Доверие

Женю выбил из колеи электрический счетчик. Самый обыкновенный, в квадратном черном корпусе с белым окошком, с надписями «тип Б-2» и «завод Электроприбор». Пока они поднимались по полуразрушенной лестнице, Женя старательно глядела по сторонам (все как учили), увидела сорванную взрывной волной дверь на площадке второго этажа, коридор брошенной квартиры и этот счетчик на стене. Точно такой же счетчик висел у девушки дома. За минувшие три дня Медведева много раз видела осколки повседневной жизни, разрушенной войной, когда фронт рухнул и город в одночасье стал полем боя, но счетчик стал последней каплей. Девушка застыла прямо у дверного проема, а в голове у нее стучала единственная мысль: если бы год назад наши не удержались в заснеженных полях и лесах Подмосковья, и в столице начались уличные бои, какой-нибудь другой боец точно так же поднимался бы по лестнице в Женином доме, выбирая огневую позицию, заглядывал бы в ее комнату, видел брошенные вещи, книги, все то, что некогда и некуда было девать при лихорадочных сборах, и думал, какими неуместными теперь смотрятся эти предметы мирной жизни посреди войны. — Жень, ты чего? — Тутберидзе, услышав, что Женя не идет дальше, тоже остановилась и обернулась к ней. — Счетчик… — с трудом произнесла девушка. — У меня дома… такой же. — А-а-а, — понимающе кивнула Этери. — Мне тоже поначалу часто не по себе было. Заходишь в дом, видишь скарб какой-нибудь, одежду, посуду, и думаешь: вот точно так же люди жили, как ты до войны, а потом раз — и прежняя жизнь кончилась. — Я еще подумала, — Медведева все еще не отводил взгляд от злосчастной черной коробочки на стене, — если бы год назад в Москве уличные бои начались, кто-нибудь так же по нашему дому шел, как мы сейчас, и в мою комнату заглядывал. — Ну нет, этого точно не случилось бы, — ответила женщина, и тон ее на секунду стал чуть менее серьезным. — Год назад на фронт подъехала Этери Георгиевна, которая была резко против боев на московских улицах. Все, пойдем. Время дорого. Где-то невдалеке грохнул снарядный разрыв. Задребезжали чудом уцелевшие стекла в окне на лестничной площадке. Поднявшись на верхний этаж, они взобрались в чердачный лаз по приставной лестнице, и очутились среди залежей ломаной мебели, старых вещей, каких-то мешков, тряпок, прочей обычной чердачной рухляди. Через дыры в крыше и разбитое слуховое окно пробивался свет. — Туда, — Этери указала на дальнюю стену. — Там пролом, мы его доской заложили, чтобы с улицы не маячил. — А-а-апчхи! — Женя отчаянно, но недолго боролась с пылью, моментально забившейся в нос, и проиграла. — Жень, ну тише! — шикнула Тутберидзе. — Мало ли, кто тут по дому еще бродит, сейчас услышит твое чихание. — Извините, — Женя прикрыла нос рукой, заглушая новый приступ чихания. Каждое движение поднимало новые клубы пыли, в носу немилосердно щипало. Этери отодвинула доску, открывая пролом в кирпичной стене. — Гляди. Только аккуратно, не высовывайся. Девушка осторожно выглянула в пролом: пустынная улица, относительно свободная от завалов и не совсем изрытая воронками, полуразрушенные дома с пустыми глазницами выбитых окон на противоположной стороне. Нигде не было ни души, но за недолгое время, проведенное на фронте, Женя уже узнала, как обманчиво бывает это кажущееся безлюдье; любая груда камней, любое разбитое окно могло таить за собой врага. — В семь тридцать у них смена постов, — объяснила Тутберидзе. — Последние дни по этой улице проезжают между половиной седьмого и семью. Два