Прогноз: осадки в виде Грейнджер

Если Кингсли смеет полагать, будто вселенная не рухнет от того, что ОНА и Малфой окажутся в одном кабинете, — значит, Министру Магии давно пора на покой, потому что такое решение граничит либо с безумием, либо с изощренной пыткой, придуманной самим Мерлином в час особого расположения духа. Стук тонких шпилек о мраморную плитку коридоров Министерства отзывается пульсирующей болью в висках, когда Грейнджер чеканит шаг по направлению к аврорату. Ещё вчера её собственный кабинет был надежной крепостью из пергаментов и книг, а сегодня абсурдная насмешка судьбы, в которой каким-то неведомым магическим образом пошел дождь, словно сама магия решила подшутить над ней, выбрав для потопа именно её рабочее место. Неужели во всем Министерстве не нашлось ни единого свободного угла ближе к отделу темных, магических артефактов? Зачем швырять её через полздания, туда, где пахнет опасностью и дорогим одеколоном с оттенком горькой полыни? Чёрт. Это хуже, чем если бы её приговорили к ежедневным лекциям Долорес Амбридж. Это настоящая пытка, которая, должно быть, красуется в самом низу списка изощренных наказаний, высеченных на древних скрижалях. Грудная клетка вздымается все чаще, воздух становится вязким, когда она приближается к тяжелым дверям аврората, и Гермиона понимает — дышать станет ещё труднее, стоит только переступить этот порог. Дьявол. Конечно, работа в Министерстве давно приучила их к неизбежным случайным встречам — раз-два в день, не больше, всегда мимоходом и скользящим взглядом, который не задерживается дольше необходимого. И ни единого слова, только ледяное «извини» или сухое «спасибо», если уж совсем не повезло столкнуться плечами. Когда они вообще обменивались полноценной фразой? Ещё в Хогвартсе? Тогда он расхаживал по коридорам с видом павлина, пересчитывающего свои перья, и был тем еще напыщенным индюком. Хотя что, в сущности, изменилось? Ну разве что из того долговязого, острого на язык подростка выросло нечто, заставляющее глупых ведьм забывать, как произносить простые заклинания. Нечто, напоминающее саму статую накачанного Адама, если бы Адам носил черные рубашки с закатанными рукавами. Видимый рельеф мышц, проступающий сквозь тонкую дорогую ткань, так отчетливо, что можно пересчитать каждую полоску и упругие мускулы на плечах, которые, кажется, стали шире, чем дверной проем его кабинета. И эти чертовы острые скулы, о которые можно разрезать собственную ладонь пополам, если провести не в том направлении. Особенно если провести пальцами. Особенно если он смотрит этими серыми глазами, в которых льда больше, чем в Арктике. Она не настолько глупа, чтобы мечтать о радушном приеме. Малфой и радушие — понятия из параллельных вселенных. Но она лишь надеется на малое: пусть он вовремя закроет свой мерзкий рот. А в идеале — пусть вообще его не открывает никогда. Потому что стоит ему произнести хотя бы слово и этот день окончательно превратится в тот самый ад, который ей пророчили еще на четвертом курсе. *** Горький кофе обжигает горло, когда Малфой делает глоток, развалившись в кожаном кресле и просверливает взглядом сидящего за столом напротив Нотта, чья хитрожопая ухмылка медленно расползается по лицу, как масло по разгоревшейся сковородке. И судя по тому, как Тео прищуривается, как вертит в пальцах серебряную зажигалку, ни разу не щёлкнув, Драко понимает: сейчас будет. Сейчас этот ублюдок скажет нечто такое, от чего утреннее спокойствие (относительное, с натяжкой, если можно назвать спокойствием вечное ожидание подлянки) разлетится вдребезги. Что-то липкое, неудобное и почти наверняка касающееся той самой темы, которую Малфой хотел бы обходить по широкой дуге, предпочтительно через весь Лондон. — Ты слышал про потоп в отделе магических артефактов? — Нотт наклоняет голову, и кудри падают на лоб, делая его похожим на ангела, которому скучно в раю. — У меня нет привычки интересоваться чужими протечками, — Малфой делает ещё один глоток, хотя язык уже просит пощады. Кофеварка сегодня решила, что лучший способ начать утро — это сварить жидкую смолу. — А зря. Говорят, затопило кабинет одной очень известной бывшей гриффиндорки. Насквозь. С потолка даже сыпались золотые рыбки, — Тео растягивает слова, наслаждаясь каждым слогом. — Теперь её временно перевели. Кофейная горечь вдруг становится не единственной причиной, почему во рту пересыхает. Малфой замирает. Только веко дёргается, едва заметно, но Тео, конечно, замечает, потому что он питается чужими микродвижениями, как вампир колышущейся аортой. — Куда перевели? — голос звучит ровно. Ну или… почти. Тёмные брови Нотта театрально, наигранно взлетают вверх, но от этого не менее издевательски. — О, всего лишь в наш отдел. В мой бывший кабинет, если быть точным. В твой нынешний кабинет, точнее — теперь уже ваш общий, потому что Кингсли распорядился, что Грейнджер будет сидеть... — Тео делает паузу, чтобы щёлкнуть зажигалкой, высекая крошечное пламя, — ...напротив тебя. Малфой медленно ставит чашку на стол. Медленно, потому что иначе глина треснет о столешницу. В груди разливается что-то горячее, совершенно непохожее на гнев. Хотя, может, это и есть гнев, просто он научился носить его так долго, что тот сменил форму? — Ты пиздишь. — Я никогда не пиздел в таких восхитительных вещах, — Нотт поднимает обе ладони, сдаваясь без боя. — Можешь спросить у Роба, он уже видел приказ. Через десять минут Золотая Девочка будет здесь. В кабинете повисает тишина. Драко переводит взгляд на дверь. На ручку. На табличку «Отдел аврората, кабинет № 7», под которой кто-то (он подозревает, что тот же Тео) пририсовал мелом маленький член. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. — Пора познакомиться поближе с самой упругой задницей Министерства, — Тео даже не пытается скрыть откровенного веселья, и его пальцы выстукивают беззаботный ритм по столу, а глаза сияют таким предвкушением, будто он уже купил билеты в первый ряд самого захватывающего представления года. Секунда. Две. Воздух в кабинете становится вдруг похожим на застывшее желе, а где-то на заднем плане, кажется, лопается перегоревшая лампочка или это просто очередная жила на лбу Драко Малфоя решила покончить жизнь самоубийством. Его челюсть сжимается так, что скулы становятся еще острее. Теперь они способны разрезать не только чужую ладонь, но и, пожалуй, самую крепкую дубовую дверь. Внутри что-то щелкает: то ли последний нерв, то ли первый позвонок, то ли та самая крышечка, которую он так старательно накручивал последние годы, чтобы не выпускать наружу ни единого лишнего звука. — Нотт, — голос Малфоя становится тихим. Опасная тишина всегда начинается с шепота. — Ты сейчас же закончишь эту мысль, если тебе, конечно, дороги твои зубы. Тео лишь ухмыляется шире. Этот сукин сын никогда не умел бояться по-настоящему, наверное, потому что сам договорился со всеми демонами на свете, и делает глоток уже своего холодного кофе, будто бы смакует не напиток, а напряжение в воздухе. — О, Драко, не строй из себя невинную деву, — мурлычет Нотт, и в его голосе столько меда, что можно облипнуть. — Я же видел, как ты смотрел на её отдел во время последнего совещания. И не говори, что не замечал, как эти её юбки обтягивают... — Теодор. Одно слово. Ледяное бритвенное лезвие, брошенное поперек горла. — Ладно-ладно, — Нотт снова поднимает ладони в притворной капитуляции, но глаза его смеются, смеются, смеются. Эти чертовы карие глаза, которые видели слишком много и никогда не умели молчать там, где надо. Малфой делает еще один глоток кофе, хотя язык уже начинает ныть от ожога, но лучше горечь на языке, чем этот разговор. Лучше тысяча ожогов, чем смотреть на то, как Тео наслаждается моментом. Нотт откидывается на спинку кресла, закладывает руки за голову и позволяет себе ту самую паузу, театральную, выдержанную, отвратительно смакующую, а затем выдает такое, от чего пальцы Драко застывают на полированной поверхности стола: — Просто хотел убедиться, что ты в курсе. Скоро Грейнджер переступит порог этого кабинета. Надолго. Каждый день. С тобой в одном пространстве. Малфой снова медленно ставит чашку на стол без единого звука, словно боится, что керамика выдаст дрожь в кончиках пальцев. Внутри него только что открылся портал туда, где пахнет дождем, старыми книгами и наглостью. Грейнджер. Ее кудри. Ее закушенная губа, когда она злится. Ее голос, который может резать правду-матку, не повышая тона. Самая упругая задница Министерства. Малфой закрывает глаза ровно на секунду, слишком долгую, чтобы не заметил Нотт, слишком короткую, чтобы это выглядело слабостью. И когда он открывает их снова, его лицо — непроницаемая белая стена, на которой кто-то очень талантливый написал слово «похуй» каллиграфическим почерком. — Ты идиот, — выдыхает он, и в этом слове слышится столько смирения, будто он только что подписал себе пожизненный приговор без права апелляции. — Если ты думаешь, что меня волнует, где будет сидеть Грейнджер... — О, меня волнует не то, где она будет сидеть, — Тео подается вперед, упираясь локтями о стол и понижает голос до конфиденциального шепота, от которого у нормальных людей по спине бегут мурашки, а у Малфоя — холодный пот. — Меня волнует, как долго ты продержишься, прежде чем попытаешься положить её на этот твой кожаный диван для допросов. Кофейная гуща на дне чашки, кажется, складывается в слово «долбоёб». Нотт прав. И это самое ужасное, потому что Драко Малфой — взрослый мужчина, лицензированный аврор, бывший Пожиратель Смерти, реабилитированный и проверенный всеми мыслимыми и немыслимыми заклинаниями, — только что осознал, что следующие несколько дней его жизни будут похожи на попытку не дышать под водой. А Гермиона Грейнджер — это не просто вода. Это цунами. Внутри Малфоя что-то с грохотом рушится, будто обвалились все родовые своды разом, и он слышит этот гул в ушах, когда сквозь него прорывается цокот тонких шпилек по коридору. Сердце ускоряет разгон, а рот не выдерживает следующих слов: — Пошёл. Отсюда. Нахрен. — Но кофе ещё не допит… — Я сказал — вали, — Малфой поднимает взгляд, в нём столько арктического льда, что Тео на мгновение становится серьёзным. Нотт поднимается, забирая свою кружку, но у двери замирает и оборачивается через плечо. — Только не убей её с первого взгляда, Драко. Иначе мне придётся искать нового партнёра, а это такой геморрой с бумажками. Дверь щёлкает, оставляя Малфоя одного в тишине, где слышно только, как тикают старые часы на стене. Он запускает пятерню в волосы и смотрит на пустое кресло напротив — то самое, на котором только что сидел Тео, но в сознании Малфоя на него уже опустилась тень с копной каштановых локонов. За пару секунд, оставшихся до её появления, нужно успеть выдохнуть, напиться ещё этого отвратительного кофе и придумать, как смотреть на неё так, будто ему плевать. Как смотреть на неё так, чтобы больше никто не заметил, что на самом деле он не смотрит, а пьёт её взглядом каждый раз, когда она проходит мимо. Каждый грёбаный раз уже три года подряд. *** Сердце несется галопом со скоростью перепуганного зайца, которому на хвост наступил сам охотник с собаками, когда тонкие пальцы Грейнджер касаются холодной латунной ручки двери под номером семь. Господи, хоть бы не рухнуть. Не перед этими дверями, за которыми, как она точно знает, сидит человек с лицом античного изваяния и характером гремучей змеи, которая к тому же еще и не предупреждает о своем нападении. Ладонь влажная — чёрт, чёрт, чёрт, — и ручка скользит в пальцах, издеваясь над ее неуверенностью. В горле пересохло, хотя еще минуту назад она пила воду из кулера залпом, как заправский алкоголик пьет первую утреннюю рюмку, но влага не помогла, потому что страх не утоляется