Непрочитанные письма

Непрочитанные письма.

«Я пишу тебе потому, что сказать не умею».

Андреа Сакс всегда по своей натуре была любопытным человеком. Нет, правда. Когда ей было десять она доказала родителям, что ее брат уходит по ночам через окно к соседской девчонке. Джейсон был недоволен и назвал ее маленькой надоедливой сорокой. Сейчас, стоя в подвале их с Мирандой дома, среди пахнущих старым картоном и лавандой коробок, Андреа Сакс снова почувствовала себя той десятилетней девочкой. Она редко спускалась сюда. Подвал был практически пустым, после того, как несколько лет назад Андреа не заставила Миранду продать лишнюю мебель и вещи, которыми не пользовались годами. После трехчасовой лекции о вторичном использовании вещей женщина сдалась. Поэтому теперь подвал был практически пуст, не считая нескольких книжных полок и старых велосипедов близнецов, которые Миранда отказалась продавать даже под дулом пистолета. — Ты сошла с ума, — сказала Миранда, замерев на пороге кухни с чашкой кофе. За окном, у тротуара, блестели два новеньких велосипеда: чёрный с серебром и глубокий вишнёвый. На рулях болтались шлемы. — Доброе утро, любимая, — Андреа чмокнула её в висок. — Угадай, что мы сегодня делаем. — Пытаемся довести меня до инфаркта? — Мы едем в Центральный парк. Все вчетвером. Миранда отпила кофе и поверх чашки посмотрела на Андреа взглядом, от которого когда-то цепенели ассистентки. — Все вчетвером, — повторила она. — Именно! — подмигнула Андреа, игриво задев бедром Миранду, открывая холодильник. — Девочки! Вниз! Кэссиди влетела первой, взвизгнула и выбежала на улицу босиком, забыв про тапочки. Кэролайн застыла у вишнёвого велосипеда, осторожно коснувшись руля. — Энди... это же! — Не благодари, — Андреа обняла её за плечи. — Просто можешь звать меня самой крутой. — Я подумаю, — пробормотала Кэролайн, но прижалась щекой к плечу Андреа. Миранда, наблюдавшая за ними из-за дверного проема, закатила глаза. — Ты едешь с нами. Я взяла напрокат четвёртый велосипед. И, нет, это не обсуждается. — Я не садилась на велосипед с восьми лет. — Значит, самое время. Это как лошадь, только без лошади. — Аналогия гениальная, — процедила Миранда, но поставила чашку и спустилась вниз к ним троим. В доме стояла гробовая тишина. Наверху, в спальне, до сих пор висел безупречный кашемировый кардиган цвета слоновой кости, который ещё хранил запах таких родных духов: смесь жасмина, белого мускуса и чего-то неуловимо принадлежащего только Миранде. Но тело, которое носило этот кардиган, исчезло навсегда. Прошла неделя с похорон. Андреа всё ещё не плакала, держась за бесконечные юридические бумаги, соболезнования, за организацию похорон, в общем за всё, что забивало сознание белым шумом и не давало провалиться в главную, зияющую пустоту. Ей казалось, что если она начнёт плакать, то уже не остановится. — Ну давай же, Сакс, — пробормотала она себе под нос, пытаясь стащить с верхней полки тяжелую коробку с надписью «Рождество 2010». Кэролайн и Кэссиди попросили её найти старые фотографии. Она потянулась слишком резко, отчего бок нужной коробки зацепил другую, намного более ветхую и притаившуюся в тени. Та покачнулась и, прежде чем Андреа успела отскочить, буквально свалилась ей на голову. Угол плотного картона больно ударил по виску, из-за чего крышка отлетела, и на бетонный пол подвала, шурша, как сухие осенние листья, посыпались всевозможные бумаги. — Чёрт! — Андреа схватилась за голову, присев на корточки. — Просто прекрасно... Она чертыхнулась ещё раз и уже собиралась яростно затолкать всю эту макулатуру обратно, как вдруг замерла. Это были конверты. Самые обычные, слегка пожелтевшие от