Пустота

Сегодня был обычный день. Эмма решила позвать Дженну к себе на ночёвку, чтобы посмотреть фильмов, пообщаться. Хотя она никогда этого не делала. Дженна всегда проявляла инициативу первой. Эмма не была любителем шума и компаний. Она любила проводить время в одиночестве, слушая музыку или выходя на улицу, чтобы прогуляться по лесу или парку.

Дженна же была её противоположностью.

Она любила тусовки, шум, большие компании. Для неё это было спасением из скукоты и одиночества. Она любила внимание мужчин, но точно не девушек.

---

Дженна подъехала к дому Эммы. Это был, можно сказать, пентхаус. Не слишком большой и не слишком маленький. Он был окружён высоким забором, а внутри скрывался минимализм. Чёрно-белые стены, с вставками из тёмного дерева, мраморный пол, чёрный кожаный диван в гостиной, электрокамин, панорамные окна, минимум деталей. Всё чётко, ничего лишнего. Как только Дженна прошла через калитку, она заметила странное. Входная дверь была открыта. Немного, но всё же. Эмма бы никогда не оставила дверь открытой, даже если бы была пьяной в хлам. У неё слишком развита паранойя. Дженна прошла к входной двери, приоткрыла её и уже хотела сказать что-то типа: «Эй, Эмма, ты здесь?» – но не успела. Ей накинули на голову мешок. Чёрный, не пропускающий света. Он не пах пылью. Он пах Эммиными духами. — Эмма, если это такой пранк, то я тебя придушу. Голос прозвучал приглушённо, её уже тащили в подвал. Не несли, именно тащили за руку. Она едва не спотыкалась. — Бля, Майерс, заканчивай цирк, уж. Я испугалась чуть-чуть, признаю. Твой план выполнен. Дженна говорила с улыбкой, но та немного сползла, когда она почувствовала ногами лестницу, которая уходит вниз. В подвал... Воздух стал холоднее, гуще. Эмма всё так же молчала. Было понятно, что это Эмма, а не кто-то другой. Её хватка, её шаги, её запах – всё указывало на неё. Но зачем она это делает? — Эмма, ты меня уже реально пугаешь и заводишь одновременно, это что – сценарий для твоего нового романа, где девушку запирают в подвале, пытают, а потом насилуют? Дженна всё ещё думала, что это прикол. Потому что вдруг у Эммы какой-то заскок на фоне одиночества. Улыбка Дженны окончательно сползла, когда она почувствовала, что её усаживают на стул. А руки и ноги привязывают к нему. — Ладно, давай проводи свои обряды. Если честно, это выглядит горячо, Майерс.

И тут мешок сорвали.

