Падение

      За окнами гостиничного номера Блэра мне подмигивают миллионы огней Питтсбурга — золото с пятнами багрянца на фоне бескрайнего темного неба.       Прижимаюсь к руке Блэра. Он сидит, откинувшись на изголовье, я положил голову ему на колени. Оба прикладываем пакеты со льдом: он — к плечу, я — к бедру.       Я жутко устал, но мысли несутся галопом.       Мы так близки к цели. Нам нужны еще две победы, а до конца сезона осталось две игры. Сначала играем в Питтсбурге, после летим обратно в Тампу, где заключительная игра сезона решит все.       Выигрываем — мы в плей-офф.       Проигрываем — все кончено.       «Мьютинерс» не попадали в плей-офф больше двух десятилетий. Если мы пройдем, команда впервые сыграет в плей-офф с Блэром в качестве капитана, а сам он — впервые за всю карьеру.       Я обязан дотащить его туда. Сделаю все, что в моих силах, заставлю каждый атом своего существа работать на то, чтобы Блэр оказался в плей-офф.       — Помнишь, когда-то все это казалось невозможным?       Первая его фраза почти за час. Когда Блэр напряжен, он замолкает, тщательно обдумывая каждое слово, прежде чем произнести вслух.       Не уверен, говорит он о сезоне или о нас. Хватаю его за руку. Касаюсь губами костяшек.       Он в ответ целует мне пальцы и вновь начинает массировать голову. Прижимаюсь щекой к его бедру, обтянутому мягкой тканью. Чувствую под собой его тепло, нежное поглаживание пальцами по волосам. Это убаюкивает, успокаивает.       — Думаю, у нас есть шанс.       Его голос чуть хрипловат и едва уловимо дрожит. Это напоминает мне о поздних тренировках и запредельном количестве бессонных ночей.       Свет прикроватной лампы подчеркивает профиль Блэра: высокий лоб, твердую линию челюсти, густые ресницы, отбрасывающие тень на щеку. В уголках губ появились напряженные складки, а между бровями пролегла морщинка. Он стремился к этому, бился за эту возможность и жаждал ее. Сейчас он будто затаил дыхание, опасаясь спугнуть удачу. Как и всем нам, ему остается лишь продолжать проливать пот и не терять надежды. Он смотрит на меня — в глазах целая вселенная синего цвета.       — Есть, — выдыхаю я.       Его глаза вспыхивают — уязвимые, неистовые, отчаянные. Видеть его лишенным своей непробиваемой брони — настоящее потрясение.       Но есть в этом и некая прелесть. Это наивысшая степень доверия — позволить увидеть себя таким: жаждущим, надеющимся, балансирующим на самом краю.       Ради тебя, думаю я. Я вырву эти победы ради тебя. Ради тебя я сделаю все, что угодно.       Кто-то колотит в дверь, похоже, кулаком. Хрупкие декорации момента разлетаются вдребезги.       Резко вскидываю голову, сжимаю челюсти. Блэр замирает на секунду… две. Затем вскакивает с кровати, оставляя после себя холодную пустоту.       У двери он тоже медлит. Оборачивается и смотрит на меня через плечо.       — Кто там?! — рявкает он.       Ответа не слышу, но на лице у него вспыхивает тревога. Он распахивает дверь.       Это Хейс.       От привычной уверенности и непринужденности, ставших для того второй кожей, — ни следа. Их место заняла какая-то отчаянная энергия. Он дико смотрит на Блэра, потом отводит взгляд, глаза бегают. С ужасом думаю, что он сейчас сорвется.       — Я… Можно войти? Мне нужно с вами поговорить.       Блэр затаскивает его в номер.       — Что случилось? Что происходит?       — Она… Эрин… Мы… — Хейс спотыкается о согласные и гласные, рвано вздыхает — Блядь, парни, Эрин беременна. — Номер погружается в тишину. Никто не дышит. Никто не двигается. Меньше чем за мгновение между ударами сердца беспокойство на лице у Блэра сменяется шоком, а затем — радостью. — Врачи сказали, что она не сможет… — Хейс вдруг начинает громко тараторить, сияя, как новенькая монета. — Мы думали, что Лили — первая и последняя, понимаете? Но всегда хотели большую семью, и теперь… — Блэр сгребает его в медвежьи объятия, тот издает смешок, переходящий во всхлип. — Она позвонила. Не дотерпела до моего возвращения и рассказала. Мы только что закончили говорить. О Боже, о мой гребаный Бог! — Блэр хлопает его по спине. Их объятие больше похоже на борцовский захват: оба едва держатся на ногах. Я еще не видел Блэра таким счастливым, он говорит почти безостановочно, как и Хейс: бесконечный поток поздравлений вперемешку с «охуеть» и «ебануться». Я застрял где-то между радостью и непониманием. Лихорадочно пытаюсь отыскать соответствующие воспоминания, осмыслить происходящее, понять радость Хейса и Блэра, стать частью этого пьянящего праздника. Хейс наконец отстраняется от Блэра и вытирает щеки. Поворачивается ко мне и сгребает в не менее яростные объятия. — Тори, чувак… то, что ты для нас сделал… Нас бы здесь не было, если бы не ты. Никогда не смогу тебя как следует отблагодарить. — Голос у него севший, а мою футболку пропитывают слезы.       Его радость настолько неистова, что насыщает воздух, абсорбируя каждую молекулу кислорода. Ищу некую нить, зацепку, хоть что-то, способное меня заземлить, помочь понять свою роль во всем этом. Фрагменты пазла хаотично разбросаны. Пытаюсь соединять их по-всякому, но ни один не подходит к другому. Я не… Я — всего лишь я, Тори. Я не заслуживаю… Я не могу…       Что это за версия меня, которой под силу так повлиять на чужие жизни? Этот призрак в моих воспоминаниях добился столь многого. Хейс наконец отпускает меня, с рваным вздохом.       — Поздравляю, чувак.       Держу его за плечи, сжимаю. Он берет себя в руки, вытирает глаза и смущенно смеется.       — Думаю, нам придется отпраздновать по полной программе, когда вернемся в Тампу, а?       Блэр кивает.       — Нам будет что праздновать.       В его фразе присутствует намек, наверняка понятный Хейсу. Но не мне.       — О, уверен, что будет, — соглашается тот. — Впереди много великих дел, да? — Блэр вновь заключает его в объятия. Покраснев по какой-то причине, бормочет что-то на ухо. Хейс смеется. Они долго не отпускают друг друга. Оба ошеломляюще, удивительно счастливы. Хейс отступает на шаг и проводит ладонью по волосам. — Извините, что так ворвался. Я бы просто лопнул. Мне нужно было срочно вам рассказать. Не мог ждать.       — Чувак, я так рад, что ты рассказал.       Блэр хватает его за затылок и трясет. Хейс снова смеется, теперь немного безумнее, будто расплавились последние внутренние предохранители. Глаза блестят — покрасневшие, но яркие. От него волнами исходит облегчение. Кажется, мы все трое застыли в отблесках какого-то невероятного чуда.       Напоследок он сжимает мне руку и поворачивается к двери, вытаскивая телефон, будто в любую секунду Эрин может позвонить снова.       — Серьезно, я не мог держать это в себе. С кем мне еще поделиться, кроме вас?       Даже после того, как он выскальзывает в коридор и закрывает дверь, последние его слова продолжают искрить вокруг нас с Блэром. Первоначальный шок Хейса сменился внутренним светом, а с его уходом повисла тишина — горячая, густая и липкая, как сироп.       Блэр прислоняется плечом к стене у двери, складывает руки на груди. Смотрит на меня, а мне кажется, что радость Хейса частично просочилась Блэру под кожу. Смотрит так, будто я — причина этой радости, будто чем-то заслужил такой взгляд.       Хочу быть достойным радости, которую он испытывает, но мозг пылает от бесконечного количества вопросов. Что я за человек? Что сделал для Хейса и Эрин? Кого видит Блэр, глядя на меня?       — Тори. — Блэр отталкивается от стены. — Ты в порядке?       Простого ответа нет. Каждой своей частичкой жажду сказать «да», ответить теплом на его тепло, но… Этого слишком много, это слишком ослепительно: жажда, болезненная потребность быть достойным его.       