Сад, где цветут розы

И упало каменное слово На мою ещё живую грудь. Ничего, ведь я была готова, Справлюсь с этим как-нибудь. У меня сегодня много дела: Надо память до конца убить, Надо, чтоб душа окаменела, Надо снова научиться жить...

— Анна Ахматова, «Реквием» (VII)

Вечером Маргарет уехала, пообещав прислать своих детективов. Доминик долго стоял у окна, провожая взглядом её машину — серебристый «ягуар» исчез за поворотом, и тишина стала полной. Он остался один в большом доме с Сиенной, которая носила его будущего наследника, и с садом, в котором когда-то была счастлива его жена. Прошла неделя. Потом вторая. Дни слились в один бесконечный серый поток. Доминик перестал замечать, когда кончается утро и начинается ночь. Только сменялись блюда на столе, которые он не ел, и стопки отчётов детективов, которые он читал с замиранием сердца — и каждый раз находил одно и то же: «Новых зацепок нет». Маргарет отправила своих людей — двоих крепких мужчин в тёмных костюмах, которые начали расспрашивать всех, кто когда-либо имел дело с Ребеккой: парикмахера, поставщиков цветов для сада, сотрудников магазина, где она иногда покупала книги. Они возвращались ни с чем. Только пыль на ботинках и разочарованные лица. Детективы докладывали: «Круг поиска сужается, но результата нет. Словно она растворилась». Сиенна вела себя тише обычного. Её беременность становилась всё более очевидной — живот вырос настолько, что ей приходилось носить свободные платья вместо дорогих костюмов. Она избегала Доминика, проводя большую часть времени в своей комнате или на заднем дворе, где часто видели Дастина, который теперь казался ещё более печальным. Пёс постарел. Когда-то рыжая шерсть поседела на морде, глаза потускнели. Он уже не бегал за палками, как раньше. Только лежал у дверей спальни Ребекки или бродил по саду, понурив голову. Доминик становился всё более замкнутым. Он перестал ходить в офис, доверяя управление бизнесом своим заместителям. Вместо этого он проводил часы в саду, обрезая розы, которые Ребекка посадила много лет назад. Ему нравилось ощущать землю под пальцами — холодную, влажную, живую. Он трогал каждый лист, каждую колючку, будто надеялся нащупать её след. Иногда, когда никто не видел, он тихо говорил с розами, шептал что-то бессвязное, как будто они могли передать её голос. Однажды утром он нашёл Дастина лежащим перед закрытой дверью спальни Ребекки. Пёс не двигался с места несколько часов, несмотря на попытки Доминика позвать его. — Дастин, ко мне, — позвал он, но собака даже не подняла головы. Только вздохнула — тяжело, протяжно, как старый человек. Доминик опустился на корточки, провёл рукой по тёплому боку. Шерсть была взъерошена, под ней чувствовались рёбра — пёс похудел. — Она не вернётся, — сказал Доминик вслух сам себе, гладя собаку по голове. — Мы оба знаем это. Он присел рядом, положил голову на пёструю шерсть, и они вместе смотрели на дверь, за которой больше никого не было. Песок времени сыпался сквозь пальцы, но он не считал. Долго сидели молча. Только два дыхания — его и собачье — нарушали тишину. Доминик сидел на полу возле двери спальни Ребекки, обнимая Дастина за шею. Пёс дрожал, уткнувшись мордой в его рубашку. Солнечный свет пробивался через окна коридора, освещая золотистые лучи на деревянном полу. — Знаешь, старина, — говорил Доминик, гладя Дастина по загривку, — она всегда любила этот дом. Особенно сад. Помню, как впервые привела меня туда после свадьбы. Она показала мне каждый цветок и рассказала историю каждой розы. Дастин тихо заскулил в ответ, как будто понимая слова хозяина. — Но потом всё изменилось, правда? После того как врачи сказали… — Доминик помедлил, подбирая слова. — После этого она стала другой. Он замолчал, вспоминая, как Ребекка перестала смеяться. Как её улыбка становилась всё более редкой, а