бронетранспортера: там кузов открытый, сверху они как на ладони будут. Здесь мы их и прищучим. Секунд тридцать у нас будет, пока не сообразят, откуда стреляют. Поняла? — Так точно, — кивнула Женя. — Заранее приходим, занимаем позицию, ждем. — Молодец, — женщина вернула доску на место, и взглянула на часы. — Выдвигаемся в четыре ноль-ноль, переночуем сегодня у второй роты, чтобы далеко не ходить: они тут недалеко чудный подвальчик себе заняли. А сейчас пошли ужинать. Как раз успеем. Когда они уходили с чердака, взгляд Жени зацепился за оставленную кем-то надпись на стене. В полумраке она не разглядела, что это было: простое довоенно-хулиганское «Здесь был Вася», или чей-то фронтовой автограф, но все равно улыбнулась про себя, вспомнив вчерашнюю историю. Вчера они вдвоем с Юлей точно так же подбирали позицию для того, чтобы устроиться в засаде, только в другом доме, за пару кварталов отсюда. — Жень, глянь, — Юля, первой войдя в комнату, сразу заметила какие-то надписи под подоконником. — Что это за послания тут? На немецком, вроде. — Ага, — Медведева, не выпуская из рук винтовки, присела, чтобы получше разглядеть надпись. — Имена и фамилии какие-то. «Манфред Бенрат, Висбаден. Себастьян Грот, Эссен. Оливер Галлер, Бремен». Это у фрицев здесь позиция была, видать, и они свои автографы оставили. — Автографы? — моментально вспыхнула Липницкая. — Они тут свои автографы оставлять будут, сукины дети? Хрена с два! Пошарив вокруг, она отыскала отвалившийся кусок штукатурки, и старательно принялась затирать немецкие надписи. Женя сочла эту затею глупостью и бесполезной тратой времени. Они врагам доказывают свою силу точными выстрелами на поле боя, а не борьбой с настенной живописью. — Юль, да не трать ты время. Тебе делать нечего, что ли? Юлька! Но Липницкую уже было не остановить. Затерев написанное неведомыми немецкими Манфредами и Себастьянами, она вытащила из кармана химический карандаш, послюнявила его и старательно вывела поверх штукатурки: «Юля, Свердловск. Женя, Москва». — Так-то! — с победным видом выпрямилась Юля. — Это, Евгень Арманна, не просто надписи, это жест символический. Что-то вроде флага над зданием. Вот мы их флаг сбросили, а свой поставили. — Ладно, ладно, — засмеялась Женя. — Убедила, Юль Вячеславна. А знаешь, что? Когда мы победим, давай так где-нибудь в Берлине распишемся. На Бранденбургских воротах. Или на Рейхстаге. — Обязательно, — убежденно кивнула Юля. — Сфотографируемся на долгую память и распишемся. Осталось только самую малость — до Берлина дотопать.

***

«Мама, я записалась на курсы медсестер. Без бабушки дома теперь такая тишина и пустота, что выть хочется, сводки с фронта сердце рвут — все думаю, как ты там. Не могу больше». Стоило Этери остановиться, сесть где-нибудь в минуту затишья, ненадолго отвлечься от мыслей о войне — и перед глазами вставали эти строчки, написанные аккуратным почерком Дианы. «Что мне ей ответить? Убеждать, что ей не место на фронте? Что она не представляет, какой здесь ад? Напоминать, что она у меня одна? Просто написать «не смей, я тебе запрещаю»? Она не послушает. Почему я воюю, почему тысячи других девушек и женщин воюют, а ей нельзя? Господи, что мне ей ответить?». — Товарищ старший лейтенант, держите. Приятного аппетита. От мыслей о дочери Тутберидзе оторвала Женя, протягивающая ей котелок с кашей и четвертушку хлеба. — Да, спасибо, Жень, — женщина взяла котелок. — И тебе приятного. Они устроились в траншее под стеной разрушенного дома, а мимо