Он аккуратно берет меня за руку и ждет — как всегда, терпеливо. Выдерживаю его спокойный взгляд. Он такой, блядь, красивый, что иногда больно глазам. Это как смотреть прямо на солнце или пытаться уследить за падающей звездой: сияние, на котором невозможно сфокусироваться.       Он для меня все. Все.       — Да, — шепчу я. — Я в порядке.       Но что, если осколков того меня окажется недостаточно? Что, если это счастье на самом деле предназначено для кого-то другого?       — Что творится у тебя голове? — Его голос переходит в шепот. — У тебя такой вид, будто взвалил себе на плечи весь мир. — Почему так трудно довериться ему? Даже сейчас, когда мы держимся за руки? Порываюсь признаться — выплеснуть, насколько потерянным ощущаю себя в этом сверкающем, непреодолимом потоке его любви. Его взгляд смягчается. — Что бы это ни было, — говорит он, — мы справимся с этим вместе.       Может, он уже все понял. Порой кажется, что он знает меня лучше, чем я сам. Может, он видит каждый зазубренный обломок у меня под кожей, каждую из разрозненных частей, которые я не перестаю перебирать в поисках их правильного положения.       Прислоняюсь к нему, кладу подбородок на плечо. Он пахнет домом: солнцем, соленой водой и счастьем. Держусь за него и подтверждаю:       — Вместе.

***

      Два часа ночи.       Я так и не вернулся в свой номер. И даже не попытался изобразить, что порываюсь уйти.       Нет, до сих пор лежу в постели Блэра: закинул на него ногу, приобнял за бок. Он тоже обнимает меня за талию, будто знает, что я никуда не уйду. Он прав. Скользит поцелуями по челюсти, его голос отдается жаркими вибрациями на коже.       — Ты сводишь меня с ума. — Его губы шевелятся над бешено пульсирующей жилкой у меня на шее. — Весь ты.       Не могу мыслить. Могу только чувствовать.       Он просовывает язык между губами, побуждая меня приоткрыть рот. Наши языки сталкиваются, поцелуй углубляется, физическое желание перерастает в первобытную, ошеломляющую потребность.       Раздвигаю ноги, затягиваю его на себя. Он устраивается между бедрами, впивается сильными пальцами в талию, будто заявляет права на территорию. Обхватываю его ногами и прижимаю к себе — мне всегда кажется, что он недостаточно близко. Он подходит мне как ключ к замку, не остается никаких полостей.       — Ты мне нужен, — молю я.       Его глаза цвета полуночной синевы вспыхивают. Мы потираемся носами.       — Я твой.       А потом он снова целует, стирая каждую мысль, вытягивая воздух из легких, заполняя меня собой. Он единственный сейчас реален, все остальное испаряется без следа.       Он скользит ладонями вниз по ребрам, кожа вспыхивает огнем. Дрожу, распускаюсь по швам. По номеру разносятся мои прерывистые вдохи, полные нужды стоны наполняют воздух. Он разбирает меня на части, деталь за деталью, превращая в нечто алчущее, но безвольное. Могу лишь комкать простыню.       Он спускается дразнящими прикосновениями. Добирается до соска, обводит тот языком, прикусывает. От ощущения мягких губ и жесткой щетины хватаю ртом воздух.       Дыхание окончательно сбивается, издаю сдавленный стон. Прикусывает Блэр не слишком сильно, но достаточно чувствительно, чтобы послать электрический разряд ко всем нервным окончаниям. Он снова спускается, вычерчивая контуры кубиков пресса поцелуями с приоткрытым ртом.       Когда проникает языком в пупок, — дергается мой член, роняя на кожу каплю возбуждения. Блэр дышит на дорожку волос ниже пупка и слизывает жидкость. Вздрагиваю и чувствую кожей, как он улыбается.       — Пожалуйста, — шепчу я.       Он уже путешествует по внутренней стороне бедра, задевая зубами самые чувствительные места, отчего я неизменно вздрагиваю и задыхаюсь. Раздвигаю ноги шире. Член до боли твердый, налился кровью, потемнел и пульсирует в такт сердцебиению, роняя каплю за каплей.       