Дивергент: Эрудит

— Беатрис Прайор, — громкий голос Маркуса Итона эхом отразился от мраморных стен круглого зала, в котором проходила Церемония выбора. Беатрис, сидящая рядом со своими родителями, напряглась. Она почувствовала их взгляды на себе, но голову повернуть не решилась. Ладони девушки стали слегка влажными от волнения. Хотя зачем ей было воловаться? Ранее, когда тест показал ее склонность к одной из фракций, и, надопризнать, результат был именно тот, которого она ждала. Она до сих пор вспоминала, как вышла из кабинета, где ей вкололи специальную сыворотку, в школьный коридор. Воздух настолько пропах хлоркой после мытья полов, что щипало ноздри; флуорисцентные лампы под потолком степили глаза своим навязчивым белым свечением, заставляя Беатрис невольно щуриться. Голова слегка болела и кружилась, кончики пальцев покалывало, а в ушах всë еще стоял звон, словно кто-то ронял одну за другой хрустальные бокалы, раз за разом разбивая их на тысячу осколков, которые разлетались и ударялись друг о друга с немелодичным лязгом. Несмотря на это, девушка вышла их кабинета со спокойным выражением лица, держа спину ровно, будто ничего не произошло. Беатрис знала, что так будет. Чувствовала. И осознание этого захлестнуло ее с головой, как теплый прибрежный бриз — внутри стало теплее. Ее стремление к знаниям не было попыткой сбежать от удручающей рутины Отречения, что сопровождала каждого альтруиста. Еще с самых малых лет она была слишком любопытной, слишком пренебрегающей нуждами других людей — хотя в их фракции простота и тихое служение было превыше всего. Лет до семнадцати Беатрис старалась — правда стралась — соотвествовать, но, пытаясь брать пример с родителей и брата, понимала, что никогда не сможет с такой естественностью ставить в приоритет незнакомцев и жертвенно откладывать свои нужды. И сейчас, сидя в огромном зале, в обществе почти всех жителей Чикаго, в этом дурацком сером платье, походящем на мешок из-под картошки, с этим строгим низким пучком, который мама заплетала ей утром, пока Беатрис даже не могла посмотреться в зеркало, чтобы не казаться тщеславной и самолюбивой, она знала, что сделала выбор. Она встала со своего стула и стала спускаться вниз, проходя между рядами Отречëнных и Дружелюбных. На одном из передних мест сидел Калеб, державший пальцы на ладони, залепленной пластырем телесного цвета: он прошëл Церемонию выбора одним из первых и, как ожидалось, остался в Отречении вместе с родителями. Альтруист до мозга костей. Взгляд его зелëных глаз, одновременно спокойный и предостерегающий, как бы говорил: «Ты в праве выбирать, но мысли здраво. Подумай о семье». Беатрис лишь кивнула ему, сама не зная, зачем, и ступила на сцену.