них спешили к полевой кухне и обратно их однополчане, забирающие ужин для себя и своих товарищей. Кто-то перекидывался со снайперами парой фраз, кто-то просто здоровался. Этери кивала или односложно отвечала: она в принципе не считала себя общительным человеком, а сейчас голова ее и вовсе была занята совершенно другим. — Ячневая, — Медведева старательно перемешала кашу с кусочками тушенки и отправила в рот полную ложку. — Сейчас такой вкусной кажется, даже не верится, что в детстве я ее терпеть не могла. Мама как-то рассердилась на меня, и говорит: «Женя, если ты не будешь есть кашу, я позову бабу Ягу!», а я ей: «Баба Яга тоже не будет есть эту кашу!». Она так выразительно изобразила свой диалог с мамой, подражая сначала маминому голосу, а потом собственному детскому, что Тутберидзе не смогла удержаться от улыбки. — У тебя кто дома остался, кроме мамы? — Бабушка еще, — Женя с удовольствием откусила большой кусок хлеба. — Надо написать им, как время будет. Переживают за меня ужасно. — Ну еще бы, — вздохнула Тутберидзе. «У тебя, Этери Георгиевна, не только своя дочь на фронт рвется. Тебя как командира три дня назад еще осчастливили двумя чужими дочерями, которые до фронта уже доехали. И за них тоже материнские сердца болят, как твое за Дишу». Три дня — это очень мало в мирной жизни, и очень много на фронте, особенно здесь, в Сталинграде. За эти три дня у Этери было предостаточно возможностей изучить своих новоприбывших бойцов, и понять, что у Юля — девочка, закованная в ледяную броню безэмоциальности, за которой спрятана какая-то душевная боль, тщательно скрываемая от окружающих, а Женя — умница-отличница, на первый взгляд совершенно не созданная для войны, но при этом умеющая собирать себя в кулак, крайне упорная и крайне целеустремленная. — Мама с бабушкой, наверное, отговорить тебя пытались? — Этери тоже принялась за кашу. — Пытались, — не стала отрицать Медведева. — Говорили, что вот я на завод работать пошла, пользу стране каждый день приношу, а на войне могу погибнуть зазря, едва до фронта доехав. Что война не место для девочек, что там кровь, смерть и страдания. «Не ходила б ты, Женек, во солдаты», короче говоря. А что толку меня отговаривать, если ребята-одноклассники все на войне, и уже человек десять в живых нету? И у родственников-знакомых все, кто могли, уже на фронт ушли. За меня воюют, за молодую и здоровую, за мастера спорта по стрельбе. — Вот и мне Диана что-то такое ответит, если я попытаюсь ее отговорить, — подумала вслух Тутберидзе. — Единственное что она у меня стрельбой не занималась. И еще добавит: «Вот тебе, значит, на войну можно, а мне нельзя?». — Дочь? — догадалась Женя. — Красивое имя. Диана-охотница. Этери согласно кивнула. — Пишет, что на курсы медсестер записалась. А я не знаю, что ей в ответ написать. Как представлю ее среди огня и смерти — так сердце напополам. И разубеждать смысла нет, она все равно не послушает. Медведева надолго задумалась, молча глядя в стенку траншеи и гоняя остатки ужина ложкой по дну котелка. — Вы напишите, как есть. Что волнуетесь за нее, но гордитесь ею, и что сердце ваше и мысли ваши всегда будут с нею. Так ведь? Вместо ответа Этери притянула ее к себе, крепко обняв, нисколько не заботясь о том, что подумают однополчане, по-прежнему ходившие мимо них к полевой кухне и обратно. — Так. Спасибо тебе, Женька. И отвернулась в сторону: на ее объятия со своим бойцом пускай смотрят, а вот видеть, что у снайпера в глазах блестят слезы, не стоит никому.