Блэр облизывает его от основания до уздечки. У меня вырывается всхлип. Боже, этот влажный жар и бархатное трение… Блэр продолжает вылизывать член по всей длине. Каждое движение языка провоцирует меня на совершенно новый звук, восприятие размывается до цветных пятен и ноющей боли.       Блэр вбирает в рот головку, кончиком языка ласкает отверстие уретры, продолжающее сочиться естественной смазкой. Дрожащими бедрами сжимаю его плечи, напрягаю мышцы в ожидании большего — всего, что он мне даст. Хочу, чтобы он заглотил полностью, почувствовал вкус каждой отчаянной мольбы, застрявшей у меня в горле.       Он мертвой хваткой сжимает меня за бедра и заглатывает. Чувствую, как головка проникает в горло. В следующий момент он расслабляется и берет еще глубже.       Прикусываю язык, сдерживая каждый звук, рвущийся наружу. Во рту появляется привкус крови. Смотрю вниз…       Блэр ловит мой взгляд и, не разрывая зрительного контакта, насаживается до упора. Я парализован, полностью уничтожен. Меня сразили влажные звуки, которые он издает с моим членом во рту, давление его больших пальцев на тазовые косточки, вид его растянутых губ.       Он отстраняется, вновь обводит языком головку, проникает в отверстие, слизывая предэякулят. Опять вбирает глубоко, но теперь закидывает мою ногу себе на плечо, раскрывая меня. Подсовывает ладони под задницу, мнет ягодицы, одновременно втягивая член глубже.       С каждой долей дюйма у меня внутри все сжимается. Я как пружина, что вот-вот лопнет. Он тягуче скользит языком, властно сжимает половинки задницы…       Господи, он наслаждается, упивается тем, как я проваливаюсь в бездну под изощренными ласками его рта. В номере стоит густой запах пота и мускуса, воздух настолько плотный, что буквально застревает в горле. Могу лишь выгибаться навстречу Блэру, отдавая ему каждый изнывающий дюйм.       Он смакует меня, будто имеет в запасе все время мира, будто наше наслаждение — единственное, что имеет значение.       Наконец, отрывается от меня. Тянется к тумбочке, матрас под ним прогибается. Слышу щелчок крышки и липкий звук лубриканта. Он заключает в кулак мой член, делает пару движений, распределяя смазку, затем скользит ниже, за яйца.       Первое же прикосновение скользкого пальца к кольцу мышц заставляет меня ахнуть. Он медленно обводит вокруг, вновь заглатывая член. Вбирает по самый корень и в тот же момент вставляет в меня большой палец.       Ох…       Это давление выбивает воздух из легких.       Этого слишком много и… недостаточно. Секундное жжение уступает место шокирующему удовольствию. Оно проникает в каждую клетку. Внутренние мышцы непроизвольно сжимаются, сопротивляясь вторжению, но тело умоляет о большем. Блэр проталкивает палец глубже, это медленное, тягучее движение создает порочный контраст с влажным жаром его рта.       Я натянут как струна между его ртом и рукой, застрял в этой сладостной, сводящей с ума пытке. От каждого неглубокого толчка его пальца покалывает всю кожу. Мне остается лишь позволить ему брать, позволить меня уничтожить.       Он вынимает большой палец и заменяет его указательным. Снова проталкивается внутрь. И снова меня обжигает растяжение — резко, ослепительно, — но быстро растворяется в жидком золоте, текущем по венам.       Реальность раскалывается пополам. Каждая половина сужается до точки соприкосновения. Отрываю бедра от матраса, извиваюсь между неумолимым давлением его пальца и бархатным вакуумом рта.       Он сгибает палец, и у меня перед глазами взрываются сверхновые. Скулю, давлюсь мольбой, карабкающейся вверх по горлу.       Он сглатывает и, плотно сжимая губы, скользит вверх, через мгновение резко опускается, втягивая щеки. Ни разу не сбивается с ритма, каждое движение рта сопровождается погружением пальца. Даже плотно сжав веки, продолжаю видеть ослепительные звездные вспышки. Наконец Блэр снимается с члена с влажным хлюпом, а я жадно хватаю воздух. Он оставляет поцелуй на внутренней стороне моего дрожащего бедра, обдав кожу теплым дыханием.       