Сад, где цветут розы

Блажен, кому надежды глас В самом несчастьи сердцу внятен! — К. Батюшков

Вы проснулись от холода — не только в теле, но и в душе. Солнце уже вставало, прорываясь сквозь шторы, и весь мир казался серым и безжизненным. На столике возле вас остались два предмета: пустой бокал и записка. Доминик писал четким, аккуратным почерком: "Я распорядился, чтобы завтрак подавали в твоих покоях. Доктор сказал, что тебе нужно отдыхать больше." Ни подписи. Ни приветствия. Просто факты. Как будто он боялся прикосновения к чему-то личному. Вы потянулись за телефоном — обычно горничная звонила в это время, чтобы спросить меню на день. Но сегодня звонка не последовало. Вы набрали номер горничной, но никто не ответил. На экране телефона появилось сообщение: "Отключен от сети" . Паника начинает закрадываться в грудь — не от страха перед Домиником, а от осознания полной изоляции. Ваш дом превращается в клетку, и ключи от нее держат другие. Вы встали с кресла, чувствуя боль в шее от сна в неудобном положении. Ваше платье смялось под вами, но вы не обращали внимания на беспорядок. Подойдя к окну, вы видите, как слуги уже работают на террасе — устанавливают стол для завтрака. И среди них — Сиенна в легком халате, смеющаяся над чем-то, что сказал садовник. — Я не хочу есть на этой террасе, — произносите вы вслух, хотя знаете, что Доминик уже всё спланировал. Он всегда планирует. Комната вокруг кажется такой же безжизненной, как и вы сами. Каждое украшение — выбрано им для статуса, а не для уюта. Даже картины на стенах представляют собой семейные портреты его рода — ни одной фотографии вас вместе. Вы возвращаетесь к креслу и садитесь, обхватив себя руками. Бокал все еще стоит рядом с запиской — доказательство ночного визита. — Зачем? — шепчете себе под нос. — Зачем он вернулся сюда? Ваши пальцы сжимают ручки кресла так сильно, что костяшки побелели. "Зачем?" — повторяете вы снова, и на этот раз голос дрожит. "Чтобы убедиться, что я не умру от горя? Чтобы совесть не мучила его слишком сильно?" Вы взяли записку и перечитали ее слова. "Я распорядился, чтобы завтрак подавали в твоих покоях." Это не предложение. Это приказ. Он не спрашивает твоего мнения. Он просто уведомляет. Шаги в коридоре — не Доминик, слишком легкие. Горничная? Или Сиенна? Вы не хотите никого видеть. Не хотите объяснять слезы на щеках или объяснять, почему кресло выглядит так, будто в нем спали. Вы сжимаете записку в пальцах, когда в дверь тихо стучат. Это не горничная — та всегда входит без стука. Вы узнаёте этот ритм: миссис Харрис. — Войдите. Экономка появляется на пороге с подносом. На серебряном блюде — кофейник, тосты, джем, свежевыжатый апельсиновый сок. И маленькая ваза с живым цветком — единственное пятно цвета в этой серой комнате.