водой, страх питается адреналином и чужими насмешливыми взглядами. Она делает вдох. Такой глубокий, что ребра угрожают треснуть, а рубашка лопнуть по швам от переизбытка воздуха. Не помогает. Внутри все сжалось в тугой узел, где-то между желудком и тем самым пресловутым чувством собственного достоинства, которое сейчас орет дурным голосом: «Ты — Грейнджер, мать твою. Ты прошла через войну, через крестражи, через годы насмешек и сомнений. И ты боишься какого-то блондинистого аврора с комплексом бога?». Боится. Ох, ещё как боится. Но не его кулаков. Их она никогда не боялась, даже когда он был напыщенным школьным хулиганом с папочкой-миллионером и свитой из двух туповатых оболтусов. И не его магии. С магией у неё, слава Мерлину, полный порядок. Боится другого. Боится того, что, когда она откроет эту дверь, он посмотрит на нее своими серыми глазищами, от которых хочется то ли креститься, то ли раздеваться, и скажет что-то такое, от чего её идеально выстроенная оборона рухнет, как карточный домик под ураганом. А еще боится, что не скажет ничего. Что просто молча уставится в свои пергаменты, проигнорирует её и просто заставит чувствовать себя призраком в собственной жизни. Пальцы сжимают ручку с такой силой, что костяшки белеют, наверное, можно было бы зафиксировать этот оттенок и назвать его «оттенком отчаяния Грейнджер», и она поворачивает её. Слишком медленно. Как будто за дверью не аврор, а легион дементоров, устроивших корпоратив. Дверь поддается с противным скрипом. Ей бы смазки, но магии, видимо, не хватило на всё, пока она проливала дождь в чужом кабинете, и Гермиона делает шаг внутрь. Один шаг. Маленькая, отчаянная победа над собственной трусостью. Шпилька касается пола — щелчок, как выстрел стартового пистолета, а после… второй. Она уже внутри, уже на территории врага, уже в его логове, где кожаные кресла пахнут грехами и допросами, а воздух настолько плотный, что им можно задохнуться. Грудная клетка всё ещё бунтует, сердце всё ещё стучит где-то в горле, но Грейнджер выпрямляет спину, поднимает подбородок, вскидывает голову и... Встречается взглядом с Малфоем. Где-то слева раздается сдавленный смешок Нотта. Этот демон во плоти явно предвкушает лучшее представление в своей жизни, и Гермиона понимает, что обратной дороги нет. Блондин небрежно сидит в своем кресле, с видом человека, которому принадлежит каждый дюйм этого пространства, от пылинок на книжных полках до молекул кислорода в воздухе. Просверливает её глазами цветом Арктики и по спине Грейнджер, от самых позвонков у шеи и до локтей, начинается настоящее миграционное движение стада мурашек. Они несутся так, будто за ними гонится само пламя Адского огня, и она чувствует, как каждый волосок на руках, мать его Мерлин, фолликул встает дыбом. Кабинет номер семь оказывается меньше, чем она думала. Или ей просто кажется, что стены сдвигаются, потому что в одном помещении с Малфоем невозможно дышать полной грудью. Потому что от него пахнет тем же горьким кофе и дорогим деревом, и под этим запахом прячется что-то опасное, от чего хочется одновременно отшатнуться и, чёрт возьми, шагнуть ближе. На его лице ровным счетом — ничего. Ни злорадства, ни удивления, ни той самой отвратительной ухмылки, которую она ожидала увидеть. Абсолютная, идеально выверенная пустота, за которой, однако, чувствуется такая мощная тектоническая плита напряжения, что вот-вот начнется землетрясение. Между ними всего несколько шагов паркетного пола, которые кажутся пропастью с бушующими внизу драконами. — Грейнджер, — низкий, с хрипотцой голос Малфоя звучит как приговор, вынесенный без права обжалования. Ни «доброе утро», ни «проходи», ни даже язвительного «что, твою конуру затопило?». Просто её фамилия, брошенная на стол, как козырь в дурацкой игре, где двое заранее знают, что дураки — они оба. Гермиона вдруг понимает, что все утро собирала волю в кулак, готовила речь, выстраивала аргументы, вертела на языке десятки колких фраз, которыми можно было бы парировать любое его выступление и ни одной из них сейчас нет в голове. Там белый шум, как в старом телевизоре, который показывал только помехи. Она снова делает шаг. Паркет не скрипит — спасибо и на том. Второй. — Малфой, — отвечает Грейнджер, и её голос оказывается на удивление твердым, даже она сама себе удивляется, потому что внутри все дрожит, как желе на магловском празднике. — Меня перевели. Временно. Пока не починят мой кабинет. — Я в курсе, — он чуть наклоняет голову, и свет из высокого окна падает на его скулы, делая их еще более опасными и красивыми, что вообще-то должно быть запрещено законодательством, потому что такие скулы — это оружие массового поражения. — Кингсли изволил предупредить. Лично. — Да. Да. Он знает, что пиздабол. — Не доверил совам такую важную миссию, как испортить мне утро. «Испортить утро», — повторяет она про себя, и где-то глубоко в солнечном сплетении что-то обиженно скулит. Он мог бы сказать «украсить день», «сделать ярче» или хотя бы «слегка осложнить существование». Но нет. «Испортить». Так, словно её присутствие здесь — это катастрофа, сопоставимая с нашествием Летающих Книг в Библиотеке Тысячи Чар. — Поверь, — она поднимает подбородок, и в этом жесте вся её гриффиндорская гордость, которую не сломали ни Пожиратели, ни война, ни даже это нелепое влечение к человеку, чей отец когда-то хотел её убить, — это для меня не праздник. Я буду сидеть на своем месте, делать свою работу и не мешать тебе убиваться об стены аврората. — О, — наконец-то первый намек на эмоцию: уголок его губ дергается, ровно на миллиметр. — Ты уверена, что это ты не будешь убиваться об стены? Потому что обычно, когда кто-то стучит шпильками по коридору так, словно пытается сделать дыры в полу, это не от удовольствия. Он слышал. Знал. И, кажется, ждал. Эта мысль вдруг оказывается почти такой же страшной, как и то, что