Дженна проморгалась, привыкая к свету. Она заметила Эмму, стоящую в двух шагах от неё. — И что это за цирк, Эмма? — Это не цирк. Ты здесь по одному, можно сказать, делу. — По какому, блять, делу? — Помнишь тот день, когда я пригласила тебя в кафе, а в итоге ты всё время переписывалась в телефоне и улыбалась ему, не слушая меня вообще? И оправдываясь тем, что это по работе. Так вот, какая, блять, работа, а? Или это твой любимый Итанчик объявился, и ты уже по первому зову к нему побежала? — Блять, серьёзно? Ты похитила меня и привязала к стулу в подвале, потому что я залипла в телефон в ту пятницу? Я думала, это ты у нас богатая, хладнокровная стерва, а не ревнивый маньяк. Она попыталась сесть поудобнее на стуле, но из-за верёвок получилось плохо. — Ну, окей, раскусила. Итан написал, да. Сказал, что скучает и хочет увидеться. И?.. Ты мне кто, моя девушка? Чтобы устраивать допрос? Через пару секунд её карие глаза сузились, и она добавила тише: — И почему тебя это вообще волнует, а, Эмми? За девять лет дружбы ты меня ни разу не ревновала. Даже когда я с твоим тренером замутила. А тут какой-то жалкий парень – и ты слетаешь с катушек? Эмма в два шага закрывает расстояние между ними и хватает Дженну за подбородок, вскидывая его вверх и заставляя смотреть на себя. Выходит как-то жёстко, грубо. — А ты, похоже, глупенькая? Или строишь из себя дурочку. Ты, блять, вообще ничего не замечаешь и не догадываешься, да? Дженна дёрнулась от неожиданности, но подбородок не отвела – наоборот, вскинула голову ещё выше, прожигая её взглядом. Грубость только раззадорила. — А может, хватит говорить загадками, а? Если ты хотела моё внимание, ты его получила. В полном объёме. Так говори прямо – чего тебе надо? Она дёрнула плечами, заставляя верёвки скрипнуть. — Или тебе нравится вот так, чтобы я была привязанной, послушной? Это такой сценарий, да? Ты его в блокнотик записала и набралась смелости воплотить? — Конечно, блять, делать мне больше нечего. То есть ты хочешь сказать, что я за тобой таскалась как жалкий щенок, а ты ничего не замечала даже? Дженна дёрнулась всем телом, и её лицо на мгновение потеряло привычную маску насмешки. Она смотрела на Эмму расширенными глазами, в которых читалось искреннее, бездонное удивление. — Погоди... Ты серьёзно сейчас? Вот это всё... подвал, верёвки... это не шутка? Это твой ебаный кривой способ признаться? Она откинулась на спинку стула, насколько позволяли верёвки, и издала нервный смешок. — Эмма... блять... — Дженна зажмурилась на секунду, подбирая слова. — Я реально думала, что ты просто бесишься из-за Итана. Потому что я тебя проигнорила в кафе. Потому что... Она замолчала, и в тишине подвала стало слышно её сбитое дыхание. Когда она снова открыла глаза, в них плескалась растерянность, но уголки губ удивлённо и мягко поползли вверх. — Ты девять лет молчала, писательница хренова. Девять лет. И решила признаться вот так – привязав меня к стулу? У тебя совсем с социальными навыками беда, да? Она не злилась. Скорее, всё ещё переваривала услышанное, и где-то глубоко внутри, за всей этой сценой и её сложной личностью... Даже Дженна понимала: она не сможет ответить Эмме так, как, возможно, она того ждёт. — Беда. Я вообще клинически нездоровая, вопросы имеются? И вообще, ты... хоть что-то чувствуешь... ко мне? Не в дружеском плане... в большем... Дженна смотрит на Эмму долго, молча. Потом вздыхает – тяжело, со странной смесью нежности и вины. — Эмми... — она отводит взгляд, впервые за всё время. — Блять... Ты мой самый близкий человек, понимаешь? Ты единственная, кто терпит мой характер, мои заскоки, мою дурную голову. Ты нужна мне. Пиздец как нужна.

Она снова смотрит на неё, и в карих глазах – боль.

— Но не так. Прости. Я люблю тебя... но не так, как ты хочешь. Во время того, как Дженна говорит «я люблю тебя», у Эммы в глазах и где-то внутри зажигается надежда, но она быстро угасает, когда Дженна продолжает свою фразу... Дженна замолкает, сжимая губы. Верёвки скрипят, когда она напрягает руки. — И знаешь что? Ты заслуживаешь кого-то, кто с первого взгляда поймёт, что ты за ним таскаешься. Кого-то менее слепого, чем я. Менее эгоистичного. Ты ахуенная, и я ненавижу себя за то, что не могу дать тебе то, что тебе нужно... Эмма замирает на одну секунду, но сразу опоминается и надевает маску непроницаемости, только в глазах что-то неизбежно ломается и заливается пустотой. Глаза, которые загорелись так быстро, теперь так же быстро гаснут. Она резко отстраняется от неё, как от огня. — Не чувствуешь ничего, значит. Понятно. Эмма опускается на корточки, чтобы развязать эти верёвки. Её руки дрожат, хотя она пытается это не показывать. Она не смотрит на Дженну. Ни когда развязывает верёвки, ни когда говорит. Вообще не смотрит, потому что знает: если посмотрит, то окончательно распадётся. — Прости, я перегнула с верёвками. И, Дженна, я на тебя не злюсь, не вини себя. Это нормально, что... ты ничего не чувствуешь в таком плане. Ты уже говорила, что не хочешь встречаться с девушками в общем. Я всё понимаю.

Но почему-то эти слова – такие безжизненные, пустые – бьют Дженну больнее, чем что-либо.