взгляд — пустым. Как она перестала спорить с ним, просто соглашалась, опускала глаза и уходила в сад. — Наверное, я слишком поздно понял, — прошептал он. Дастин лизнул его руку. Доминик уткнулся лбом в лохматую голову пса и закрыл глаза. Тишина. Только сердце стучало где-то в груди — тяжело, медленно, как отсчёт времени до того момента, когда он снова её увидит. Или не увидит никогда. Через час миссис Кэмпбелл обнаружила их там — хозяина и собаку на полу перед закрытой дверью. Она тихонько приблизилась, держа поднос с чаем и печеньем. — Мистер Ашфорд, — позвала она мягко. — Вам нужно поесть. И принять лекарство. Он не отвёл глаз от двери. — Позже. — Но доктор сказал, что стресс плохо влияет на здоровье. Вы почти не спали уже несколько ночей. — Я не хочу спать. Хочу знать, где она. — Мы все волнуемся за миссис Ребекку, сэр. Но вы не можете продолжать так. Доминик наконец посмотрел на неё — его глаза были красными от бессонницы и усталости. — Думаешь, я сам этого не понимаю? — сказал он глухо. — Просто… я не могу перестать думать о ней. Он замолчал, поглаживая Дастина по голове, и мысль о том, как она сидела на этом же полу, когда плакала. Как она пыталась улыбнуться, хотя внутри была разбита. — Я помню каждую её слезу, — добавил он тихо. Миссис Кэмпбелл поставила поднос на ближайший столик. — Вам нужно отдохнуть, мистер Ашфорд. Вы не поможете миссис Ребекке, если сами развалитесь. — А если она вернётся? Что, если она где-то там нуждается в помощи? — его голос дрогнул. — Я не могу бросить её даже сейчас. Дастин поднял голову и тихо заскулил, как будто соглашаясь. — Она ушла сама, — сказала миссис Кэмпбелл с сочувствием. — И вы знаете это так же хорошо, как и я. Миссис Ребекка всегда была гордой женщиной. Она не позволила бы вам увидеть её слабость. Доминик провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. — Но как я мог допустить такое? Как не заметил, что она готовится к отъезду? — Потому что вы были заняты работой и… новой женой, — ответила экономка без колебаний. — А она не хотела вам мешать. Она знала, что вы не бросите всё ради неё. Он посмотрел на закрытую дверь спальни. — Я даже не помню, когда в последний раз входил сюда при свете дня, — тихо сказал он. — Только ночью, в темноте. Когда она уже спала. Он медленно поднялся, опираясь на стену. Дастин встал следом, насторожив уши. Доминик замер, прижавшись лбом к холодному дереву, но не решаясь войти. — Миссис Кэмпбелл, — сказал он, не оборачиваясь. — Оставьте меня. Я побуду здесь ещё немного. Экономка тихо вздохнула, забрала поднос и ушла. Доминик остался один перед дверью, за которой когда-то была его жизнь. Час спустя Доминик всё-таки открыл дверь. Комната встретила его тишиной и запахом роз — Ребекка всегда оставляла букеты у окна. Цветы засохли, лепестки осыпались, но аромат ещё витал в воздухе — сладкий, горький, удушающий. Шторы были слегка приоткрыты, позволяя солнечным лучам играть на деревянном полу. Он медленно прошёл внутрь, как человек, вернувшийся в покинутый дом памяти. Руки касались предметов, которые принадлежали им обоим: книги на прикроватной полке — она любила романы о путешественниках, картину над каминной полкой — собственный пейзаж с садом. На туалетном столике лежал её флакон с ароматом жасмина — тот самый, который она надевала перед выходом в город. Стекло было прохладным, гладким. Он взял его, поднёс к носу и закрыл глаза. Запах жасмина ударил по воспоминаниям, и он на мгновение забылся. Как она пахла этим ароматом, когда он обнимал её после долгого дня; как этот запах смешивался с её собственной кожей, когда она лежала рядом, расслабленная после близости; как однажды он проснулся ночью, а она ещё спала, и он просто уткнулся носом в её волосы, вдыхая эту смесь жасмина и тепла. Его глаза стали влажными. Он медленно сел на краешек