***

До войны ночевка в подвале ассоциировалась у Жени либо с какими-нибудь бродягами и беспризорниками, либо с бедняками из историй про нелегкую жизнь простого народа до революции. Война показала, что подвал — лучшее укрытие на все случаи жизни, хоть для мирного гражданина, хоть для солдата. Открытое пространство означало смерть. Любой дверной или оконный проем, любой пролом в стене, любое место, где ты не был ничем прикрыт, означало смерть. За минувшие три дня девушка не раз имела печальную возможность убедиться в этом на примере бойцов, погибших или раненых на ее глазах, и сама уже не раз выцеливала врагов, имевших неосторожность высунуться из-за укрытия. Хочешь остаться в живых — зарывайся под землю или прячься под защиту стен. Поэтому в жилой застройке Сталинграда здания с мощными стенами и глубокими подвалами превращались в узлы обороны — крепости со своими гарнизонами, от которых расходились лабиринты траншей, в которых укрывались от обстрелов и бомбежек, в которых отражали атаки, из которых атаковали сами. В один из таких домов, ставших крепостью для второй роты их полка, Женя и Этери Георгиевна сейчас собирались идти на ночлег. — Интересно, как там наши? — Медведевой подумалось о второй части их небольшого отряда, Дудакове, Глейхенгаузе и Липницкой. За эти дни они еще никогда не расставались дольше, чем на несколько часов. — Да все в порядке, я думаю, — пожала плечами Этери. — Переночуют в нашем блиндаже, как обычно, утром тоже на какую-нибудь позицию двинутся. Даня и Сережа товарищи очень опытные, Юля с ними точно не пропадет. Можешь не переживать. Женя не успела ответить, потому что над их головами раздался зловещий свист, спустя несколько секунд сменившийся грохотом где-то в нескольких километрах севернее, в районе заводов. Следом за первым снарядом засвистел второй. И третий. — Я как чувствовала, что эта тишина ненадолго, — крикнула Тутберидзе, переходя на бег. — Давай-ка побыстрее убираться отсюда.

***

— Прекрасная половина человечества прямо-таки балует сегодня нас своим вниманием, — Розанов, командир второй роты, даже среди войны, руин и вечной окопной грязи ухитрялся сохранять щеголеватый вид романтического киногероя, и вел себя соответствующе. — Добрый вечер, товарищи девушки. — И тебе добрый, Сергей Саныч, — кивнула Этери. — Кто тебя еще посетил, кроме нас? — Медицина наша сегодня у нас ночует. Так что располагайтесь во-о-н там, в дальнем углу, рядом с ними. Самое тихое место, никто вас до самого утра не потревожит. Раньше Женя думала, что уснуть в помещении, где кроме тебя на ночлег устроились еще несколько десятков человек, лежащих плечом к плечу, невозможно. На фронте она поняла, что вымотанные люди способны уснуть в любом месте и в любой тесноте, было бы только безопасно. Здесь было безопасно. Грохот немецких снарядов и ответные залпы нашей артиллерии с левого берега Волги доносились до подвала глухими ударами и периодическим сотрясанием земли, но бойцы, пришедшие сюда на ночлег, никак на это не реагировали — обстрелы давно стали привычным звуковым фоном, скорее удивляли тишина и их отсутствие. Девушка, идя следом за Тутберидзе, старалась аккуратно переступать между спящими, чтобы никого не потревожить, и все-таки в том самом дальнем углу, где они собирались заночевать, случайно наступила на кого-то, с головой укрывшегося шинелью. — Ай! — из-под шинели, высунулось крайне недовольное девичье лицо. — Кто там шляется как слон и под ноги не смотрит? Вот сейчас возьму, да как тресну! — Доброй ночи, Саша, — на удивление миролюбиво ответила Этери. — Мы тоже рады тебя видеть. И Алену — я так понимаю, она рядом с тобой лежит? — Ой, — выражение недовольства на лице Саши сменилось смущением. — Здравия желаю, Этери Георгиевна… то есть, товарищ старший лейтенант. Да, это Алена. А с вами…? — Женя Медведева, наш новый боец, — с подчеркнутой официальностью представила Этери, невольно вызывав у Жени улыбку. — Женя, это Саша Трусова из санроты, прошу любить и