времени, без марок и без единого обратного адреса. Но на каждом, выведенное острым, летящим, невероятно знакомым почерком, значилось только одно слово: «Андреа». Почерк, который она узнала бы из тысячи. Почерк, которым были подписаны самые разгромные служебные записки в истории журналистики и самые неожиданно нежные записки, которые Андреа находила в своих книгах или карманах пальто. Рука сама потянулась к конверту, датированному почти десятью годами ранее. Это было время, когда они только-только съехались вместе, и их ссоры были похожи на столкновение двух упрямых баранов. Андреа опустилась прямо на холодный бетонный пол, привалившись спиной к стеллажу, и раскрыла конверт. «Андреа. Сегодня ты снова хлопнула дверью. Я выиграла битву, но так и не поняла, за что мы воюем. Ты пыталась убедить меня взять отпуск. Я назвала твою заботу попыткой контроля. Господи, какая же я идиотка. Ты уехала к Нейту? Или просто катаешься по городу, пытаясь остыть? Я сижу в гостиной и смотрю на твою дурацкую кружку с надписью "Матерь драконов", которую тебе подарили девочки, и меня тошнит от самой себя. Я понимаю, что ты злишься. Ты решила, что я — бесчувственная тварь, потому что я назвала твоё предложение провести выходные вдвоём идиотским. Возможно, ты права. Возможно, я действительно тварь. Но, Андреа, (тут я делаю паузу и ненавижу себя за то, что собираюсь написать) я назвала это идиотским не потому, что не хочу этих выходных. Я назвала это идиотским, потому что до чёртиков испугалась, что за целых два дня ты разглядишь, насколько я пуста внутри и неидеальна снаружи. Я никогда не умела удерживать людей. Только запугивать. С бывшими мужьями это работало, пока они не сбегали. С тобой этот номер не прошёл с самого начала — ты всегда была рядом, как преданный щенок. И сейчас, вместо того чтобы разумно держать дистанцию, я ору на тебя, пытаясь вытолкнуть первой. Потому что ждать, пока ты уйдёшь сама, невыносимо. Если ты сейчас вернёшься, я, разумеется, сделаю вид, что ничего не произошло. Закажу ужин, сухо поинтересуюсь, не хочешь ли ты вина. Ты будешь знать, что всё это — извинение. Я надеюсь, ты достаточно умна, чтобы расшифровать мой идиотский код. *Если ты не вернёшься... нет, это скучная мысль. Возвращайся. М.*» Не давая себе время на размышление, она взяла следующий конверт, который попался ей под руку, судорожно его раскрывая: « Я совершила ошибку. Я сказала тебе, что твоя новая статья неплохая для того, кто бросил серьезную журналистику. Зачем я это сделала? Видела же, как резко изменилось твое лицо, будто я взяла и ударила тебя собственноручно. Мы поругались. Ты кричала, что я никогда не воспринимала тебя всерьёз, что для меня все, что не является модой просто пустая трата времени. Это не так, Андреа. Я читаю каждую твою статью. Каждую. Я даже подписалась на этот твой жалкий независимый журнал, хотя его верстка вызывает у меня нервный тик, уж прости. Я читаю все твои колонки. Ты как-то спросила меня за что я тебя люблю, но причин так много. Например, за то, что ты пишешь о людях и про людей. Ты всегда видишь в них что-то, чего не вижу я. Но я почему-то не могу тебе об этом сказать. Когда я пытаюсь, из моего рта вылезает что-то чужое. Какая-то гаргулья. Я слышу себя со стороны и думаю: “Миранда, остановись.” А гаргулья все продолжает и продолжает говорить. Сейчас ты в гостиной смотришь телевизор. Или не смотришь, а лежишь и думаешь о том, зачем вышла замуж за такого монстра. Я должна пойти и что-то сделать, но что? Купить те серьги, которые ты рассматривала в магазине на днях? Сделать тебе чай? Чай. Точно. Если я принесу чай, то может быть ты поймешь. Ты всегда понимаешь меня