оно само – любится.

этим вечером было что-то неуловимое, оно витало в воздухе, душило, побуждало взять смартфон (старый, давно бы выкинула, если бы оно не было наполнено словами, которых она после уже не слышала, фото, которых не было ни у кого… женщины, которая уже так не посмотрит, на которую наташа так не посмотрит) уже. некоторые события мы воспринимаем кассетно. в мире камер и сцен они давно отыграли свои роли, и оставалось лишь врозь… «по двум разным концам земли»? и если лариса могла, держала строгий и угрожающий вид, всем существом вселяла уверенность, то второй приходилось играть, доигрывать, продолжая движения. и всё-таки на большой сцене для них не нашли места, расслоили. фото. просрочено во времени, утратившее свою актуальность. по-прежнему вселяло нежность, где-то под рёбрами приятно щекотало. женщина, в чьих волосах были едва видны намёки на возраст, лицо излучало улыбку. ещё было двое детей, которых она прижимала к себе подобно тонувшему, жаждущему спасения. ещё лариса викторовна была замужем. брак её давно перестал числиться на картах, но чувства преданности и вечной благодарности брали верх. даже в тот единственный раз, когда чуть не слетело: я тебя не люблю. но даже в самой беспросветной жизни всегда зажигается огонёк для того, чтобы понять, уснуть, коснуться, ощутить. у неё зажёгся, кажется, на целых четыре года. наташей звали её. в прямом смысле влетела. только не понимала: как? они — как солнце и месяц, чёрный и белый, добро и зло. поначалу лариса викторовна списывала это на возраст, ведь разница в 25 лет? потом поняла: что душа у наташи была намного старше её самой, израненная и мудрая. и кошмары были даже не потому, что обе ходили в церковь, прижимались руками во время еле различимых голосов и речей о боге. обе ведь понимали: маленький город, муж, разница в возрасте, эти полные презрения взгляды… ещё непокрашенные лавочки в селе, в детском лагере, в котором они были вместе. заховавшись под виноградом на заднем дворе, лариса поведала о муже, о свекрови. наташа — о детях, матери и вещах, из которых состояла. а потом настало 27 ноября. шли дожди. они уже некоторое время делили квартиру. наташе по работе близко, лариса же — служила рядом с их «домом». днём ранее они говорили, беседа зашла о любви, а наташа дай ляпни: — люблю одну женщину… — правда? — опешила она… — наташ, в мире, где множество мужчин, ты уверена, что хочешь любить женщину? — нет, оно само — любится. разве хотела бы я страшиться, коснуться ли или нет? — ты говорила? — она замужем, имеет авторитет и чертовски сложна. наступила тишина, после которой одна пошла в душ, а вторая уже не смогла уснуть. и в обед последовала тирада о кране, не закрученном. «а если я пришла бы вечером, это бы всё оказалось затопленным и в печальном виде». было ещё о здравом смысле и ответственности перед хозяевами квартиры, и «я ведь несу ответственность». это «всё»? этот испуг, наглая уверенность была болезненна и определена. потом была долгая томительная пауза. у ларисы погас огонёк, и жизнь казалась ей более чем правильной, потом она часто задавалась вопросом: необходимо ли ей это правильно, если нет… желанного взгляда. когда, ища знакомые голубые глаза, не находишь, касаешься руки, а она — не наташина, нежная, более грубая, мужская. которая только берёт — не даёт. но да, наташе было не по нраву сознаться, что тоска поглотила всё вокруг. тем же вечером она стёрла окончательно следы важного и любимого, попрощавшись с прожитым. но не забытым, и очередная порция бурбона была поглощена.