Заставляю себя разлепить веки. Он смотрит на меня: глаза потемнели, губы блестят. Снова вздрагиваю всем телом.       А он снова сгибает палец.       Я перестаю дышать.       Он заглатывает до самого основания, проталкивает уже два пальца, затем три. Это многогранное наслаждение провоцирует меня на бессвязный лепет. Теперь растяжение сильнее, наполненность — почти нестерпима, но все еще недостаточна. Слепо тянусь к нему, дергаю за волосы. Он выпускает мой член с непристойным звуком и тянется вверх с поцелуем.       Блэр продолжает трахать меня пальцами и вторгается языком в рот. Чувствую у него на языке собственный вкус. Он вращает бедрами, трется членом о мой член. Это сладостное скольжение заставляет нас обоих дрожать. Впиваюсь ногтями ему в плечи, цепляюсь за него, дергаюсь между трением наших членов и вторжением его пальцев.       — Еще, — я задыхаюсь. С чавкающими звуками он вставляет и вынимает пальцы, дышит прерывисто, наши напряженные стволы так пошло ласкают друг друга… — Мне нужно еще. — Он поворачивает пальцы, я вскрикиваю. Это удовольствие резкое, почти болезненное, но быстро сменяется чем-то более глубоким и темным. Он снова атакует мой рот, прикусывает нижнюю губу, успокаивающе зализывает. В полумраке его глаза кажутся почти черными, зрачки расширены. Он наблюдает, как я распадаюсь на молекулы. — Да, — шепчу между судорожными вдохами, насаживаясь на его пальцы. — Да, прямо там. — Это давление заставляет меня бессвязно умолять. — Он ускоряется. Приоткрываю рот. Теперь я способен лишь на голодные вдохи. — Это как… — Проглатываю следующее слово, ведь он нажимает сильнее, безжалостно натирая этот узелок, полный нервных окончаний.       Он наклоняется, касается губами ушной раковины.       — Продолжай. — Его голос грубый, как наждачная бумага. Не могу составить фразу, могу только стонать, пока его пальцы орудуют во мне, пока его член скользит по моему члену, пока давление внутри нарастает до нестерпимого. Я так близко, балансирую на краю… Он задевает зубами пульсирующую точку на горле. — Скажи мое имя, когда будешь кончать.       Его приказ сталкивает меня в пропасть.       — Блэр! — подчиняюсь автоматически.       И разбиваюсь вдребезги, подхваченный одной бесконечной волной разрядки. Кричу, он впивается мне в губы, выпивая мой крик. Поцелуй становится грязным, цепляюсь за Блэра, он безраздельно владеет мной. Хватаю его за волосы, удерживаю на себе, ни один из нас не отпускает другого. Наконец он догоняет меня в кульминации. Его сперма извергается мне на кожу, обжигающе горячая. Теперь уже я проглатываю стон Блэра, когда тот содрогается в оргазме.       Наконец, он отрывает губы на миллиметр, и мы пытаемся отдышаться.       — Блэр, — шепчу я. — Блядь, Блэр.       Я лишился костей, лишился веса, я парю. Блэр, видимо, тоже.       Мы валимся без сил, переплетаясь конечностями. Кто-то из нас судорожно выдыхает — он или я, даже не могу разобрать. Если кто-то из команды еще не спит, наш секрет раскрыт.       Ну и ладно. После такого меня уже ничего не волнует.       На коже остывает пот, наши сердца начинают биться в унисон в туманном послевкусии.       — Я люблю тебя, — шепчет он. — Так сильно, что порой меня это пугает. — У него в глазах мерцает страх.       Кажется, будто от всей вселенной осталось только это: кожа к коже и бешено колотящиеся сердца.       Провожу большим пальцем ему по челюсти.       — А я тебя, — шепчу в ответ.       Мой голос осип после всего, что Блэр выжал из меня за эту ночь. Он снова тянется к моим губам, на этот раз целует мягче.       — Я люблю тебя, — выдыхает он между поцелуями. — Я люблю тебя, люблю.