происходит сейчас между ними. Мурашки по спине спускаются ниже, к пояснице, и Грейнджер отчаянно надеется, что рубашка достаточно плотная, чтобы Малфой не заметил, как она дрожит. — Я просто хожу с достоинством, — выдавливает она, хотя оба знают, что это ложь. — В отличие от некоторых, кто передвигается по Министерству так, будто ему принадлежит каждое отражение в каждом зеркале. Малфой медленно поднимается из кресла и это огромная ошибка, потому что теперь он намного выше, и ей приходится задирать голову, чтобы смотреть в его глаза, а этот угол зрения делает его еще более внушительным, более... мужским. Плечи расправлены, рубашка натягивается на груди, и чёрт бы побрал того портного, который сшил её так, чтобы подчеркивать каждую мышцу. — Добро пожаловать в ад, Грейнджер, — произносит он почти ласково и делает эту мило-ядовитую улыбку. — Рабочее место вон там, — он кивает на стол напротив, — кофеварка вон там, — машет рукой куда-то в сторону, — а мои яйца — вот здесь, так что постарайся на них не наступать. Кровь приливает к лицу от злости, от смущения, от этого слова «яйца», которое он произнес с таким видом, будто речь шла о погоде. Гермиона Грейнджер, лучшая ученица своего времени, героиня войны и незаменимый работник в отделе магических артефактов, сейчас не может придумать ответ. Она просто сжимает губы, проходит к своему столу, садится и только когда он не видит, позволяет себе выдохнуть. Одним глазом она замечает, как Малфой возвращается в кресло, но больше не смотрит на неё, уставился в какое-то досье, хотя страницу не переворачивает уже минуты три. Мурашки все ещё бегают по спине, сбиваясь в стаи и разбегаясь снова. Это будет долгий ад. Но, Мерлин свидетель, какой же красивый в нём чёрт. *** Не поднимать взгляд выше стола — это правило, которое Малфой установил для себя ровно семь минут назад, когда Грейнджер впервые села напротив, и с тех пор он успел нарушить его примерно сорок семь раз, если считать каждое непроизвольное движение зрачков. Что ж, получается в этом деле он полный лох. Чёрт бы побрал эти рефлексы и дурацкую привычку сканировать пространство, контролировать каждый сантиметр кабинета, потому что Малфой, мать его, аврор, и его глаза обучены замечать любое движение, даже самое незначительное, и именно сейчас его взгляд улавливает покачивание, внизу, под противоположным столом. Она даже не знает. Сидит, склонившись над какими-то бумагами и кусает эту нижнюю, пухлую губу, которую он уже ненавидит всей душой, и совершенно беззаботно, с видом невинной школьницы, слегка покачивает ногой. Но туда, вниз, он смотреть не должен. Не имеет права. Потому что там черные колготки, обтягивающие её икру, её лодыжку, и этот черный цвет делает её ногу бесконечно длинной, плавной и текучей, как ртуть. Качание. Вниз-вверх. Вниз-вверх. Каждый взмах действует на него как маятник гипнотизера, который выдергивает из сознания все разумные мысли и оставляет только одно животное желание — смотреть, смотреть, смотреть, пока глаза не высохнут. Салазар. Он в заднице. По самые уши. Нет, глубже. Он уже в канализации, и сверху на него льют отходы жизни. Малфой сжимает перо так, что оно угрожает треснуть, и делает вид, что читает отчет о происшествии в Ноктюрн-аллее, хотя ни единое слово не проникает в сознание — все мысли заняты этим чертовым маятником. Носком туфельки она чертит невидимые круги, пятка приподнимается и опускается, и каждый раз, когда её стопа касается пола, Малфой чувствует этот звук где-то внизу живота. Тук-тук. Тук-тук. Как его собственный пульс, который, кажется, сместился куда-то в пах. «Сосредоточься, придурок», — мысленно приказывает он себе. — «Ты не пятнадцатилетий мальчишка, который впервые увидел женские ноги. Ты видел ноги. Много ног. Разных. Ты вообще-то, блядь, взрослый мужчина!». Но взрослый мужчина почему-то не может оторвать взгляда от щиколотки Грейнджер, обтянутой черным капроном, и это настолько абсурдно, унизительно, что хочется или застрелиться, или накрыть её ноги своей мантией, чтобы не видеть. Или, что еще хуже, чтобы никто другой не видел. Она перестает качать. Нога замирает. Секунда покоя. Малфой беззвучно выдыхает, почти с облегчением, но тут же его прошибает холодный пот, потому что Грейнджер меняет положение, перекидывая ногу на ногу. Теперь он видит не просто колготки. Он видит, как ткань юбки натягивается на бедре, как очерчивается коленная чашечка, как туфля замирает на носке, угрожая упасть. Сейчас, если она начнет раскачивать и эту ногу... Папка в его руках хрустит, он сжал её сильнее, чем следовало, и где-то в глубине сознания промелькнула мысль, что сейчас бумага порвётся и Грейнджер поднимет взгляд, спросит, в чём дело, и увидит его лицо. А на его лице, он уверен, написано всё — от первой буквы до последней точки, от «я хочу» до «пожалуйста, прекрати». Он прикрывает глаза, делая вид, что разминает переносицу, но на самом деле просто пытается собрать остатки самообладания, которые разбегаются как тараканы от света. Стол, кстати, надо сжечь. Или поменять на тот, у которого сплошная панель до самого пола. Или вообще работать стоя. Или перевестись в другой отдел. Или уволиться. Или аппарировать на Северный полюс и жить там среди белых медведей, потому что белые медведи, по крайней мере, не носят черных колготок, не качают ногой и не читают служебные записки, покусывая нижнюю губу так, что на ней остаются маленькие белые следы от зубов. Малфой проводит ладонью по лицу — жест очень усталого человека, который по доброй воле подписался на ад, даже не прочитав мелкий шрифт договора. Где-то слева, у внутренней стенки грудной клетки, начинает зарождаться глухая, ноющая боль. Та самая, которую он испытывал только один раз в жизни, когда в шестом классе смотрел, как она обнимает Уизли, а сам стоял в коридоре, сжимая палочку так, что треснуло дерево. Тогда он не