Дженна чувствует запах Эмминых духов, когда та наклоняется. Но теперь он не просто приятный – теперь он вызывает отвращение от своей жестокости в таком отказе. Дженна молча следит за тем, как Эмма дёргает узлы. Она не пытается помочь – знает, что сейчас лучше не лезть. Когда верёвки падают на пол, она медленно растирает запястья, но не встаёт. — Эмма... Эмма уже стоит к ней спиной. Дженна поднимается со стула неуверенно, как будто не зная, имеет ли вообще право приближаться. Её голос звучит глухо, без привычной колкости. — Я приду завтра. Или когда скажешь. Мы просто... посмотрим тот фильм, который ты хотела. Без телефонов, обещаю. Она делает шаг к лестнице, но останавливается у первой ступеньки. — Ты не перегнула. Просто... предупреждать надо. А так – я люблю тебя, дуру. Правда. Просто по-своему. Не так, как ты рассчитывала... — Иди, Дженна. Удачи... с Итаном. — Её голос непроизвольно ломается на последней фразе. Дженна застывает на месте, услышав, как ломается её голос. Она медленно поворачивается. Её лицо – сложная смесь боли, вины и чего-то неуловимо нежного, что она так тщательно прячет за репликами и бравадой. — Нахуй Итана, — тихо говорит она. — Он просто... он никто, Эмма. Просто развлечение. Просто кто-то, кому не плевать, но кому плевать на меня по-настоящему. Она не подходит ближе – уважает её пространство, хоть каждый инстинкт орёт ей обнять Эмму, встряхнуть, сделать хоть что-то. — Я позвоню завтра, ладно? И послезавтра. И каждый день, пока ты сама не скажешь «отвали, Ортега». Ты меня слышишь? Она поднимается по лестнице медленно, тяжело. Наверху задерживается на пару секунд, будто хочет что-то добавить, но в итоге лишь тихо закрывает за собой дверь. А Эмма прислоняется спиной к холодной стене и съезжает по ней на пол. Она обхватывает колени и наконец отпускает эту маску безразличия. Теперь её лицо уставшее, грустное, обычное, не натянутое, как обычно. Она просто сидит, думает, где-то далеко в своих мыслях. Она не плачет, никогда не плачет. Особенно из-за неё, она же всего лишь девушка, таких много...

Хотя кого она обманывает... ей была нужна только она...

В подвале тихо – только гул старого холодильника где-то наверху, только её собственное дыхание. Запах верёвок, пыли и её духов ещё витает в воздухе.

Всего лишь девушка.

Но эта «всего лишь девушка» – единственная, кто читала её черновики и не льстила. Единственная, кто могла заткнуть её одной фразой и заставить смеяться до коликов. Та, что помнила, как Эмма пьёт кофе, и всегда заказывала два, даже если она не просила.

Она трёт глаза тыльной стороной ладони.

Наверху хлопает входная дверь – она ушла.

Эмма остаётся в тишине, которую сама создала.

Где-то на журнальном столике наверху лежит недописанная глава. Может быть, она закончит её сегодня. Может, даст героине то, чего не получила сама.

А может, просто просидит здесь до утра...

Пять минут растягиваются в вечность. Одинокая слезинка прокладывает дорожку по щеке – солёная, горячая, почти обжигающая. Она стирает её быстро, зло, будто она предательница.

Эмма ещё не знает.

Не знает, что через неделю Дженна придёт в то самое кафе – уже без телефона в руках, как обещала, но взгляд её будет рассеянным, а на губах та самая улыбка чеширского кота. Не для неё. Она ещё не знает, что зеленоглазая блондинка, которая случайно опрокинет на Дженну латте, станет темой её шуток на ближайший месяц. А потом темой её сообщений. А потом просто темой. Она ещё не знает, что её ревность, которую она тогда списала на «перегнула», вскроется заново – как старая рана. И это будет больнее, чем сегодняшний подвал. Потому что сейчас она хотя бы была единственной «странной» девочкой в её жизни. А через неделю поймёт: дело не в том, что Дженна не может. Дело в том, что она не может с ней.

Но это всё будет потом.

А сейчас она просто сидит на холодном бетоне.

---

Неделю спустя.

Эмма смотрит в окно. Дождь барабанит по стеклу – четвёртый день подряд, будто природа решила подыграть её настроению. Чашка остывшего кофе на подоконнике. Третий недописанный абзац в ноутбуке. На улице парочка под одним зонтом. Девушка смеётся, парень придерживает её за талию. Она отводит взгляд.

Сейчас 15:47.