— Доброе утро, мадам. Мистер Ашфорд распорядился подать завтрак здесь. Она ставит поднос на столик, поправляет салфетку, и её взгляд на секунду задерживается на вашем смятом платье, на пледе на полу, на пустом бокале. В её глазах — понимание, но она не позволяет себе лишних слов. — Телефон… — начинаете вы. — Временно отключён, мадам. Проводят профилактику. Мистер Ашфорд сказал, что к вечеру всё заработает. "Временно. Профилактика. Он сказал". Каждое слово миссис Харрис звучит как заученное оправдание. Вы не верите ни единому. — Оставьте завтрак. И пришлите горничную — мне нужно переодеться. Экономка кивает и направляется к двери, но на пороге замирает. Оборачивается и смотрит на вас тем особенным взглядом, который вы знаете с детства. Взглядом человека, который помнит вас маленькой девочкой, бегающей по лужам. — Мадам… — она запинается, что не похоже на неё. — Будьте осторожны. И выходит. Вы остаётесь одна с завтраком, который не хотите есть. Берёте кофе — чёрный, горький, обжигающий. Смотрите в окно. Сиенна уже ушла с террасы, остались только слуги, убирающие посуду. Вы встаёте, подходите к зеркалу над камином. На вас вчерашнее платье, лицо бледное, под глазами тени. Каштановые волосы спутались, и в них застряла заколка, которую вы так и не вынули вчера. Вы смотрите на своё отражение и думаете: "Я ещё здесь. Я ещё дышу. Значит, у меня ещё есть голос". Вы решаете не кричать сегодня. Не плакать. Вы просто переживёте этот день. А ночью — увидите, с чем он придёт. Вы медленно расстёгиваете платье, и ткань падает на пол. Ваши руки поднимаются к животу — пустому сейчас, но вы вдруг чувствуете странное тепло. Вам кажется, или в груди что-то шевелится? Нет. Не может быть. Но вы всё равно проводите ладонью по животу, как делали тогда, когда ждали своих потерянных детей. И шепчете в тишину: — Не сейчас. Подожди. Потом вы идёте в ванную, долго стоите под горячим душем, смывая с себя вчерашнюю ночь, его прикосновения, запах его одеколона, который въелся в вашу кожу. Вы выходите свежей, собранной. И когда горничная приносит свежее платье — простое, дневное, не вечернее, — вы надеваете его сами, не позволяя помогать. Вы садитесь за туалетный столик, берёте расчёску и начинаете медленно расчёсывать волосы. От корней до кончиков. Раз за разом. Это ваш ритуал спокойствия. В дверь снова стучат. На этот раз — требовательно, нетерпеливо. — Миссис Ашфорд? Голос Сиенны. Сладкий, как сироп, и такой же приторный. Вы не отвечаете. Продолжаете расчёсывать волосы. — Я знаю, что вы там, — она не стучит больше, просто говорит через дверь. — Я хотела извиниться за вчерашнее. Доминик был прав — я перешла границы. Вы молчите. Ваше лицо в зеркале непроницаемо. — Ребекка? Звук её голоса, произносящего ваше имя, вызывает тошноту. — Мне нехорошо, — говорите вы наконец спокойно, без единой фальшивой ноты. — Оставьте меня, пожалуйста. Тишина за дверью. Потом шёпот — она кому-то говорит: "Игнорирует". Шаги удаляются. Вы откладываете расчёску и смотрите в окно. Солнце поднялось выше. День только начался. Вы берёте телефон — всё ещё мёртвый. Кладёте обратно. "Я не сдамся сегодня", — думаете вы. — "Но однажды…" Вы не заканчиваете мысль. Вы сидите за туалетным столиком, расчёсывая волосы до блеска. Каждое движение ровное, почти механическое, как будто пытаетесь вернуть себе контроль над ситуацией. Солнце заливает комнату своим золотистым светом, но вам оно кажется холодным и равнодушным. Звуки внизу становятся более отчётливыми - стук кастрюль в кухне, шаги слуг на паркетных полах. Дом живёт своей обычной жизнью, как будто ничего не произошло вчера вечером. Вас прерывают новые шаги - эти быстрее и решительнее. Двери открываются и закрываются по всей этаже; мужские голоса обсуждают расписание дня. Вы продолжаете расчесывать волосы, игнорируя звуки снизу. Но когда вы слышите знакомую команду Доминика, отправляющего слугу куда-то на территории, ваши движения становятся медленнее. — Мадам? — зовет горничная с порога ванной комнаты, держа в руках чистое полотенце. — Вам помочь одеться? Ее голос мягкий, но в нем есть вопросительная нотка. Она видит ваше отражение в зеркале — собранное, но бледное. — Нет, спасибо, Элизабет. Я сама справлюсь. Элизабет колеблется на пороге. — Если вы не против, мисс Сиенна просила передать, что доктор будет приходить в полдень. Для проверки здоровья ребенка. Вы смотрите на Элизабет — девушку лет двадцати с небольшим, с медовыми волосами, собранными в тугой пучок на затылке, и веснушками, рассыпанными по переносице. Её глаза, цвета влажной коры, смотрят на вас с привычной почтительностью, но сегодня вы