кровати, провёл пальцами по покрывалу из шёлка, которое они выбирали вместе. Ткань была прохладной, гладкой, как её кожа. Каждый сантиметр этой комнаты был пропитан их общей жизнью. Доминик взял её подушку, прижал к лицу. Запах почти выветрился, но где-то в глубине ещё теплился — жасмин, её кожа, её. Он закрыл глаза и долго сидел так, не двигаясь. Рука сама легла на бедро. Он отдёрнул её, сжал в кулак. Не сейчас. Не здесь. Но тело помнило. Он зарылся лицом в ткань и замер. Где-то в глубине сознания всплыла картина: библиотека, вечер, Ребекка читает ему вслух старую поэму, а он не слушает — смотрит на её пальцы, перелистывающие страницы. И думает: «Как мне повезло». Теперь он сидел здесь, в пустой комнате, и понимал, что она не вернётся. Не потому что не может — потому что не хочет. Её больше нет в его жизни. И это была не случайность, не злой рок. Это был его выбор. Каждый холодный день, каждая ночь, когда он уходил к Сиенне по расписанию, каждое её молчание, которое он принимал за смирение. Он накрыл лицо подушкой и не плакал. Просто сидел, дыша запахом прошлого. На этой стадии — между отчаянием и пустотой — уже не было слёз. Только тяжёлое, глухое принятие. Через некоторое время Доминик вышел из комнаты, аккуратно закрыв дверь. Дастин всё ещё ждал у порога. Он посмотрел на пса, но ничего не сказал. Прошёл мимо. В кабинете он открыл сейф, достал папку с документами Ребекки — свидетельство о браке, старые медицинские записи, выписки из банка. Он перебирал бумаги молча, сосредоточенно, как будто искал улику. Солнце село, комнату залил сумеречный свет, но он не зажигал лампу. Только шорох страниц и его дыхание. Наконец он нашёл то, что искал: копия старого удостоверения личности. Адрес её родителей в провинции, где она не была уже много лет. Имя отца — Генри Леннокс. Девичья фамилия — Леннокс. Он запомнил, хотя никогда не придавал этому значения. Он провёл пальцем по строчке. Потом закрыл папку, положил в сейф и запер. Свидетельство о браке осталось внутри. — Бесполезно, — прошептал он в темноту. — Она не поехала бы туда. И всё же он записал адрес на лист бумаги и положил в карман. На следующий день Доминику позвонил детектив из частного агентства. — Мистер Ашфорд, мы проверили адрес, который вы дали. Дом родителей миссис Ашфорд продали три года назад. Новые владельцы сказали, что никто к ним не обращался. — Я знаю, — сухо ответил Доминик. — Я сам занимался продажей. Её отец умер, дом опустел. — Мы также проверили всех её родственников, — голос детектива стал осторожнее. — Девичья фамилия миссис Ашфорд — Леннокс. Мы опросили всех, кто носит эту фамилию в радиусе трёхсот километров. Никто не видел вашу жену и не слышал о ней. Других близких родственников, кроме покойного отца, не осталось. Доминик сжал трубку. Он ничего не сказал. Бесполезно. — Также мы просмотрели записи камер на вокзалах и автобусных станциях. Никаких совпадений. — Продолжайте, — коротко ответил он. — Есть ещё одна зацепка. Миссис Харрис недавно купила два билета на поезд до Сент-Мэрис. На своё имя и имя сестры. На день побега. Обратных нет. — А сама миссис Харрис? Её нашли? — Пока нет. Мы проверяем её старые адреса, но… она как сквозь землю провалилась. Возможно, она сменила имя или уехала за границу. Доминик замер. — Отправьте туда человека. Проверьте гостиницы, съёмные квартиры, частные клиники. — Слушаюсь. Он положил трубку и вышел в сад. Сел на скамейку, где Ребекка часто сидела, сжав пальцами край деревянной планки. Глядел на розы, не видя их. Ветер шевелил волосы. Он не задавал вопросов в пустоту — просто сидел, сжав челюсть, и ждал. Сам не зная, чего. Через два часа телефон зазвонил. — Мистер Ашфорд, мы нашли её. Голос детектива звучал взволнованно. — Она действительно в Сент-Мэрис. Живёт в маленьком пансионе под чужим именем. Похоже, работает в местной