Она не знает этого, но именно в эту секунду Дженна переступает порог «Civil Coffee» – той самой кофейни на улице «East 8th Street». На ней тёмно-бордовый свитер, который Эмма подарила ей на прошлое Рождество. Волосы собраны в небрежный пучок. Она заказывает эспрессо и высматривает свободный столик. Она не знает, что официантка – зеленоглазая блондинка с короткой стрижкой и именем Кей на бейджике – уже несёт её заказ. Она не знает, что через три минуты Дженна неудачно обернётся, заденет поднос рукой, и горячий латте окажется на её свитере. Эммином свитере. И что вместо ругани она услышит: «Боже, простите! Я такая неуклюжая, я заплачу за химчистку? Или... могу купить вам нормальный кофе, когда закончу смену?» – сказанное с такой искренней, ясной, открытой улыбкой, что Дженна просто зависнет на полуслове.

Но она этого не знает.

Она просто сидит в кресле, смотрит в окно и ждёт. Сама не зная чего.

---

Дженна отряхивает свитер бумажной салфеткой. Пятно от латте расползается по бордовой шерсти уродливой кляксой. — Да твою ж мать, — бормочет она, но без злости. Скорее по привычке.

А потом поднимает глаза.

Кей стоит перед ней – растрёпанная, взволнованная, с салфетками в одной руке и пустым подносом в другой. Зелёные глаза – не просто зелёные. Они цвета изумруда . И она улыбается, даже когда её, по идее, должны отчитывать. — Я всё исправлю, честно! — тараторит Кей. — У нас есть пятновыводитель в подсобке, хотите? Или... эй, вы вообще в порядке? Я вас не обожгла?

Дженна моргает.

Что-то в этой девушке выбивает её из колеи. Не просто симпатичная – а какая-то светлая, открытая. Без двойного дна. Без вот этого «я привяжу тебя к стулу, чтобы признаться». Просто тёплый, искренний человек, который случайно пролил кофе и теперь готов провалиться сквозь землю от смущения. — В порядке, — голос Дженны звучит хрипловато. — Свитер всё равно старый.

Ложь. Свитер – подарок Эммы. Один из немногих, которые она носит постоянно.

— Я Кей! — блондинка протягивает руку, потом отдёргивает, вспомнив, что ладонь мокрая от кофе, и смеётся. — Огосподи, простите. Вы, наверное, думаете, что я самая неловкая официантка в мире. Вообще-то я работаю здесь всего неделю. И, кажется, меня вот-вот уволят... — она смотрит на лужу на полу.

Дженна неожиданно для себя улыбается.

— Дженна. И если тебя уволят, я подтвержу, что это было эпично.

Кей сияет.

— Хотите, я принесу вам новый кофе? За счёт заведения. Ну, или за мой счёт. Это меньшее, что я могу сделать после покушения на ваш свитер.

Дженна хочет сказать «не стоит», но вместо этого слышит собственный голос:

— Только если составишь компанию. Когда у тебя перерыв. Кей краснеет, кивает. И убегает за шваброй, споткнувшись о край ковра. А Дженна смотрит ей вслед и чувствует странное тепло где-то под рёбрами – то, чего не чувствовала ни к Итану, ни к случайным парням, ни... к кому-либо ещё. Она достаёт телефон. Открывает чат с тобой. Набирает: «Эмми, кажется, я...»

Стирает.

Убирает телефон в карман.

---

В Эмминой гостиной темнеет. Она не включает свет. Экран телефона на подлокотнике кресла загорается и гаснет. Она не смотрит. Она уже неделю не смотрит на уведомления. Дженна писала каждый день, как обещала. «Доброе утро, Эмми». «Там дождь, не забудь закрыть окна». «Я знаю, ты меня игноришь, но я всё равно буду писать». «Ответь, пожалуйста, хоть смайлик». «Злюсь, но всё равно люблю». «Спокойной ночи, дурочка».

Она читала каждое. Но не ответила ни на одно.

А потом сообщения стали приходить реже.

Сейчас она не знает, что в кофейне напротив – в пятнадцати минутах ходьбы от её дома – Дженна сидит за угловым столиком. Что её телефон лежит экраном вниз. Что она пьёт уже второй капучино, хотя всегда терпеть не могла молочную пенку. Только потому, что его сделала Кей. Что Кей на перерыве сидит напротив, поджав ноги в кедах, и рассказывает про свою неудавшуюся карьеру в гончарной мастерской, и про двух кошек, и про то, как переехала в этот город месяц назад. Что Дженна слушает – внимательно, по-настоящему – и забывает проверять телефон.

Эмма сидит в темноте и думает о том, что брюнетки всегда приносят только боль...

А где-то на другом конце города брюнетка впервые за долгое время чувствует, что её жизнь может быть не только тёмными романами, язвительными шутками и сложными подругами. Что, может быть, ей тоже можно просто... быть.