жаловать. С Аленой вы уже, кажется, знакомы. — Ну мне дадут поспать, или нет? — из-под соседей шинели появилось такой же недовольное лицо Алены Косторной, санитарки, которую Женя и Юля три дня назад встретили на переправе через Волгу. — Что тут за переговоры? Увидев Тутберидзе и Женю, Алена тоже моментально перестала злиться. — О, Этери Георгиевна. Доброй ночи, товарищ старший лейтенант. И тебе, Женя. — Доброй ночи, девушки, — Медведеву искренне рассмешили такие быстрые перемены настроения санитарок. — Извините, что потревожили. — Да ничего страшного, — махнула рукой Трусова. — Мы думали, это посторонний кто-то. Они снова накрылись шинелями с головой, моментально улетев обратно в сновидения, а Этери и Женя принялись обустраиваться для ночлега. Впрочем, это не заняло у них много времени: винтовку рядом с собой, вещмешок под голову, ремень расстегнуть, шинель вместо одеяла — вот и вся подготовка ко сну. Пожелать друг другу спокойной ночи и отдыхать. За эти дни Жене впервые представилась возможность нормально отдохнуть: все остальное время прошло в сплошном напряжении, они практически не вылезали из боя или караулили врагов в засаде. Урвать пару часов сна, пролетавших незаметно, было за счастье, поэтому сейчас девушка уснула практически моментально. И на нее тут же обрушилось все пережитое за три дня, с того момента, как Женя и Юля сошли с палубы катера, переправившего их через Волгу. Обрушилось адской круговертью взрывов, выстрелов, свиста мин и снарядов, воя бомбардировщиков, заходящих на цель, криками солдат, идущих в атаку, стонами раненых, грохота-грохота-грохота неутихающей канонады, крови, грязи, опасности, вечно заставляющей быть начеку. Круговертью лиц однополчан, погибших на ее глазах — незнакомых и тех, с кем она разговаривала за пару минут до этого, погибших геройски, погибших случайно, погибших нелепо. Круговертью лиц убитых врагов, начиная с самого первого — немецкого пулеметчика, которому Женя позавчера всадила пулю точно между глаз, нисколько не колеблясь, потому что этот пулеметчик контролировал двор, через который спустя несколько минут предстояло атаковать нашим пехотинцам. Весь этот поток увиденного, услышанного, пережитого, схватил ее своей чудовищной пастью, сжал и смял, изгнав все чувства, кроме одного — ужаса, бездонного, всепоглощающего ужаса, бросающего в дрожь, перехватывающего горло. С трудом вырвавшись из сна, как из засасывающей трясины, Женя открыла глаза и едва удержалась, чтобы не закричать — ужас не сразу отпустил ее. Отдышалась, вспомнила, что она в безопасности, что здесь ей ничего не угрожает, восстановила дыхание, и снова закрыла глаза, пытаясь уснуть. Все тут же повторилось заново — жуткий калейдоскоп всего, с чем девушка столкнулась за эти дни, леденящий душу ужас, пробуждение. — Женя, — громким шепотом окликнула ее Тутберидзе, еще не успевшая заснуть. — Что случилось? «Сказать? — Женя облизнула губы. — А ну как не поймет? На смех поднимет — кошмары ей, видите ли, снятся. Кисейная барышня, а не боец». Но все-таки решилась. — Этери Георгиевна, мне… Мне страшно. Женщина смеяться не стала. Помолчала несколько секунд, о чем-то думая, потом сделала приглашающий жест рукой: — Ложись ближе. Женя подвинулась, прислонившись к затянутому в камуфляжный снайперский балахон боку Тутберидзе. — Ты попыталась заснуть, а на тебя сразу, как ком, свалилось все, что ты за эти дни на фронте с тобой было? И тебе от этого сразу стало до того страшно, что словами не передать, верно? — Верно, — кивнула Женя. — Это много с кем бывает, — Этери обняла ее за плечи. — На войне человек постоянно видит и переживает то, чего никому видеть и переживать не стоит. И для того, чтобы от всего этого не сойти с ума, тебе надо научиться сразу забывать. Вот были только что кровь, смерть, ужас, были и прошли, и нет их больше, ты жива — это самое главное. Помни другое: дом, родных, тех, кто тебе дорог, товарищей своих, что-то смешное, что-то трогательное — тут, как ни странно, смешного