понял, что это было. Теперь — понял. И это делает всё только хуже. В тысячу раз хуже. В миллион. — Малфой, ты в порядке? — её голос звучит неожиданно близко, и он вздрагивает на долю секунды, но Грейнджер всё замечает. Он открывает глаза. Она смотрит на него с прищуром, склонив голову, и в этом взгляде подозрение, удивление и крошечная, едва уловимая искра чего-то еще, чего он боится назвать даже в мыслях. Его папка теперь безнадёжно помята, а в штанах стало тесно настолько, что он начинает благодарить всех богов за то, что сегодня надел не свои любимые брюки из тонкой шерсти, а те, что попросторнее. — В полном, — отвечает он и улыбается так, как умеют только Малфои: криво, надменно, с ноткой опасности, которая должна отпугнуть любого нормального человека. Она пожимает плечами, сжимает губы и вновь возвращает взгляд к документам. Но, чёрта с два, она снова начинает качать ногой. И откуда в этой женщине столько ритма, когда она всегда казалась ему воплощением хаоса и книжной пыли? Грейнджер всеми силами, а их, надо сказать, у неё хоть отбавляй, больше, чем у пяти обычных волшебников вместе взятых, старается не поднимать глаз выше документов, которые она уже перечитала трижды и не запомнила ни строчки. Старается не думать о том, насколько этот высокомерный, невыносимый, заносчивый засранец привлекателен. Не замечать, как кожаная портупея аврорской формы натягивается на его чертовой рубашке, выделяя широкие, уверенные плечи. И мускулистую, рельефную грудь, которая поднимается и опускается в ритме его дыхания, и Грейнджер, твою мать, ловит себя на том, что следит за этим движением чаще, чем положено следить за дыханием сослуживца, которого ты должна ненавидеть. Нет. Она не засматривается. Это просто профессиональная наблюдательность. Работники Министерства обязаны замечать детали. А деталь заключается в том, что у Малфоя, оказывается, есть ямочка на подбородке, и что когда он сердито сжимает челюсть (а он делает это постоянно, потому что её присутствие, кажется, приводит его в состояние перманентного бешенства), эта ямочка становится глубже, и в ней хочется... нет, не хочется, это просто... просто факт. Сухой факт. Нет. Он ей не нравится. Ей нравится, когда мужчины читают книги. Он же читает рапорты и протоколы допросов. Ей нравятся мужчины, которые улыбаются. Он вообще никому не улыбался последние лет десять, если не считать той едва заметной кривой усмешки, от которой у неё внутри все перевернулось, но это, должно быть, отвращение. Чистое, праведное отвращение к человеку, который когда-то назвал её грязнокровкой. Да, именно отвращение. Гастрит. Метеозависимость. Нет. Она… Что? Что она? Завидует перьям, которые касаются его пальцев, когда он пишет? Ревнует кожаную портупею, которая так тесно обнимает его торс? Составляет в мыслях список причин, по которым он объективно красив, ровно так же, как составляла бы список характеристик огненного дракона перед экзаменом? Нет. Нет. Нет. Чёрт. Пошёл он нахрен со своей портупеей, со своей ямочкой на подбородке, с этими проклятыми плечами и со своим дыханием, которое она слышит даже сквозь шелест пергаментов, сквозь стук собственного сердца, которое, зараза, колотится так, будто пытается выпрыгнуть из грудной клетки и шмякнуться на пол к его ногам в лужице позора. Пошёл. Он. Нахрен. Именно так, мысленно, с чувством, с расстановкой, смакуя каждую букву этих слов, которое леди Грейнджер никогда не позволила бы себе произнести вслух, но которое сейчас пульсирует в её висках в такт маятнику собственного бедра. Потому что нога продолжает качаться, предательница, выдает её с головой, раскачивает под столом эту чертову амплитуду, которую он, конечно же, видит, потому что Малфой видит всё, особенно то, что не должен. — Чёрт возьми, Грейнджер! Голос Малфоя вырывается из горла прежде, чем мозг успевает дать разрешение. Он звучит хрипло, почти зло, но на самом деле умоляюще, потому что ещё пять секунд этого маятника, и он сделает что-то непоправимое. Например, встанет, обойдет стол, опустится на колени и... Нет. Только не додумывать. — Перестань качать ногой, — он почти рычит, и в этом рыке столько напряжения, что могла бы загореться лампа на потолке, — ты отвлекаешь. Она замирает. Нога застывает в воздухе, носок смотрит вверх, пятка парит в паре сантиметрах от пола, и эта внезапная статика ничуть не лучше движения. Даже хуже. Потому что теперь её нога — это скульптура, которую хочется трогать. Провести пальцами от щиколотки, вверх, по икре, под колено, а потом выше, где колготки встречаются с краем юбки и... Она медленно, дразняще опускает ногу на пол. Обе ноги теперь стоят ровно, плотно прижаты друг к другу, и это почему-то еще более провокационно, потому что в этом сомкнутом положении прочитывается то самое: «не подходи, я закрыта». А ему, больному идиоту, хочется именно подойти и открыть. — Оу, — выдыхает она, и в этом звуке, что-то между насмешкой и вызовом. Её брови взлетают вверх, и она откидывается на спинку кресла, показывая властный, королевский жест. — Неужели твои яйца так далеко закатились, что я на них нечаянно наступила? Ауч. Подъебала. С левой руки, прямо в челюсть так, что даже восхититься впору, если бы не дикое желание придушить её этими же чертовыми колготками. Малфой замирает, а она так и не отводит взгляд. Будто кошка, которая загнала мышь в угол и теперь наслаждается паникой в её глазах. — Знаешь, Грейнджер, — он подаётся вперёд, опираясь локтями на стол, — если бы я хотел, чтобы меня отвлекали таким образом, я бы нанял секретаршу с длинными ногами и короткой юбкой. Но я предпочитаю, чтобы в моём кабинете работали, а не танцевали канкан! Сладкая, сочная ложь, потому что ни одна секретарша за всю историю магии не заставляла его член реагировать так. Грейнджер смотрит на него с прищуром, а после тянет правый уголок губ вверх и начинает качать ногой