замечаете в них тень неуверенности. Она давно служит в доме, но никогда не была своей. Как и вы. — Скажи Сиенне, что я не против. Доктор может приходить в любое время. Элизабет кивает и ставит полотенце на край ванны, аккуратно расправляя складки. Собираясь уходить, она задерживается на пороге и тихо добавляет: — Мадам… вы вчера не ужинали почти. Приготовить вам что-нибудь особенное к обеду? Её голос звучит искренне, и вы почти верите, что ей не всё равно. Но вы знаете, что горничные здесь привыкли угождать любой из хозяек. Сейчас она прислуживает вам. Через час — Сиенне. — Нет, спасибо. Просто принесите чай в гостиную через час. — Слушаюсь, мадам. Она выходит, закрывая за собой дверь. Вы снова остаётесь одна. Вы заканчиваете расчёсывать волосы, заплетаете их в небрежную косу и надеваете простое льняное платье — не парадное, не то, в котором нужно сидеть за столом с гостями. Сегодня вы не собираетесь никому угождать. Вы берёте телефон — всё ещё мёртвый. Кладёте в карман платья. Выходите в коридор. Там пусто. Дом затих после утренней суеты. Где-то внизу Доминик отдаёт последние распоряжения перед тем, как уехать. Вы слышите его голос — спокойный, командный, без тени вчерашней растерянности. Он снова в своей броне. Вы не идёте к нему. Не ищете встречи. Вы сворачиваете в сторону библиотеки — той самой, где любили сидеть вдвоём по вечерам. Проходите мимо закрытой двери её комнаты — оттуда доносится приглушённый разговор Сиенны с кем-то по телефону. Сеть здесь ещё работает. Вы не останавливаетесь. Библиотека встречает вас запахом старой кожи и пыльных страниц. Вы садитесь в кресло у окна — то, в котором раньше сидел он, когда читал вам вслух. Проводите пальцами по корешкам книг. "Сегодня я выживу", — думаете вы. — "А завтра… посмотрим". В течение часа вы сидите в кресле у окна, перелистывая страницы старой поэзии. За окном сад цветет в полную силу — розы, которые вы садили с Домиником в первый год вашей свадьбы. Вы помните, как он тогда смеялся над вашей попыткой посадить их слишком близко друг к другу. Чай приносит Элизабет — ароматный ассам с молоком, как вы любили раньше. Она ставит поднос на столик рядом с креслом и отступает на шаг. — Мадам, я оставила вам свежие газеты на столике в гостиной. Мистер Ашфорд распорядился, чтобы их доставляли вам каждое утро. — Спасибо, Элизабет. Я позже посмотрю. Вы пьете чай мелкими глотками, чувствуя, как тепло распространяется по телу. Взгляд выпадает на книги вокруг — поэзия, классическая литература, история искусства. Все они были куплены Домиником для общей коллекции, но чаще всего использовались им как фон для разговоров о культуре и наследии. Где-то внизу раздается звук закрывающейся входной двери — скорее всего, он уезжает на работу. Облегчение накрывает вас, даже если вы не признаетесь в этом себе. Вы кладете чашку на поднос и идете в гостиную. Там все готово к вашему прибытию — газеты сложены аккуратно на кофейном столе рядом с диваном. Вы подходите к столу, но не сразу берете газету. Вместо этого смотрите на место Доминика — тот же диван, тот же вид из окна на террасу. Позавчера он сидел тут с Сиенной, они смеялись над чем-то из новостей. Рука тянется к верхней газете. "Финансовый журнал" . Типичный выбор для него — экономические прогнозы, рынки, политические комментарии. Вы открываете первую страницу и видите заголовок крупным шрифтом: "Ашфорд Индастриз объявляют о партнерстве с Консолидацией Авеню для строительства нового жилого комплекса". Это проект его компании — тот самый, над которым он работал месяцами, часто засиживался допоздна в кабинете. Вы проводите пальцем по глянцевой поверхности газеты, читая заголовок снова. "Ашфорд Индастриз". Когда-то эти два слова были частью вашей жизни, ваших вечеров, ваших споров. Воспоминание накатывает мягко, как утренний туман. Третий год брака. Вы сидите в его кабинете на кожаной оттоманке, поджав ноги под себя. На столе разложены чертежи нового торгового центра — спорный проект, который совет директоров считал рискованным. Доминик метался от окна к столу, раздражённый, почти злой. — Они не видят дальше своего носа, — бросил он, останавливаясь перед вами. — Я не могу убедить их, что южный округ вырастет через пять лет. Вы взяли один из чертежей, повертели в руках. — Покажи им цифры по миграции за последние три года. Не прогнозы, а факты. Люди переезжают в южный округ уже сейчас. Рано или поздно туда придёт розница. Он замер. Посмотрел на вас так, будто видел впервые. — Откуда ты знаешь про миграцию? Вы пожали плечами. — Я читаю то, что ты оставляешь на столе. И у меня есть уши. Твои партнёры говорят