и трогательного тоже предостаточно. Эти воспоминания, эти чувства, защитят тебя от ужаса, как земля и бетон над нами сейчас нас от обстрела защищают. И, когда засыпаешь, думай о чем-то хорошем. Поняла? — Поняла, — тихонько ответила Женя. Применительно к войне категории «нравится» или «не нравится» звучали странно, но Женя с полной уверенностью могла сказать, что ей понравились те, с кем она сражалась бок о бок. Сергей и Даня, они же старший сержант Дудаков и сержант Глейхенгауз, они же Сергей Викторович и Даниил Маркович, оба были замечательными старшими товарищами, всегда готовыми помочь и подсказать, ну а Тутберидзе просто поразила ее с момента знакомства. Она не заставляла тянуться перед собой в струнку, но ее невозможно было ослушаться — ее взгляд и то, как она говорила, как отдавала команды, начисто отметали любые мысли об этом. Она была безжалостна во время боя и при этом всегда находила слова поддержки, если видела, что кому-то из ее бойцов не по себе. Она просто излучала уверенность, которая невольно передавалась всем, кто был рядом с ней. У нее хотелось учиться. На нее хотелось быть похожей. Хотелось заслуживать ее одобрение. И вот сейчас лежать в обнимку с Этери, чувствуя ее тепло, тяжесть ее руки на своем плече, слушая ее шепот прямо у себя над ухом, оказалось очень успокаивающей штукой. Казалось, что это тепло, эта рука на плече, этот шепот защищают от ужаса, от любых опасностей, от смерти, и в эту минуту Жене больше не было страшно, и девушка почувствовала, что успокаивается, что напряжение последних дней, сжимавшее ее, словно пружина, наконец-то отпускает. — Спасибо вам, — прошептала она. — Этери Георгиевна, а можно я так еще полежу? Мне… как-то прямо спокойно с вами. — Лежи, конечно, — негромко засмеялась Тутберидзе. Ее обычно резковатый голос звучал удивительно мягко. За эти дни Женя еще ни разу не слышала, чтобы ее командир так разговаривала, и вдруг ощутила, как от тембра и интонаций Этери по спине у нее побежали приятные мурашки. «Сколько лет Этери Георгиевне? — подумала Медведева. — Что-то около сорока. Значит, ее юность как раз на революцию и Гражданскую войну пришлась. Она, наверное, тогда тоже навидалась всякого, о чем лучше не вспоминать, и точно так же, как я, со всякими кошмарами боролась» — Этери Георгиевна, — озвучила Женя свои мысли, — я как-то раньше и не задумывалась: вы ведь Гражданскую пережили? И вам тогда столько же, сколько мне сейчас. — Ну да, — Этери не переставала улыбаться, лежа с закрытыми глазами. — Но знакомство со мной тогдашней тебе бы не понравилось: злая-колючая, не влезай — убьет, худая, как палка, еще и остриженная под машинку, потому что тифом переболела. А вот лет в пятнадцать — там да, я в гимназии душа компании была. Веселье, смех-шуточки, подруги, ухажеры — все, как положено. «Здравствуй! Не стрела, не камень: Я! — Живейшая из жен: Жизнь обеими руками В твой невыспавшейся сон. Дай! (На языке двуостром: На! — Двуострота змеи!) Всю меня в простоволосой Радости моей прими!» Только я, конечно, «живейшая из дев», а не «из жен», была. — Ух ты… — восхитилась Женя. — Какие красивые стихи. Это чье? — Марина Ивановна Цветаева. Слыхала? — Слыхала, но не читала, — девушка постепенно начала проваливаться в сон, ощущая, что разговаривать становится все тяжелее. — Это из дореволюционных кто-то? — Да. Во времена моей юности очень известной была, — от Тутберидзе, конечно же, не укрылось то, что Медведева начинает засыпать. — Ну вот видишь, ты и засыпаешь уже. Спокойной ночи, Женя. — Спокойной ночи, Этери Георгиевна, — успела пробормотать девушка, прежде чем окончательно уснуть. Глубоким и спокойным сном, безо всяких кошмаров. Тутберидзе с улыбкой взглянула на Женю, которая во сне повернулась на бок и пристроила свою голову на плече у женщины, и не стала отодвигаться. Пускай отдыхает спокойно. — Спи, красноармеец Женя Медведева, — негромко сказал она, не переставая улыбаться. — Набирайся сил. Завтра будет новый день и новые сражения.