библиотеке. — Одна? — перебил Доминик, уже вставая. Его сердце заколотилось где-то в горле. — Да, сэр. Согласно нашим данным, она там уже две недели. Доминик схватил ключи, накинул пальто. Не попрощался, выбежал из дома. На крыльце ботинки скользнули по мокрой траве, но он не заметил. Машина рванула с места. Всю дорогу до вокзала он сжимал руль так, что костяшки побелели. Мыслей не было — только пульсирующее «она там, она там». Он не знал, что скажет, когда увидит её. Может, промолчит. Может, прикажет вернуться. Ему было всё равно. На вокзале он купил билет на ближайший поезд. Сел в зал ожидания, сжимая в руке маленькую коробочку — заколку, которую нашёл в её спальне. Поезд должен был отойти через сорок минут. Он смотрел на табло, не мигая. Телефон зазвонил через полчаса. — Мистер Ашфорд, — голос детектива звучал растерянно, почти виновато. — Произошла ошибка. Женщина, которую мы нашли, — не ваша жена. Это другая. Сотрудник перепутал фотографии. Доминик замер. Коробочка выпала из рук, покатилась по кафельному полу. — Что значит «другая»? — спросил он тихо, но в его голосе зазвенела сталь. — Она действительно похожа, но живёт там уже три года. У неё другие документы. Мы проверили. Он молчал. Объявили посадку на его поезд. — Увольте этого сотрудника, — сказал Доминик и отключился. Он поднял коробочку, встал, вышел из здания вокзала. Билет остался лежать на сиденье. «Миссис Харрис умнее, — подумал он. — Она не оставила следов. Искать её — всё равно что иголку в стоге сена». В машине он долго сидел, уставившись на руль, потом с силой ударил по нему ладонью. Один раз. Второй. Завёл двигатель и поехал домой. По пути не смотрел по сторонам. Лицо окаменело. Когда Доминик вернулся домой, было уже за полночь. Он прошёл сквозь тёмный холл, не включая свет, и направился прямо в свой кабинет. На столе лежали исправленные документы Сиенны — доктор снова снизил дозу лекарств из-за рисков для плода. Сиенна услышала звуки его возвращения и появилась на пороге, одетая в просторное шёлковое платье цвета сливочного мороза. Её живот был уже заметен, и она придерживала его обеими руками, стоя в дверях. — Доминик? — позвала она сонным голосом. — Я волновалась. Ты уехал так быстро. Он не ответил, проходя мимо неё к бару. Налил виски, выпил одним глотком. — Где ты был? — спросила она, следуя за ним. — Не твоё дело, — ответил он, не глядя. — Иди спать. Сиенна замерла, обиженно поджав губы. — Я имею право знать. Я твоя жена. Носительница твоего ребёнка. Доминик медленно повернулся, и его серые глаза обожгли её холодом. — Носительница, — повторил он. — Не жена. Ты забыла условия контракта? Сиенна побледнела, но не ушла. — Что случилось? Ты звонил детективам? Нашёл её? — Я сказал: иди спать, — его голос стал тише, но опаснее. Она постояла ещё секунду, потом развернулась и вышла, тихо притворив дверь. Её шаги по коридору были нервными, сбивчивыми. Доминик остался один. Он налил себе ещё, сел за стол, уставился в стену. Взгляд был пустым, руки дрожали. — Никого я не нашёл, — прошептал он в тишину. — И никогда не найду. Он допил, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Две недели спустя. Доминик сидел в своём кабинете, листая старый альбом с фотографиями, когда миссис Кэмпбелл тихо вошла. — Мистер Ашфорд, миссис Сиенна уже второй день не выходит из своей комнаты. Она плачет, отказывается от еды. Доктор сказал, что это может навредить ребёнку. Доминик не поднял глаз от снимка — Ребекка на фоне роз, смеющаяся. — Вызовите врача и проследите, чтобы она поела. Скажите, что я приду позже. — Она просила вас сейчас, сэр. — У меня дела. — Он перевернул страницу. — Но передайте: пусть не волнуется. Ребёнку нужен покой. Миссис Кэмпбелл кивнула и вышла. Доминик остался один. Он закрыл альбом, достал из ящика стола заколку Ребекки и сжал в кулаке. Потом