лучше всех. Это, кстати, страшно злит. Ощущение, что у меня нет личного пространства даже в собственных мыслях. Гаргулья, заткнись. Видишь, это не я, а она. » Следующий листок был вырван из ежедневника и наспех исписан карандашом. Ему было около пяти лет — как раз в год, когда Миранда сломала лодыжку и вынуждена была неделю сидеть дома, полностью зависимая от Андреа. Записка была адресована ей же, но Андреа её никогда не видела. « Андреа Ты сейчас спишь, а я смотрю на тебя и думаю: как у тебя хватает терпения? Я орала на тебя из-за подушки, из-за кофе, из-за того, что ты принесла мне дурацкие цветы. Я была невыносима. И всё равно ты осталась. Ты помогла мне дойти до ванной (что было максимально унизительно), но ты даже не улыбнулась, сосредоточенно ведя меня по коридорам дома. Если бы я могла — я бы сказала, что без тебя моя жизнь череда побед без единого зрителя. Но я не могу. Поэтому просто оставлю этот листок здесь, чтобы потом его выбросить. Наверное. М.» Миранда лежала на кровати, загипсованная нога покоилась на горке подушек, и всем своим видом напоминала пойманную в капкан пантеру. Солнце било в окна, высвечивая каждую морщинку, каждую складочку на постельном белье, и это раздражало её, кажется, больше, чем боль в щиколотке. Андреа вошла с подносом: кофе, тосты, маленькая вазочка с белыми фрезиями — их запах она всегда любила, хотя никогда не признавала. — Доброе утро, — Андреа поставила поднос на прикроватный столик. — Как нога? — Она всё ещё сломана, если ты не заметила, — рявкнула Миранда, не глядя на неё. — Я заметила. Я её, вообще-то, в гипс заматывала вместе с врачом. — И, несомненно, ждёшь медали. Андреа пропустила это мимо ушей и поправила ортопедическую подушку под спиной Миранды, которую она заказывала ей три дня назад. Миранда дёрнулась так, будто к ней прикоснулись раскалённым прутом. — Не трогай! — рявкнула она. — Ты её взбила не так. Мне неудобно. — Я взбила её точно так же, как вчера, — терпеливо произнесла Андреа. — И позавчера. И она была удобной. — Значит, сегодня она удобной быть перестала. Убери. Андреа забрала подушку, встряхнула и вернула на место. Миранда посмотрела на неё с таким презрением, что любой другой человек на месте Андреа уже бежал бы в слезах. — Ты специально это делаешь, — процедила она. — Что именно? — Приносишь мне эту... еду. Этот кофе. Эти цветы. — она кивнула на фрезии, и её голос сорвался на ядовитый шёпот. — Я не на кладбище, Андреа. Я не нуждаюсь в траурных венках. Андреа вздохнула, взяла чашку Миранды и спокойно отпила из неё. — Это фрезии, Миранда. Они пахнут весной. Ты говорила, что любишь их. — Никогда. Я никогда этого не говорила. — Ты сказала это четыре года назад, когда мы были в Амстердаме, и какой-то уличный торговец подарил тебе букет. Ты тогда улыбнулась. Миранда замерла. — Ты всё выдумываешь, Сакс-Пристли. И кофе твой остыл. — Кофе только что из кофеварки. — Значит, ты купила отвратительные зёрна. — Зёрна те же, что и неделю назад. Ты их хвалила. — Я ошибалась. Унеси. Андреа не двинулась с места. Она стояла и смотрела на Миранду не со злостью, не с обидой, а с терпеливой, спокойной, почти материнской нежностью, которая выводила Миранду из себя сильнее всего. — Ты невыносима, — сказала Андреа ровным голосом. — Наконец-то ты это заметила. Можешь уйти. — Я не уйду. — Тогда перестань быть такой... такой... — Такой какой? — Такой тобой! — взорвалась Миранда и ударила ладонью по одеялу. — Ты ходишь вокруг, поправляешь подушки, приносишь цветы, улыбаешься, молчишь, и это... это унизительно! Я не хочу, чтобы ты видела меня такой. Беспомощной. Зависимой. Какой-то... калекой. В комнате повисла тишина. Фрезии