***

      На плече у Блэра серебристые ленты — полоски лунного света. Хочу пройтись по ним губами, завидуя тому, как они ласкают его кожу.       Снаружи Питтсбург тих, арена на другом конце города ждет нашей игры. Лежу на боку рядом с Блэром, опершись на локоть, наблюдаю за ним, спящим. Осторожно убираю локон у него со лба.       Я почти — почти — собрал себя воедино. Мое тело помнит, что от него требуется, а сердце осознает, как сильно жаждет любить. Но как такое возможно — чувствовать себя настолько, абсолютно полноценным, — когда прошлое превратилось в осколки полузабытых моментов? Ведь жизнь может измениться в мгновение ока и стереть все, что ты знал и любил в себе. Это пугающе.       Что-то трепещет у меня внутри, как бьющиеся о стекло крылья.       — Блэр, — шепчу я.       Даже во сне он поворачивается ко мне, утыкается лицом в шею, обнимает так крепко, что становится трудно дышать.       Кажется, я нашел один ответ на все вопросы. Но как понять, что ты получил все, чего когда-либо желал, и даже то, в чем нуждался неосознанно? Разве это не ощущается именно так? Закрываю глаза, вздыхаю и на цыпочках прокрадываюсь в собственные воспоминания о Ванкувере… Обжигающий свет прожекторов и леденящий холод моего провала. Мое беспросветное одиночество. Шайба, проскальзывающая мимо клюшки — и очередной промах. Освистывающие меня трибуны. Разочарованный взгляд тренера.       Что произошло между тогда и сейчас, между здесь и там? Что я упускаю?       Мерцают часы на тумбочке: 2:37 ночи.       Третий час ночи — время для вопросов, на которые нет ответов. Их не было на том пляже и в тех черных волнах, их нет и здесь, как бы сильно ни хотелось их получить.       Но кое-что знаю наверняка — хочу навсегда остаться этим Тори. И никогда не возвращаться в мрачные дни и ночи, когда был один, когда никто не полагался на меня, не доверял мне и не нуждался во мне ни по какой причине. Я хочу этого. Хочу согревать Блэра по ночам, хочу, чтобы он всегда тянулся к моей ладони, хочу быть первым, что он видит, открывая глаза.       А что случится завтра? На следующей неделе? В следующем месяце? Я должен быть готов ко всему — очередной силовой прием, очередное сотрясение. Еще один потерянный год?       Нет, нельзя так думать.       Прижимаюсь плотнее к Блэру.       — Я люблю тебя.       Ты вернул часть меня, о потере которой я даже не подозревал, — вернул на место жизненно необходимый фрагмент, теперь я понял это.