встал, подошёл к окну. На газоне Дастин одиноко бродил, понурив голову. Пёс остановился, посмотрел на дом – и Доминику показалось, что старый Дастин смотрит прямо на него, в самое окно. Но собака тут же отвернулась и побрела к саду, туда, где они с Ребеккой гуляли когда-то. Туда, где теперь только пустота. Доминик долго стоял у окна, невидящим взглядом провожая пса. Заколка впивалась в ладонь, но он не разжимал пальцев. Словно надеялся, что боль от металла перекроет ту, что горела в груди. Потом он разжал кулак, посмотрел на заколку — серебряную, с инициалами «R.D.». Провёл пальцем по гравировке. — Прости, — прошептал он одними губами. — Не уберёг. Он убрал заколку в карман, отвернулся от окна и вышел из кабинета. За окном уже серел рассвет. Ночь прошла, а он так и не сомкнул глаз. В комнате Сиенны было темно. Она сидела на кровати, обхватив подушку, её лицо было мокрым от слёз. Телефон лежал на кровати — она посмотрела на экран. Но сообщение, написанное когда-то, так и осталось неотправленным. Пальцы дрожали над экраном. Она удалила черновик, бросила телефон на подушку и вытащила из-под матраса маленькую кожаную тетрадь — дневник, куда записывала свои «победы». Перечитала последнюю запись: «Сегодня Ребекка смотрела на нас с такой болью, что у меня защемило в груди. Хорошо». И зарыдала в голос, уткнувшись в одеяло. Вечером Доминик вошёл в комнату Сиенны без стука. Она лежала лицом к стене, под одеялом. — Сиенна, — сказал он спокойно. — Доктор беспокоится о твоих показателях. Тебе нужно есть и отдыхать. Она не ответила, только дрожала плечами. — Если ты будешь так продолжать, мы потеряем ребёнка. — Его голос был ровным, без намёка на угрозу. — Это не в наших интересах. Он подошёл к окну и открыл шторы. Яркий лунный свет залил комнату, упал на её постель. — Врач придёт завтра утром. Если ты не будешь нормально питаться, он может назначить госпитализацию. Сиенна медленно повернулась на спину, глядя на него зареванными глазами. — Ты совсем не переживаешь за меня? — прошептала она. — Только за ребёнка? Доминик помолчал, потом ответил: — Я переживаю за ваше обоюдное здоровье. Это моя ответственность. Он остался стоять у окна. Сиенна протянула к нему руку, но он не взял. Его взгляд скользнул по её лицу, по животу и упёрся в тёмное стекло, за которым — только сад и ночь. «Почему я не могу чувствовать к тебе хоть что-то?» — подумал он. — «Потому что ты — не она». Он развернулся и вышел, тихо притворив дверь. Сиенна осталась одна. Свернулась калачиком, уткнулась лицом в подушку и зарыдала в голос. На тумбочке лежал телефон, экран погас. Она не стала его трогать. Внутри была только пустота. — Зачем я согласилась? — прошептала она в темноту. — Зачем? Ей никто не ответил. Утром Сиенна не спустилась к завтраку. Через час миссис Кэмпбелл сообщила Доминику, что в комнате тихо и неподвижно. — Она не открывает дверь, сэр. Я стучала и звала несколько раз. Доминик отложил вилку и поднялся из-за стола. Его движения стали более решительными. — Позови доктора. И вызови охрану. — Но что происходит? — нервничала домработница. — Вы думаете… — Не важно, что я думаю. Важно то, что она в опасности. Он прошёл по коридору к спальне Сиенны. Стукнул кулаком в дверь: — Сиенна! Открой! Ответа не последовало. Доминик подождал десять секунд, потом крикнул охране: — Откройте эту дверь! Двое охранников с пистолетами в кобурах приблизились к спальне. Первый начал бить ногой в район замка, второй прикрывал его. — Мистер Ашфорд, возможно, лучше подождать полицию, — предупредил второй охранник. — Полиция занимает слишком много времени. Мой ребёнок в опасности. — Доминик сжимал челюсть, глядя на дверь. После нескольких мощных ударов дверь наконец поддалась и распахнулась. Комната встретила их тишиной и запахом затхлого воздуха. Шторы были плотно закрыты, окно