пахли. Андреа смотрела на Миранду, а Миранда смотрела в стену, дыша тяжело и прерывисто. Её пальцы сжимали край одеяла. Андреа медленно опустилась на край кровати, взяв женщину за руку. — Ты не калека, — сказала она негромко. — Ты сломала ногу. Через месяц снимут гипс, и ты снова будешь носиться по офису на своих шпильках, внушая ужас всем вокруг. А пока ты лежишь здесь и бесишься, потому что не можешь контролировать всё на свете. Я понимаю. Правда, понимаю. Миранда молчала. — И я не уйду, — добавила Андреа. — Даже если ты будешь орать на меня ещё час. Или два. Я взяла отпуск. — Отпуск, — эхом повторила Миранда. Голос её дрогнул, и она тут же сжала челюсть. — Ты взяла отпуск ради меня. — Ну, вообще-то, нет. Ради кофе, который ты обзываешь. И ради подушки, ее же нужно кому-то взбивать, верно? Миранда медленно повернула голову. В её глазах промелькнуло что-то хрупкое, испуганное, спрятанное за семью замками. — Ты идиотка, — сказала она тихо. — Знаю. Идиотка с фрезиями. Давай я принесу тебе свежий кофе, и ты попробуешь не назвать его остывшим, хорошо? Миранда не ответила, но когда Андреа встала, её пальцы на долю секунды сжали запястье девушки. — Не убирай цветы, — пробормотала она в подушку. — Пусть стоят. Раз уж ты их притащила. Андреа улыбнулась и вышла. А Миранда осталась одна, глядя на фрезии, и где-то глубоко внутри, в том месте, куда она не пускала даже саму себя, ей было страшно от того, как сильно она нуждается в этой женщине. Слёзы всё-таки прорвались: одна, вторая. Андреа вытерла их рукавом толстовки, но не отложила коробку. Наоборот, теперь она рылась в ней с жадностью археолога, раскопавшего какую-то древнюю реликвию. « Вчера Кэссиди впервые назвала тебя «ма». Ты не слышала. Ты была в саду, возилась со своими дурацкими помидорами, и она крикнула мне с порога: «Мам, а можно мы с ма съездим за мороженым?», а потом осеклась и сказала: «с Энди» и покраснела. Я сделала вид, что поправляю очки, чтобы она не заметила моего лица. Потому что меня разорвало на части, и я до сих пор не собрала себя обратно. Знаешь, что я почувствовала? Нет, не ревность. Ты, со своей дурацкой эмпатией, наверняка решишь, что я приревновала и потому испортила ужин. Ничего подобного. Я почувствовала облегчение. Позорное, эгоистичное, невероятное облегчение от того, что у моих дочерей есть ты. Я никогда не была им настоящей матерью. О, я научилась носить это звание — «мать». Я прочитала сотню книг по воспитанию, наняла лучших специалистов, обеспечила им всё, что только можно купить. Но я никогда не умела просто сесть рядом и спросить, что у них на душе, не пытаясь немедленно починить, взять под контроль, заставить соответствовать ожиданиям. Я была для них функцией высочайшего качества, но все же функцией. Ты же стала сердцем. Ты вошла в этот дом, как входят в холодную комнату и просто зажгла огонь. Не потому, что должна была мне что-то или надеялась на какую-то благодарность, а потому, что ты — это ты. Ты смотрела на Кэролайн, когда та рисовала свои мрачные картины, и говорила серьёзно: «У тебя настоящий дар». Не «неплохо для ребёнка», не «мама тебя похвалит позже» — ты разговаривала с ней как с равной, и она расцвела. Ты учила Кэссиди печь печенье, и она, моя тревожная маленькая девочка, которая вздрагивает от резких звуков, впервые засмеялась так, что я услышала этот смех из кабинета и чуть не расплакалась прямо над макетом. Ты сделала нас семьёй, Андреа. Семьей, где люди касаются друг друга, орут друг на друга и целуются на пороге. Где звонят, чтобы сказать: «Я просто соскучилась». Ты связала нас: меня и девочек, невидимыми нитями, которые я сама порвала бы в клочья, если бы ты