***

      Просыпаюсь еще до восхода солнца, по-прежнему в объятиях Блэра. Простыня теплая и пахнет им, он утыкается мне в волосы, его дыхание сродни нежным поцелуям. Не хочу уходить, но должен.       Натягиваю вчерашнюю одежду — мятую футболку и джоггеры. Взглянув на последние, можно безошибочно определить, что они всю ночь валялись скомканными в изножье чьей-то чужой кровати. Если этого окажется недостаточно — от меня пахнет сексом и Блэром, волосы торчат в разные стороны, будто меня основательно оттрахали, будто кто-то грубо хватал меня за них. И это…       Это уже перебор, ведь мы пытаемся соблюдать осторожность.       Выхожу из номера. Коридор отеля встречает меня тишиной. Но через секунду я уже до трясучки напуган: из-за угла во влажной от пота спортивной одежде выруливает Хоукс. Переводит взгляд с меня на дверь номера Блэра и обратно на меня.       — С утра пораньше разбирали видеозапись игры, Кикс?       Блядь, блядь.       — Лишний раз никогда не помешает.       — Вот это по-нашему. Всегда пахать. Вот почему у тебя золотые руки. — Проходя мимо, он протягивает кулак. Сглатываю, стукаемся с ним. Он подмигивает. — Увидимся за завтраком, бро.

***

      По шее стекает пот, пропитывая джерси. Глухо колотится сердце, но разум ясен. Две минуты до конца матча, пока ничья. Один гол способен все решить.       — Меняем позиции, — командует Блэр. Мы сгрудились за точкой вбрасывания. — Микко, ты с нами.       На арене оглушительно шумно. Рев фанатов Питтсбурга готов превратиться во взрывную волну, если их команда вырвет эту победу.       Вбрасывание. Вгрызаюсь коньками в лед. Микко мчится вперед, молниеносно орудует клюшкой в жесткой борьбе за шайбу.       Один из игроков Питтсбурга вырывается из своей зоны и влетает в нашу. Ощущаю физически этот переломный момент: игроки на скамейках обеих команд затаили дыхание, болельщики соперников неистовствуют.       Догоняю парня в момент броска, Аксель совершает отчаянный прыжок вдоль ворот, выставляет блин и… шайба пролетает над перекладиной.       Ее подбирает Хейс. Кричу ему, луплю клюшкой по льду, он пасует мне за секунду до того, как двое игроков Питтсбурга размазывают его по стеклу.       Мчусь по льду, ощущая каждый дюйм этого катка под лезвиями коньков. Нам нужен один гол, чтобы сделать этот матч и сохранить надежды на выход в плей-офф. Никто из нас сегодня не настроен на овертайм. Мы должны выиграть здесь и сейчас.       — Кикс! — орет Холлоу.       Стук клюшки слышу справа.       Делаю обманное движение, но пасую не влево, а Холлоу. Блэр мгновенно ускоряется, летит вперед. Я за ним, создавая движуху в слоте. На полной скорости в слот врывается Холлоу, удерживает шайбу, даже когда топовый защитник Питтсбурга лишает его пространства для маневра, отрезает траектории передач.       Холлоу пасует назад, на синей линии дежурит Хейс. Тот пасует Блэру. Вратарь Питтсбурга смещается, оголяя правый угол. Блэр замахивается…       Вратарь конкретно покупается на этот трюк.       Вместо броска Блэр молнией отправляет шайбу мне.       Чувствую, как та бьет в клюшку, чувствую, как лезвия коньков врезаются в лед. Все, что требуется — одно движение кистью, но четко выверенное: не слишком сильное, не слишком слабое. Посылаю шайбу прямо под перекладину.       Пока шайба выбивает пыль из верхней части сетки, звучит финальная сирена — самый сладкий звук в хоккее. Гол в последние секунды, конец основного времени и наша победа.       В меня врезается Блэр, обнимая и рыча. У нас лишь мгновение, чтобы отпраздновать вдвоем: следом летят Холлоу и Хейс.       — Блядь, я люблю тебя, — говорит он.       Встречаемся взглядами.       Холлоу с Хейсом запрыгивают на нас обоих, впечатывают в борт. Вопят во все горло, улюлюкают.       — Осталась только одна, малыш! — голосит Хейс. — Еще одна, мать вашу!       Блэр обнимает меня за шею рукой в краге. Стукаемся шлемами, лоб ко лбу.       — Только с тобой, — говорит он. — Только с тобой.