки и Твайс. Все они – лишь отголосок, тень своих родителей. Он замолчал. Кейго не торопил. – Но как группа мы уже давно не существуем, – наконец продолжил Тодороки, и в его голосе проскользнуло что-то, похожее на сожаление. Что-то, что он не позволил бы себе показать при свете дня, – каждый из них пошёл своей дорогой. — А ты? — тихо спросил Кейго. Тойя так и не ответил. Но Таками заметил, как тот чуть склонил голову в его сторону. Не повернулся – лишь на несколько градусов сместил угол. Этого хватило, чтобы их плечи оказались на одной воображаемой линии. Ближе, чем было позволено. Где-то сбоку раздался негромкий гул. Водитель – коренастый мужчина с равнодушным лицом – надавил на руль несколько раз, привлекая к себе внимание.

***

Лифт в Тодороки-Тауэре был просторным, с зеркальными стенами и тусклым, почти ночным светом. Двери закрылись с мягким шипением, и кабина медленно поползла вверх. Кейго прислонился затылком к холодной панели. Металл приятно охладил кожу. Тойя сделал то же самое – только плечом, встав напротив, чтобы не смотреть в отражения. Их разделял метр, но в этом замкнутом пространстве даже метр казался лишним. Шахта лифта гудела ровно, монотонно. Этот звук, смешанный с тихим жужжанием ламп, создавал ощущение изоляции от всего мира – будто они вдвоём застыли между этажами, между ролями, между «клиент» и «пиар-агент». – Ты ведь тоже сбежал от своего прошлого, – неожиданно выдал Тодороки, обращаясь на "ты", осознанно переступая рамки. Кейго лишь в вопросе приподнял бровь, – твоя манера держаться. Ты всегда на шаг впереди: улыбаешься, шутишь, держишь ситуацию под контролем. Слишком идеально. Так ведут себя люди, которые привыкли играть роль – не потому, что им это нравится, а потому, что это щит. За ним можно спрятаться. Кейго слушал, не отрывая взгляда. Тойя анализировал его и яро демонстрировал это. Показывал, что знает достаточно, даже если Таками ничего о себе не говорил. Тодороки слегка подался вперёд, его голос стал ещё тише. — И ты слишком хорошо понимаешь других. Слишком быстро считываешь эмоции, находишь подход, знаешь, какие слова сказать. Это не просто талант пиар‑агента. Это навык выживания. Ты научился предугадывать реакции людей, потому что когда‑то, вероятно, это было необходимо. Чтобы не попасть в ловушку. Чтобы снова не оказаться там, откуда ты ушёл. – Впечатляет, — произнёс Кейго с лёгкой улыбкой, но в голосе прозвучала непривычная для него напряжённость, — ты наблюдателен. Слишком наблюдателен для клиента. – он сделал паузу, а в голосе теперь послышалось что-то ещё. Что-то кроме усмешки, – Ты прав... частично, – наконец признает он, снова встречаясь взглядом с Тойей, – но ты ошибаешься в одном: я не «сбежал». Я… перелистнул страницу. Оставил то, что больше не имело значения. Это не бегство – это выбор. Тодороки смотрел на него непроницаемым взглядом. Своими словами Кейго будто бы намекал, указывал, что бегство – это не про новую главу в жизни. Это про попытку стереть прошлое, забыть. Но что, если не всегда нужно забывать? Что, если это не выход? Двери лифта мягко открылись на этаже для рабочего персонала. Таками уже собрался выходить, как вдруг в очередной раз послышался голос Тойи. – Пойдём ко мне, – произнес он негромко, без привычной ленивой усмешки, – просто выпьем. Тебе следует сменить обстановку. Ты весь день напряжён. Кейго был в сомнениях. Пойти с ним – небольшой, но шаг к тому, чтобы переступить грань. Отказаться сейчас означало оборвать на корню всё, показать, что между ними деловые отношения, не более. Отказаться также означало соотвествовать себе, своим принципам, внутреннему моральному кодексу. Несколько мгновений они молчат, смотря друг другу в глаза. Таками шагнул обратно к лифту. – Тойя вообще осознает, что делает? Тодороки аккуратно достал бутылку – дорогое вино с приятным запахом. – Твой отец... – начал Кейго, только в последний момент осознавая, насколько резко начал эту тему, – Какие у вас отношения? – со стороны Энджи Тодороки выглядел хоть и отстранённым, но любящим отцом, который искренне желает своим детям лучшее. Но что о нём думает Тойя? Он приподнял бровь, обозначая своим взглядом: «Опять обо мне?». Но Кейго лишь мягко кивнул. – В следующий раз с меня две правды. Послышался громкий выдох. Тодороки начал говорить. Неторопливо, словно проверяя, услышит ли Таками что-то большее, чем слова: — Отец… ему ничего не нужно кроме очередной картинки «семейного счастья» во всех этих новостных пабликах. Он работает на репутацию, и делает это через нас. Вино чуть охмелило беседу, стало легче говорить про остальных членов семьи. – Нацуо… Он бежал первым. Оставил медиа, исчез. Его не ищут, потому что он не нужен в этой истории. А Фуюми? Она модель, теперь живёт в другой стране. Как и я – только не в том же смысле. Мы из семьи, где лицо – билет в жизнь. Таками слушал, пристально наблюдая за чужими словами и действиями. За каждым отведённым взглядом, за пальцами, напряжённо сжимающими стакан с алкоголем. – Шото… – Тойя сделал паузу, посмотрел долго в своё отражение в стекле, – Я не хочу, чтобы он прошёл тот же путь, что я или Нацуо. Не хочу, чтобы его превратили в красивую картинку. – несмотря на холодный тон голоса, отстранённый вид, Кейго видел всё. Алкоголь раскрепощал, давая волю словам и чувствам, которые всё время находились под замком. Тодороки не хотел слышать слов, будь то утешение, жалость, поддержка или что-либо ещё. Подобные моменты не для слов. Они для того, чтобы показать свои намерения. Дать понять, что это не игра. В комнате стало тише, но тишина вдруг оказалась не страшной, а слегка тёплой, уютной. Кейго позволил себе прикрыть глаза. Позволил себе ещё раз сделать шаг на пути к тому, чтобы переступить грань, как сделал это тогда, когда вернулся в лифт. К Тойе.