снова. Только теперь с другой амплитудой, более дерзкой, вызывающей. И Малфой понимает: она делает это специально. Знала, что он смотрит. Знала, что это сводит его с ума. И продолжает, потому что Гермиона Грейнджер никогда не отступает, особенно когда нашла слабое место врага. — Всё таки наступила… — проговаривает она себе под нос, но Малфой отчётливо это слышит. Он откидывается на спинку кресла, сжимая челюсть до скрежета, и где-то в глубине его существа просыпается тот самый шестнадцатилетний напыщенный индюк, который хочет крикнуть что-то непоправимое, но взрослый мужчина, прошедший войну, реабилитацию и несколько лет терапии у колдомедика, вовремя затыкает ему рот и приказывает сидеть смирно. Ой. Да иди ты нахер. — Мои яйца… — его голос опускается на октаву ниже, в ту самую зону, где обычно прячутся угрозы, — это наименьшая из твоих проблем. Проблема в том, что ты сидишь в моем кабинете, отвлекаешь меня от работы и делаешь вид, что это нормально. Она вскидывает эту чертову бровь, которая умеет выражать больше, чем иные полнометражные монологи. — Это ты не можешь оторвать глаз от моих ног! Я просто работаю. Между прочим, с ногами в моей жизни всё в порядке, в отличие от твоих мозгов, если ты думаешь, что этот детский сад — подходящий способ начать наш совместный рабочий день. Их голоса повышаются, переплетаются, режут друг друга, как два меча в руках безумных фехтовальщиков. Воздух искрит так, что вот-вот загорится кабинет. Малфой уже не помнит, о чем они спорили сначала — кажется, о колготках? О её ноге? О его яйцах? — теперь это просто не разбавленная, самая сладкая война в его жизни, потому что она смотрит на него так, будто хочет убить, и он отвечает тем же, только в его «убить» почему-то замешано еще и «прижать к стене» в пропорции 50 на 50. — Мы сосуществуем в состоянии вынужденного перемирия, которое ты сейчас срываешь своим долбанным маятником! — Маятником? — она действительно отрывисто смеется и это смех, которым награждают особенно тупых оппонентов на судебных заседаниях. — Ты сравниваешь мою ногу с маятником? Ты в своем уме? Или твоя голова настолько забита... — Даааа, Грейнджер, — протягивает он, подаваясь вперед, потому что сидеть на месте становится невозможно, кровь кипит, в висках стучит, и чертовы колготки мерещатся даже когда он закрывает глаза. — Забита тем, как ты не можешь усидеть на месте, болтая ногами, как первокурсница! Тем, что я уже час не могу прочитать ни строчки из досье, потому что ты сидишь напротив и дышишь! Да, забита, Грейнджер. Тобой. Недовольна? Гермиона замирает. Перестает дышать, кажется, даже сердце её перестаёт качать кровь и вовсе останавливается. И в том, как она замерла есть что-то пугающее и прекрасное одновременно, как в тот момент, когда хищник понимает, что добыча заметила его, но все равно не может сдвинуться с места. Её глаза расширяются, зрачки растут, и вот сейчас она должна была бы что-то сказать, огрызнуться, осадить его, но вместо этого её губы приоткрываются, и она смотрит на него так, словно видит впервые. Пара секунд… И её лицо меняется. Ярость, которую он знал так хорошо, уступает место чему-то другому и от этого становится как-то неуютно. Очень медленно Гермиона поднимается из-за стола. Не отводя взгляда она обходит свой стол и делает шаг в его сторону. Ещё один. Кровь стучит в ушах так громко, что он слышит только этот ритм и поступь её шпилек по паркету. — Грейнджер… — напряженно и настороженно. — Что ты делаешь? Ответа нет. Он медленно оседает назад, ощущая под задницей мягкое кресло. Она подходит к его столу, перекатывая бёдрами, словно дикая кошка, останавливается сбоку, и теперь она так близко, что он видит каждую ресницу, веснушку на её носу, маленькое родимое пятно чуть выше левой брови, о котором он никогда не знал до этого дня. Если бы она знала, что способна на такое безрассудство, после которого не знаешь, чего ожидать, то вовремя бы себя остановила. Но слова, вылетевшие из уст красивого засранца, кажется, сорвали все тормоза. Она наклоняется. Медленно. Опираясь ладонью на столешницу, её пальцы почти касаются его пальцев, которые застыли на пергаменте. Её лицо оказывается почти на одном уровне с его лицом, и он чувствует её тёплое дыхание. От неё пахнет корицей и ещё чем-то таким, от чего внутри сворачиваются все инстинкты самосохранения. — Знаешь, Малфой… — шепчет она, не разрывая зрительного контакта, — я тут подумала. Одна её рука скользит по столу. Медленное грациозное движение хищницы, которая решила поиграть с едой, и накрывает его кружку. Тёмно-зеленую, с витиеватой буквой «М», в которой плещется уже давно не горячая, но все еще пахнущая горечью жидкость. — Ты весь день пьешь этот горький кофе, такой недовольный, такой напряженный. — Грейнджер, не смей, — хрипит он, но тело отказывается подчиняться. Его будто приморозило к креслу, заворожило, нахрен парализовало, и он понимает, что не сделает ни единого движения, чтобы остановить её. Потому что он хочет увидеть, на что она способна. Потому что она — единственное, что за последние годы заставляло его почувствовать себя живым. Она улыбается той самой улыбкой, которая, наверное, была у Евы в момент, когда она протягивала Адаму яблоко, и медленно, под мелодичный стук его сердца, которое готово выпрыгнуть из грудной клетки и упасть к её ногам, поднимает кружку. Он следит за её движением, в то время, как она не отводит взгляда от его глаз, а после медленно наклоняет керамику, опрокидывая содержимое, выливая тонкой струйкой. Горькая, темная, пахнущая шоколадом жидкость льется ровно на его брюки. На ширинку, бёдра, колени. Растекается теплым влажным пятном, которое съедает ткань, прилипает к ногам, просачивается к коже. Гермиона смотрит на него сверху вниз, все еще близко, все ещё дышит тем же воздухом, но в её глазах нет раскаяния. — Ой, — произносит она с совершенно