громко, когда думают, что женщин в комнате нет. Доминик рассмеялся — тем редким, настоящим смехом, который вы слышали только наедине. — Ты опасна, Ребекка. — Я знаю. Он подошёл, наклонился, поцеловал вас в висок. И прошептал: — Оставайся здесь. Я хочу, чтобы ты была на следующем совете. Вы были. И не раз. Вы сидели в углу, пили кофе, слушали. А потом, дома, говорили ему правду, которую не говорили партнёры: кто врёт, кто тянет одеяло на себя, кому нельзя доверять. Вы были его тайным оружием. А теперь… Вы сжимаете газету в руках. В статье нет упоминания о вас. Только Доминик Ашфорд, совет директоров, Консолидация Авеню. Ваше имя стёрто из этой истории, как и из всего остального. — Ты не просто забыл меня, — шепчете вы одними губами. — Ты вырезал меня из памяти. Вы откладываете газету и смотрите в окно. Розы цветут. А вы — увядаете. Скрип половиц за спиной возвращает вас в настоящее. Вы оборачиваетесь. На пороге гостиной стоит Элизабет, и её лицо виноватое. — Мадам, доктор пришёл. Они с мисс Сиенной в малой гостиной. Мистер Ашфорд просил присутствовать. Вы поднимаете бровь. — Присутствовать? Зачем? Элизабет мнёт передник. — Он сказал, что вы должны слышать всё сами. Чтобы не было сплетен. Вы медленно встаёте, поправляя ворот платья. — Хорошо. Проводите меня. Элизабет ведет вас по знакомому маршруту к малой гостиной, где обычно принимают врачей. Ваши шаги отражаются в полированном паркете, но вы не обращаете внимания на скрип собственных туфель. В голове крутятся вопросы: зачем Доминик хотел вашего присутствия? Что он ожидает услышать от доктора? Когда вы входите в гостиную, там уже сидят Сиенна на софе в изысканном белом платье и доктор Миранда — женщина средних лет с профессиональной улыбкой. Увидев вас, Сиенна сразу же начинает нервничать.

— Ребекка! — восклицает она с притворным энтузиазмом. — Как хорошо, что ты присоединилась! — Как хорошо, что ты присоединилась! — повторяет Сиенна, пересаживаясь прямее. Ее рука инстинктивно ложится на живот, подчеркивая свою беременность. — Доктор Миранда как раз осматривала меня. Утром был небольшой приступ тошноты, но ничего серьезного. Доктор Миранда кивает вам профессионально, но в ее глазах есть любопытство. Она знает историю вашего брака лучше, чем вам бы хотелось. — Ребекка, дорогая, не волнуйся так. Просто Сиенна немного переживает из-за своей первой беременности. Вы садитесь на кресло напротив них, складывая руки на коленях. Ваше платье кажется слишком простым рядом с дорогими тканями Сиенны. Доктор Миранда достает свой планшет, готовясь записать результаты осмотра. — Так, Сиенна, расскажите мне еще раз о своих ощущениях утром. Была ли боль сопровождающая тошноту? Сиенна бросает на вас быстрый взгляд, прежде чем ответить: — Да, доктор. Это было похоже на схватки, но очень легкие. Как будто моя матка сокращается ненадолго. Я испугалась и позвонила Доминику сразу же. Доктор Миранда кивает понимающе. — Это может быть предвестовыми болями или тренировочными схватками. В вашем возрасте и при первом опыте беременности такое случается часто. Мы будем следить за частотой и силой этих сокращений. Вы молчите, сложив руки на коленях. Слушаете, как Сиенна описывает свои "схватки" — ярко, с подробностями, почти смакуя. Доктор Миранда кивает, делает пометки, но краем глаза поглядывает на вас. Её взгляд профессиональный, но в нём мелькает что-то вроде сочувствия. — В вашем положении легкие сокращения — это нормально, — говорит доктор мягко. — Главное — следить за регулярностью. Если станет слишком часто или больно — сразу звоните. — А вы не хотите спросить что-то, Ребекка? — вдруг поворачивается к вам Сиенна. В её голосе — сладкая провокация. — Вы же так переживаете за наследника. Может, хотите послушать сердцебиение? Вы поднимаете на неё глаза. Долгий, спокойный взгляд. — Нет, спасибо. Доктор сказала — всё в порядке. Я верю доктору. Сиенна на секунду теряется. Она ждала боли, ждала трещины в вашей броне. А вы просто смотрите сквозь неё. Доктор Миранда переводит взгляд с одной на другую. Её палец замирает над планшетом, но она ничего не комментирует. — Тогда до следующего осмотра, — говорит она, поднимаясь. — Если что — я на связи. Вы встаёте, киваете доктору, не глядя на Сиенну, и выходите из гостиной. Шаг ровный, спина прямая. В коридоре, за закрытой дверью, вы на секунду прижимаетесь лбом к холодной стене. — Четыре раза, — шепчете вы одними губами. — Но ты об этом не узнаешь. Никогда. И идёте дальше. Вам нужно выйти из дома, хотя бы на минуту. Нужно дышать воздухом, который не пахнет духами Сиенны и кофе Доминика. Вы направляетесь в сад через заднюю террасу.