заперто на два оборота. На кровати лежала Сиенна, свернувшись калачиком под одеялом так, что нельзя было разобрать, спит она или просто лежит без движения. — Господи помилуй, — прошептала миссис Кэмпбелл, входя следом и прикрывая рот рукой. Доминик шагнул первым, его обычная уверенность дрогнула при виде неподвижной фигуры. — Сиенна! — позвал он громче. — Ты меня слышишь? Она не шевелилась. Лишь грудь равномерно поднималась под одеялом. Доминик быстро подошёл к кровати, сбросил одеяло. Лицо Сиенны было бледным, губы чуть приоткрыты. Она спала так глубоко, что даже не слышала его голоса. Он опустил взгляд — на простыне темнело пятно. Кровь. — Доктор! — крикнул он в коридор. — Немедленно! Схватив Сиенну за плечи, он слегка встряхнул её. Она застонала, приоткрыла глаза — мутные, непонимающие. — Что… что случилось? — прошептала она. — У тебя кровотечение. Лежи смирно. Сиенна медленно опустила взгляд на свои бёдра, увидела кровь, и её лицо исказила паника. — Нет… только не ребёнок… — Она вцепилась дрожащими пальцами в рукав его рубашки. — Доминик, пожалуйста, сделай что-нибудь! Не дай ему умереть! — Врач уже едет, — ответил он ровно, отцепляя её руку. — Не двигайся. — Ты останешься со мной? — Её глаза, полные слёз, искали в его лице хоть каплю тепла. — Пожалуйста, не уходи. Я так боюсь. Доминик колебался секунду. Потом кивнул и сел на край кровати. — Я здесь. Успокойся. Она снова схватила его за руку, прижала к своей груди. — Я знаю, что ты не любишь меня… что я для тебя только контракт… — Её голос дрожал, срывался. — Но сейчас… сейчас выбери меня. Пожалуйста. Хотя бы сейчас. Он не ответил. Посмотрел на её пальцы, вцепившиеся в его ладонь. Потом перевёл взгляд на окно — на сад, которого отсюда не было видно. Темнота. Пустота. И собственное отражение в стекле — чужое, окаменевшее. — Врач идёт. Всё будет хорошо. Он сказал это без эмоций, но не убрал руки. В комнату вбежал доктор, за ним миссис Кэмпбелл с полотенцами и тазом с водой. — Освободите место, — скомандовал врач, оттесняя Доминика. — Леди Ашфорд, вы меня слышите? Не двигайтесь, сейчас я вас осмотрю. Доминик отошёл к окну, раздвинул шторы. В комнату ворвался дневной свет. Он стоял, глядя на сад, и слушал, как врач отдаёт распоряжения. — Кровотечение не сильное, но нужна госпитализация. Вызывайте скорую, — услышал он. Только тогда он повернулся. — Она потеряет ребёнка? — Пока рано говорить. Но если она не будет соблюдать постельный режим и принимать лекарства, риск очень высок. Доминик взглянул на Сиенну. Она лежала с закрытыми глазами, сжимая одеяло побелевшими пальцами. — Делайте всё необходимое, — сказал он врачу. — Я оплачу любые счета. И вышел в коридор, оставив её на попечение профессионалов. Через несколько дней, когда Сиенна уже находилась в стабильном состоянии в частной клинике под строгим врачебным наблюдением, Доминик сидел в своём кабинете и разговаривал по телефону с детективом из частного агентства. — Ещё раз проверьте все возможные маршруты. Все города, где могла остановиться любая женщина с похожими данными. Я хочу полный отчёт через неделю. — Сэр, наши люди работают круглосуточно, но шансы очень малы. Если она не хочет быть найденной… — Тогда найдите мне новую зацепку. Любую. — Голос Доминика был холодным и усталым. — Я заплачу вдвое, если получите результат раньше срока. Положив трубку, он провёл руками по лицу. В дверь тихо постучали. Вошла миссис Кэмпбелл с подносом чая. — Мистер Ашфорд, вы не ели весь день. Я принесла вам бульон и хлеб. — Оставьте на столе, — ответил он, не глядя. Она поставила поднос, но не ушла. Стояла, теребя фартук. — Сэр, можно сказать вам кое-что? — Говорите. — Я служу в этом доме почти девять лет. Видела всякое. — Она помолчала. — Миссис Ребекка ушла. И вы не вернёте её, как ни старайтесь. Доминик поднял голову, собираясь