не держала их в своих тёплых ладонях. Я пишу это и понимаю: если бы ты стояла сейчас передо мной, я не смогла бы произнести ни слова. Я бы просто смотрела на тебя и думала: «За что мне это?» Я — Миранда Пристли, которая разрушила три брака, довела до истерики сотни людей, построила карьеру на страхе и перфекционизме, сижу и пишу тебе письмо, потому что иначе не умею. Я безмерно люблю тебя. До готовности встать перед тобой на колени и просто молча прижать твои руки к своему лицу, только бы ты поняла, что всё, что я кричу в гневе, это зашифрованная мольба остаться, не бросать меня, не уходить. Ты — моя единственная победа, о которой я и мечтать не могла. Ты просто пришла и осталась. И сделала меня настоящей матерью Девочки уже спят. Ты скоро поднимешься из душа, закутанная в полотенце, и я скажу что-нибудь язвительное про твой шампунь, пахнущий, как тропические фрукты. Но сейчас, пока ты не видишь, я пишу это: спасибо. За каждое «ма», которое ты им подарила. За каждый смех. За то, что ты стала им полноценной, настоящей матерью, которой я не смогла быть. И за то, что, даже став им матерью, ты осталась моей Андреа. Я навсегда твоя. Твой невыносимый, благодарный Дракон. М.» Андреа уже хотела закрыть коробку и подняться наверх, когда заметила, что картонное дно слегка отходит. Она зацепила его пальцем и обнаружила ещё один тонкий конверт, спрятанный так, будто Миранда надеялась, что его не найдут никогда. Или, наоборот, оставила специально для самого финала. « Андреа. Я отказалась от лечения. Не от всего (не драматизируй, ты же знаешь, как я это не люблю), но от того, что превратило бы мои последние месяцы в череду капельниц, тошноты, выпадения волос и жалостливых взглядов. Я не хочу жить в больнице. Я не хочу, чтобы моя жизнь измерялась промежутками между приёмами лекарств и визитами врачей. Я не хочу умирать, обвешанная трубками, в окружении пищащих аппаратов. Ты будешь в ярости, когда узнаешь. Ты скажешь, что я эгоистка, что я сдалась, что я не имею права так поступать с тобой и девочками. Возможно, ты права. Но послушай меня хотя бы сейчас, на бумаге, потому что вслух я не скажу тебе этого никогда. Я не боюсь смерти. Я боюсь перестать быть собой. Я боюсь, что ты запомнишь меня не той женщиной, которая сводила тебя с ума своим перфекционизмом, а измученной оболочкой, которая не может сама дойти до туалета. Я боюсь, что девочки увидят не Дракона, а сломленное тело, и этот образ вытеснит всё остальное. Я не хочу быть воспоминанием, от которого они будут вздрагивать. Больницы... Я ненавижу их с детства. Помнишь, я рассказывала тебе про мать? Про то, как она угасала в палате, полной цветов, которые она уже не чувствовала? Я не хочу повторить этот путь. Я хочу уйти так, как жила: с чётким пониманием того, что всё контролирую я. Даже если это иллюзия контроля, она моя, и я её не отдам. Я хочу прожить оставшееся время дома. С тобой. С девочками. С утренним кофе, который ты всегда переливаешь мимо чашки. С твоими дурацкими помидорами в саду. С запахом твоих волос, когда ты засыпаешь, уткнувшись в моё плечо. С тишиной, которую мы научились делить, не разрывая её глупыми и ненужными словами. Вот что такое жизнь, моя милая Андреа. Не капельницы. Не морфин по расписанию. А ты. Девочки. Сад. Утро. Мы. Я знаю, что ты бы боролась. Ты бы возила меня по лучшим клиникам, ты бы читала статьи, ты бы делала всё возможное и невозможное. Ты — самый преданный человек, которого я знаю. Но именно поэтому я прошу тебя: позволь мне уйти по-моему. Не мучай меня лечением. Не заставляй цепляться за дни, которые уже не будут моими. Подари мне этот последний контроль. Подари мне право решить, как