По пути мимо вас проходит Гарри, садовник, которого вы знаете с тех пор, как он начал работать в поместье несколько лет назад. Он везет тележку с землей и инструментами для посадки новых розовых кустов. — Мадам, — говорит он уважительно, снимая шляпу. — Красивый день для работы в саду. Хотите присоединиться? Или просто прогуляться? Его голубые глаза дружелюбно моргают вам навстречу. — Присоединяйся, — отвечаете вы, указывая на пустую тачку рядом с ним. — Мне нужна компания. И работа лучше, чем сидение в четырех стенах. Гарри кивает с удовольствием и отставляет свою тележку в сторону. Он берет инструменты и следует за вами по тропинке к самым старым розовым кустам — тем самым, которые вы сажали вместе с Домиником. — Эти розы все еще цветут лучше всех, — говорит он, опускаясь на колени перед одним из кустов. — Мистер Ашфорд сам выбрал сорт для них. Он тогда говорил, что они должны быть самыми стойкими. Вы тоже опускаетесь на корточки, касаясь рукой грубой земли под кустом. Пахнет мятой и влажной почвой. Вы берете ножницы и начинаете обрезать нижние листья у куста. Руки двигаются сами собой, привычно и точно. Садовая работа всегда была вашим убежищем от реальности. — Стойкие... — повторите вы задумчиво. — Он выбирал их по характеристикам, а не по красоте. Как и все остальное в своей жизни. Гарри смотрит на вас с пониманием. — Но красота у них есть, мадам. Особенно сейчас. Вы видели, какие они стали за лето? — повторяет Гарри, указывая на ярко-красные бутоны, которые только начинают раскрываться. — Такое впечатление, что они набираются сил после зимнего покоя. Вы прикасаетесь пальцами к одному из бутонов — он еще плотный и прохладный на ощупь. — Зимний покой... — соглашаетесь вы. — А мы называем это разводом. Один человек уходит в свою зиму, другой — в свою. Гарри вздыхает тихо, не глядя на вас. — Мистер Ашфорд часто проходил мимо этих роз прошлой зимой. — Он говорил с ними так же, как с вами — как с живыми существами, — продолжает Гарри, откладывая ножницы. — Помню, он стоял здесь часами, проверял землю, поливал именно так, как вы учили его. Сказал мне однажды: "Эти розы нуждаются в заботе не меньше, чем люди". Ваши руки замирают над кустом. Вспоминаете те дни — первые годы брака, когда Доминик действительно интересовался вашими хобби, вашими идеями. Он сажал розы вместе с вами, несмотря на свои дорогие костюмы и деловые встречи. — А потом он перестал приходить в сад, — добавляете вы тихо. — Сказал, что у него нет времени на "неэффективные занятия" . Гарри качает головой. Вы берете ножницы и принимаетесь за соседний куст. Гарри работает рядом — перекапывает землю, поправляет опоры. Вы почти не говорите, но тишина не тяготит. Проходит час. Другой. Вы переходите от куста к кусту, обрезаете сухие ветки, рыхлите почву. Гарри подсказывает, подаёт инструменты, иногда рассказывает что-то забавное — про кротов, которые портят корни, или про белку, которая ворует ягоды. Вы улыбаетесь — впервые за долгое время не фальшиво, а просто потому, что солнце греет плечи и земля пахнет жизнью. Вы замечаете, как солнце начинает клониться к западу, удлиняя тени от деревьев. Сад наполняется золотым светом. — Мадам, — Гарри вытирает лоб платком, — вы тут уже почти пять часов. Не устали? Вы смотрите на свои руки — в ссадинах и земле под