невинным видом, в котором, однако, сквозит вся чертова школа дьявольщины, которую она, должно быть, закончила с отличием. — Прости. Кажется, тебе стоит остыть. Малфой смотрит вниз, на расползающееся тёмное пятно, на то, как кофе капает на паркет, на свои дрожащие пальцы, которые так и не сжались в кулак, чтобы остановить её. А потом медленно поднимает голову с таким выражением лица, которое, если бы его сейчас нарисовал художник, назвал бы «Ярость богов, смешанная с животным желанием прибить и трахнуть одновременно, порядок не важен». Несколько секунд они смотрят друг на друга через пропасть, и воздух между ними искрит так, что старые лампы в кабинете начинают моргать. — Ты... — начинает он, но голос садится, превращаясь в сиплый шепот, полный такого градуса бешенства, что им можно греть спирт. Он закрывает глаза и считает до десяти. Потом до двадцати. Потом до ста. — Тебе пиздец… — приговор, который он только что вынес им обоим. Рука ныряет к кобуре, пристегнутой к портупеи, и пальцы сжимают рукоять палочки с такой уверенностью, с какой он когда-то сжимал метлу во время квиддичных матчей. Только сейчас на кону не золотые снитчи. Сейчас на кону его достоинство, его мокрые яйца и тот факт, что она только что перешла черту, о существовании которой даже не подозревала. Грейнджер видит движение и отступает на шаг. — Малфой, не делай глупостей… Поздно. Взмах. Палочка описывает дугу и её юбка, до сих пор прилично прикрывающая бёдра, почти до колен, становится короче. Ровно на пятнадцать сантиметров, если судить на глаз. Край ткани поднимается, открывая ноги в черных колготках, которые сводят его с ума. Её глаза округляются, становятся огромными, как два шоколадных галлеона. — ЧТО ТЫ ТВОРИШЬ? — её голос взлетает на октаву выше, срывается на визг, и это так не похоже на неё — всегда собранную, всегда контролирующую себя Грейнджер, что Малфой ощущает укол даже не совести, а чего-то более острого и извращенного. Ему нравится, как она кричит. Ему нравится её страх пополам с бешенством. Это делает её живой. Настоящей. Досягаемой. Взмах. Ещё минус пятнадцать. Теперь юбка едва прикрывает середину бедра и эта черная ткань обтягивает её ноги так, что у него пересыхает во рту. — Малфой, прекрати! — кричит она, но он уже не слышит. Или слышит, но не может остановиться, потому что внутри него проснулся тот самый дракон, которого он кормил запретными мыслями последние годы, и дракон этот хочет крови. Или её, задыхающейся, краснеющей, стоящей перед ним в чем-то, что превратилось из офисной униформы в самое эротичное белье. — Ты... ты... — её дыхание сбивается, грудь вздымается, и она смотрит на него так, будто готова убить голыми руками. А он и не против. Малфой резко встаёт, кресло с грохотом отлетает к стене, и на этот звук даже не обращаешь внимания, когда в висках стучит собственное сердце, и делает шаг к ней. Потом ещё один. Грейнджер прижимает ладони к бедрам и отступает теперь уже без всякой гордости, просто инстинктивно, потому что он слишком большой, близкий, опасный, и упирается спиной в книжный шкаф. Бежать не куда. Следующего взмаха не требуется, потому что он просто подается вперед всем телом, сокращая расстояние между ними до одного короткого вдоха. Она перед ним, прижатая к его собственному телу, её пальцы мертвой хваткой вцепились в край шкафа, и Малфой видит всё в этом проклятом свете из окна, который падает прямо на неё, подсвечивая каждый изгиб. — Второй раз, Грейнджер, — шепчет он, наклоняясь так, что его губы почти касаются её уха, и чувствует, как по её коже бежит волна мурашек, таких же, какие бегают и по нему самому. — Хочешь узнать, что будет после второго взмаха? — Не смей, — выдыхает она, но это не явно просьба остановиться. Боже, какая же она сладкая, когда напугана и заведена одновременно. Он нависает над ней от макушки до этих бедренных костей и делает третий, почти ласковый взмах палочкой. Юбка поднимается. Летит так высоко, что открывает то, что скрывалось под тканью. И он видит… Твою ж мать. Чёрные, тонкие, с кружевной резинкой чулки, которые впиваются в нежную кожу бедра, оставляя крошечные полоски-следы, и Малфой понимает, что это не просто одежда, а оружие против его штанов, которые всё ещё мокрые от кофе и теперь ещё и тесные по совершенно другой причине. Внутри него что-то ломается. Клетка, в которой он держал весь этот неуместный, неуправляемый, греховный интерес, рассыпается в труху, потому что невозможно смотреть на чулки Гермионы Грейнджер, которые она надела под юбку в офис, и продолжать притворяться, что это рабочая необходимость. — Грейнджер, — его голос сел, будто он только что пробежал марафон, — какого черта ты надела под юбку в Министерство? — Не твоё дело, — она все еще пытается прикрыться, но её руки дрожат, а щеки пылают так, что можно жарить завтрак, — это не… — Ну давай. Попробуй отвертеться, — заканчивает он за неё, и в его голосе появляется та самая насмешка, но на этот раз над собой, потому что он понимает, что проиграл эту битву в ту самую секунду, как увидел кружево. — Прекрати, — она тычет пальцем ему в грудь, но этот жест скорее ласка, чем угроза, потому что палец упирается в твердые мышцы, и она чувствует, как под тканью рубашки слишком быстро бьется его сердце, слишком сильно для того, кто якобы контролирует ситуацию, — Малфой, я требую… — Что ты требуешь? — он наклоняется так низко, что его губы почти касаются её уха, и каждое слово — это горячее дыхание на её коже, от которого мурашки бегут уже не по спине, а куда-то глубже, туда, где все сжимается в тугой узел, — чтобы я вернул твою юбку? Чтобы извинился? Чтобы сделал вид, что я не заметил, как ты каждую секунду ерзаешь на стуле, покачивая этой своей ногой, а я схожу с ума, считая миллиметры ткани, которые открываются мне каждый раз, когда ты двигаешься? Она сглатывает. Горло движется под кожей, он