ответить резко, но она продолжила: — Но скоро у вас родится ребёнок. Мальчик. Он не виноват в том, что случилось. Не отворачивайтесь от него. Если вам нужно горевать — горюйте. Но не забывайте, что вы уже не одни. Экономка выдержала его взгляд. — Простите, если сказала лишнее. Я просто... я тоже люблю этот дом. Она вышла, тихо притворив дверь. Доминик долго сидел неподвижно. Потом встал, накинул пальто и вышел в сад. Был поздний вечер. На газоне Гарри сидел на корточках рядом с Дастином. Пёс лежал, положив голову на лапы, и не двигался. Садовник гладил его по загривку, но собака даже не поднимала головы. Гарри заметил Доминика и поднялся, сняв шляпу. — Мистер Ашфорд, — позвал он тихо. — Дастин совсем не ест. Я пытаюсь… Доминик остановился на краю газона, глядя на пса. На секунду его лицо дрогнуло, но он быстро взял себя в руки. — Оставьте его, — сказал он отстранённо. — Занимайтесь садом. Он хотел пройти мимо, но Дастин вдруг поднял голову и посмотрел на него. В мутных глазах собаки не было ни радости, ни узнавания — только глухая, безмолвная тоска, от которой у Доминика перехватило дыхание. Он отвернулся первым. — Вы пришли к розам? — спросил Гарри. — Да. — Доминик уже зашагал к розарию. — В последний раз. Гарри ничего не ответил. Только посмотрел вслед и снова опустился на корточки рядом с псом. Розы стояли в цвету — красные, белые, розовые. Доминик медленно шёл по аллее, касаясь лепестков. Остановился у куста с жёлтыми цветами — её любимый сорт. Сорвал один, зажал в кулаке. — Я обещал, — прошептал он. — Каждый год дарить букет. Ветер шевельнул листву. Он сжал цветок сильнее, лепестки хрустнули, сломались. Гнев поднялся из груди, горячий, удушающий. Он рванул ветку, сломал её, бросил под ноги. Ударил ногой по корню — раз, другой. — Зачем я сажал эти розы?! — крикнул он в темноту, и голос сорвался. — Чтобы помнить, как не умею любить? Он замер, тяжело дыша. Сломанная ветка лежала в грязи. Тишина вернулась, только ветер и шорох листьев. Он перевёл взгляд на куст «Душистого каприза». Там, среди пышной зелени, пробивались три бутона. Три крошечных, ещё зелёных головки. Два покрупнее, почти одинаковых, и третий — совсем маленький, хрупкий, прижавшийся к ним. Три на одной ветке. Редкость. Или ему просто казалось? Он не знал. Но никогда прежде не замечал такого в этом саду. Он протянул руку, коснулся самого маленького бутона кончиками пальцев. Хотел сорвать, но замер. Что-то остановило. Как будто этот слабый росток мог погибнуть от его прикосновения. — Странно, — пробормотал он и отдёрнул руку. Он постоял ещё с минуту, глядя на три бутона. Потом развернулся и пошёл прочь. Саду было всё равно. Розы цвели, как ни в чём не бывало. На следующий день Доминик приказал миссис Кэмпбелл: — Соберите все мои деловые документы. Я уезжаю на две недели по командировке. — Но сэр, врач запрещает миссис Сиенне любые потрясения! Если вы уедете так внезапно… — Я найму няньку и дополнительных охранников. Клиника обеспечена всем необходимым. — Куда вы вообще собрались? Никогда раньше не уезжали так надолго. — Это семейные дела. — Он не взглянул ей в глаза, пальцы теребили край пиджака. — Сообщите детективу, что я оплачиваю двойную почасовую ставку за каждый час работы до моего возвращения. Пусть работают интенсивнее. Он вышел, не дожидаясь ответа, и уже в коридоре провёл рукой по волосам — жест, который выдавал его напряжение. Он задержался у двери её спальни. Секунду. Потом развернулся и пошёл в гараж. Сел в машину. Машина везла его через город. За окнами мелькали вывески, дома, люди, но он не смотрел. Пальцы сжимали руль так, что костяшки побелели. В голове — только адрес, который дал детектив: небольшой городок на побережье, где видели женщину, похожую на неё. Очередной ложный след. Но он ехал. Мысль пульсировала: «А вдруг? Вдруг на этот раз