ногтями. В старом льняном платье, без украшений, вы чувствуете себя почти счастливой. — Устала, — признаётесь вы. — Но это хорошая усталость. Гарри улыбается, помогает собрать инструменты. Вы вместе идёте к сараю, где он их хранит. По пути он срывает для вас одну из роз — тёмно-бордовую, почти чёрную, с тяжёлым ароматом. — Эта — самая стойкая, — говорит он. — Как вы. Вы берёте цветок, вдыхаете запах. — Спасибо, Гарри. Из-за угла дома вы слышите звук подъезжающей машины. Поворачиваете голову — чёрный седан Доминика паркуется у главного входа. Он выходит, бросает взгляд в вашу сторону, замечает вас и Гарри, стоящих слишком близко. Его лицо не меняется, но вы видите, как он сжимает ключи в руке. Вы замираете на секунду. Гарри инстинктивно отступает на шаг, опуская шляпу. — Добрый вечер, мистер Ашфорд, — говорит он почтительно. Доминик кивает — сухо, вежливо, не глядя на него. Его взгляд прикован к вам. К вашим грязным рукам. К улыбке, которая ещё не сошла с ваших губ. — Ребекка, — произносит он ровно. — Ты весь день в саду? — Весь день, — отвечаете вы, пряча розу за спину. Он несколько секунд смотрит на вас, потом переводит взгляд на тележку с инструментами, на Гарри. Ни слова больше. Разворачивается и уходит в дом. Вы выдыхаете. — Идите, мадам, — тихо говорит Гарри. — Я сам закончу. Вы киваете и идёте к чёрному входу, чтобы не пересекаться с Домиником. Поднимаетесь к себе, долго отмываете грязь, переодеваетесь. Розу ставите в стакан с водой на туалетном столике. За ужином вы садитесь на своё обычное место — напротив Доминика, рядом с Сиенной, которая щебечет о чём-то без умолку. Доминик не смотрит на вас. Ест медленно, механически. Отвечает Сиенне короткими "да" и "нет". Но вы чувствуете его внимание. Оно тяжёлое, как свинец. Наконец, когда Сиенна уходит в свою комнату ("мне нужно отдохнуть, доктор сказал"), он поднимает голову и смотрит на вас в упор. — Ты долго была в саду сегодня, — говорит он, не спрашивая. Вы не отводите взгляд. — Да. Помогала с розами. — С Гарри. — Да. Он хороший садовник. Его челюсть напрягается. Палец барабанит по скатерти. — И чем вы занимались пять часов? Вы чувствуете, как в нём закипает ревность, но он держит её в узде. — Работали. Говорили о розах, о погоде, о кротах. Не о том, что тебя волнует, Доминик. Он замолкает. Долго смотрит на вас, потом встаёт из-за стола. — Приди ко мне сегодня, — говорит он глухо. — В кабинет. В полночь. Это не просьба. Это приказ. Вы киваете, не вставая. Он уходит, оставляя вас одну за большим столом. Вы смотрите на розу, которая осталась в вашей комнате, и думаете: "Он ревнует. Значит, не всё потеряно. Или потеряно всё, и он просто не может отпустить игрушку". Вы сидите за столом, слушая, как удаляется шаг Доминика по лестнице. Каминные часы тикают в углу комнаты, отмечая каждый проходящий момент молчаливого противостояния. Час за часом проходит. Сиенна наверху закрывается в своей комнате, притворяясь усталостью от беременности. Дом погружается в обычную ночную тишину — лишь прислуга готовит помещение к завтрашнему дню, а охранники патрулируют периметр. В десять вечера вы отправляетесь в спальню, принимаете ванну, надеваете ночную сорочку из тонкого шелка. Ваши движения автоматичны — вы знаете этот ритуал наизусть: подготовка к назначенной встрече с мужем.