я хочу попрощаться. Я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что мне физически больно писать эти слова — потому что они означают прощание. Но я должна была сказать. Хотя бы здесь. Спасибо — дурацкое слово. Я ненавижу его. Но я не могу подобрать другого. Твоя, навсегда. М.» Андреа зарыдала уже не сдерживаясь. Она прижимала последнее письмо к груди и раскачивалась, оплакивая всё сразу: Миранду, их ссоры, их тихие пятнадцать лет, каждый несказанный комплимент, каждый спрятанный поцелуй. Андреа не знала, сколько просидела в подвале. Время перестало существовать: остались только письма, рассыпанные по бетонному полу, её собственное сбитое дыхание и тишина дома. Последний конверт всё ещё дрожал в её пальцах. Она вспомнила их последний разговор — не в больнице, а дома, за три дня до конца. Миранда сидела в кресле у окна, закутанная в кашемировый кардиган, который теперь висел наверху в их спальне, и смотрела на сад. Солнце падало на её лицо, делая его почти прозрачным. — Твои помидоры выглядят нелепо, — сказала она тогда, не поворачивая головы. — Это перцы, — ответила Андреа и села рядом. — Тем более. Они молчали. Потом Миранда вдруг протянула руку: слабую, но всё ещё красивую, с безупречным маникюром, который она потребовала сделать даже теперь, и накрыла ладонь Андреа. — Ты была права, — сказала она тихо. — В чём? — Во всём. О велосипедах. О девочках. О том, что я невыносима. — Я никогда не говорила, что ты невыносима. — Ты думала об этом. Я видела. И тогда она улыбнулась редкой, чуть кривоватой улыбкой, которую Андреа видела, может быть, раз десять за все пятнадцать лет. Улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось. — Я рада, что ты здесь, со мной, — сказала Миранда, мягко целуя костяшки Андреа. — Больше никого не хочу видеть. Только тебя и девочек. Андреа глубоко вздохнула и начала собирать письма обратно в коробку. Собрав всё, она поднялась с пола. Мышцы затекли, виски ломило, но внутри было странное, почти неуместное тепло. Коробка больше не пугала. Она весила столько же, сколько и раньше, но теперь этот вес был соразмерен огромной, тщательно спрятанной и оставленной в наследство любви. Она выключила свет в подвале и медленно поднялась по лестнице. Наверху в гостиной горел мягкий вечерний свет. На журнальном столике стояла забытая чашка с остывшим чаем, а на диване, свернувшись калачиком под пледом, сидела Кэссиди. Она подняла на Андреа покрасневшие, внимательные, такие похожие на кое-кого голубые глаза, что у Андреа перехватило дыхание. — Ты долго была внизу, — тихо сказала Кэссиди. Андреа опустилась рядом с ней на диван и поставила коробку на колени. Несколько секунд она просто молча смотрела на девочку: на её острые скулы, на упрямый подбородок, на голубые глаза, которые достались ей от матери. — Я нашла её письма, — сказала Андреа. — она писала нам все эти годы. Прятала в коробку и никогда никому не показывала. Кэссиди замерла, глядя на коробку так, будто там лежало что-то живое. — Она нас любила? — спросила она шёпотом, став похожей на маленького ребенка. — Больше всего на свете. Просто не умела говорить об этом вслух. На лестнице послышались шаги, и в гостиную вошла растрепанная Кэролайн в пижаме и с книгой в руках. Она молча оглядела заплаканную Андреа с коробкой в руках, и без единого вопроса села с другой стороны, прижавшись плечом к плечу. Андреа обняла сначала одну, потом вторую близняшку и закрыла глаза. Миранда ушла. Но дом не был пустым. Где-то наверху всё ещё висел её кардиган, а здесь, в коробке, лежало её сердце, запечатанное в слова. И пока Андреа держала её дочерей в объятиях, она знала: любовь никуда не делась.