правда?» Перед выездом на трассу он заметил аптеку. Сбросил скорость, резко свернул на парковку. Остановился. Внутри было пусто и прохладно. Горел холодный белый свет. Он подошёл к стойке, хрипло назвал снотворное — то, что выписал врач от бессонницы. Фармацевт — молодой парень в очках — кивнул и ушёл в подсобку. Доминик ждал, бесцельно блуждая взглядом по полкам. Его взгляд зацепился за знакомую упаковку. Прогестерон. Он взял коробку в руки. И замер. Пальцы помнили эту упаковку. Он покупал её раз за разом — каждые три недели, почти два года. Регулярно, как по расписанию. Врач сказал: «Прогестерон повышает шансы при зачатии». И Доминик ухватился за эту надежду, как утопающий за соломинку. Он вспомнил, как впервые принёс эти капсулы домой. Ребекка сидела на кровати, поджав ноги, и листала книгу. Он положил упаковку на тумбочку. — Что это? — спросила она, поднимая глаза. — Прогестерон. Врач сказал, это поможет тебе забеременеть. Она посмотрела на коробку, потом на него. В её глазах — усталость и какая-то бесконечная, тягучая грусть. — Хорошо, — сказала она и убрала коробку в ящик комода. Он не знал, принимала ли она их. Не проверял. Но продолжал покупать. Снова и снова. Приносил домой, клал на тумбочку. Она кивала, убирала в ящик. Иногда он замечал пустые блистеры в мусорном ведре — и внутри теплело. Значит, пыталась. Значит, ещё не сдалась. Он вспомнил, как следил за её циклом, отмечал дни в календаре на телефоне. Как заказывал фолиевую кислоту, витамин D, омегу. Как напоминал ей выпить таблетки, а она молча глотала, запивая водой, и отворачивалась к стене. Однажды он нашёл в её комоде шкатулку, полную пустых упаковок прогестерона. Она хранила их, как свидетельства своей борьбы. Он тогда ничего не сказал. Просто закрыл ящик и ушёл. Теперь он держал в руках точно такую же коробку — единственное, что осталось от его одержимости, от их общей, безнадёжной попытки создать жизнь. — Сэр? Ваш заказ. Фармацевт вернулся, протянул пакет со снотворным. Доминик очнулся, посмотрел на коробку, потом на рецепт. Медленно, почти нехотя, поставил прогестерон обратно на полку. — Только это, — сказал он и, взяв пакет, вышел. Сев в машину, он не заводил двигатель. Сжал руль, опустил голову на сложенные руки. Посидел так минуту, другую. Потом поднял глаза и увидел в отражении зеркала заднего вида свои пустые, красные глаза. Вздохнул, завёл мотор и выехал на трассу.

***

Та же самая упаковка — прогестерон — лежала на полке в другой аптеке, в другом городе, сотни километров отсюда. Вы потянулись к ней. Тонкие пальцы, знакомый изгиб запястья. Вы взяли две коробки, положили в корзину. Фармацевт пробил чек. — Вам также нужны дополнительные витамины? — спросил он вежливо. — Нет, спасибо. У меня уже есть. Вы взяли пакет, вышли на улицу. Солнце светило в глаза. Вы вдохнули полной грудью, прикрыв глаза на секунду. Ребекка — теперь Алисия Миллер — посмотрела на своё отражение в витрине. Всё те же каштановые волосы, бледное лицо, но глаза… глаза смотрели иначе. Устало, но спокойно. В них больше не было того отчаяния, что годами копилось в поместье. Вы положили руку на живот — уже чуть округлившийся, но под свободным платьем незаметно. Врач на первом УЗИ сказал: «Два плодных яйца. Очень хорошая активность. Скорее всего, мальчики, но рано говорить точно». Вы поверили. Не чувствовали подвоха. Вы пошли по улице, мимо домов с палисадниками. Мыслями вернулись в прошлое: как вы с миссис Харрис сняли эту маленькую квартиру, как искали мебель на распродажах, как подделывали документы, как по ночам пересчитывали деньги — те, что удалось вывезти, а это было не так много, но тайный счёт, открытый отцом много лет назад, неожиданно оказался нетронутым. — Теперь мы сами по себе, — прошептали вы, улыбнувшись краешком губ. Вы завернули за угол и скрылись в тени старого дуба.