видит это, потому что смотрит, не отрываясь от её шеи. — Думала, что можешь дразнить меня целый день? Этими ногами. Этой задницей. Этими глазами, которые смотрят так, будто я — последний кусок шоколада в мире, который ты себе запрещаешь. Думала, я не замечаю? — Я не… — выдыхает она, но в её голосе нет силы, нет той самой неуязвимой брони, которую она носила годами. Есть только жар и сбитое дыхание. — Драко… Он замирает. Потому что не «Малфой». Его имя в её устах звучит как заклинание, от которого у него подкашиваются колени. Он отстраняется ровно настолько, чтобы видеть её лицо и в её глазах нет страха. — Скажи это ещё раз, — требует он хриплым, жаждущим голосом. — Ты псих, — выдыхает она, но выходит какой-то дрожащий полу-стон, потому что его другая рука уже лежит на её талии, и пальцы прожигают ткань блузки. — Заткнись. Просто заткнись, Грейнджер, или я… — Или ты что? — снова вызов, даже сейчас, когда она в ловушке, когда юбка задралась почти до трусов, когда его пах давит на самое чувствительное место, — снова применишь магию? Расстегнешь мне блузку? Снимешь с меня всё? — Мерлин, — выдыхает Малфой, и это похоже на молитву грешника перед грехопадением, — ты даже не представляешь, что я хочу с тобой сделать. — Так покажи, — и это та самая чёртова дверь, которую он боялся открыть, а она только что сорвала с петель. Его губы находят её губы в ту же секунду. Грубо, жадно, без подготовки, так, как целуют, когда ждали годами, когда терпели, сходили с ума от каждого случайного взгляда. Она отвечает укусом за нижнюю губу, хриплым стоном, пальцами, вцепляющимися в его волосы, потому что чёрт с ней, с войной, с Министерством, с тем, что Кингсли их убьет, если узнает. Его палочка падает на пол, звонкий удар о плитку, и никому до неё нет дела. Есть только её спина, прижатая к стене, его руки, скользящие по её бёдрам вверх, к резинкам чулок, его штаны, всё еще мокрые от кофе, и это чистое, незамутненное безумие, которое пахнет грозой, корицей и тем, что они оба проиграли. — Тише, — шепчет он ей в шею, когда она слишком громко стонет, и его губы спускаются ниже, к ключицам, к кружеву бюстгальтера, которое он видит теперь, потому что блузка расстегнута двумя секундами ранее, и теперь перед ним открывается та самая тайна, которую она прятала под строгими костюмами. — Дверь, — выдыхает она, потому что где-то в глубине сознания ещё теплится разум, — Малфой, дверь закрыта? — Мне плевать, — рычит он, подхватывая её под ягодицы, отрывает от стены, и она отчаянно обхватывает его ногами, чувствуя, как он несет её к своему столу, сметая папки, пергаменты, чашку с остатками кофе, которая разбивается где-то внизу, но они оба слышат лишь собственное дыхание. Малфой укладывает её на холодный стол, документ о трансгрессии в центре Лондона теперь служит подстилкой для её спины, и где-то на задворках сознания мелькает мысль: «Кингсли бы это не одобрил». К чёрту Кингсли. Он нависает сверху, заслоняя собой лампы. В его глазах та самая тьма, которую она боялась и которой хотела. — Я предупреждал, — говорит он, проводя носом по её шее, вдыхая, как зверь, — не качай ногой. — А я предупреждала, — она тянет его за ворот рубашки, притягивая ближе, — не будь таким засранцем. Она хватает ртом воздух, потому что его бёдра раздвигают её бёдра, а длинные, аристократические пальцы, скользят по внутренней стороне бедра, задевая кружево чулка, поднимаясь выше, туда, где ткань трусиков уже влажная. Почувствовав это он издаёт низкий, горловой звук, похожий на рык. — Мерлин, — выдыхает Малфой, нажимая пальцами прямо на кружево, и Грейнджер выгибается дугой, потому что даже через ткань это прикосновение — как разряд тока. — Ты уже мокрая. Только от поцелуев? — Заткнись, — шепчет она, передавая нетерпение и стыдливую благодарность за то, что он не дразнит больше. — Малфой, если ты сейчас же... — Что? — он ухмыляется и эту ухмылку она ненавидит, и обожает одновременно. — Не можешь ждать? Он отодвигает кружево в сторону одним движением и когда его пальцы касаются её напрямую, без преград, мир сужается до точки. До кончика его пальца, который медленно, дразняще, по спирали обводит её клитор, до его руки, сжимающую её бедро и до его горячего, прерывистого дыхания. Его губы снова находят её губы, требовательно, без той ложной нежности, которая бывает у правильных мужчин с правильными женщинами в правильных постелях. Здесь нет ничего правильного. Его язык вторгается в рот Грейнджер, и она встречает его, кусая нижнюю губу, царапая затылок, притягивая ближе, чтобы чувствовать вес его тела, жёсткость мышц под тканью рубашки, пульсацию где-то в том месте, где его бедра прижимаются к её бёдрам. Влажное пятно от кофе давно забыто и теперь становится жарко от того, как его эрекция упирается в неё сквозь кружево. Руки Грейнджер скользят по его груди, нащупывают пуговицы, расстёгивают одну, вторую, третью, нетерпеливо дёргая ткань. Малфой отстраняется ровно на секунду, чтобы стянуть рубашку через голову самому, почти с раздражением, будто одежда враг, и теперь его торс обнажён. Свет из окна падает на рельеф его плеч, ключиц, твёрдого плоского живота и Грейнджер проводит ладонями по этой карте мужского совершенства, от шеи до пупка, и ниже, замирая на пряжке ремня. — Ну же, — подталкивает она, слыша, как он коротко, хрипло усмехается. — Нетерпеливая, да? Малфой щёлкает пряжкой одним движением. Аврорская сноровка, когда надо раздеться быстрее, чем противник успеет выхватить палочку. Он тянет молнию на брюках, освобождаясь от ткани, которая теперь вместе с боксерами летит куда-то в сторону, к разлитому кофе. Грейнджер сглатывает потому что то, что она видит, не укладывается в рамки служебных отношений, служебного этикета и вообще каких-либо рамок. Его член большой. Хотя это мягко сказано. И когда она перехватывает его взгляд, в его глазах мелькает то самое малфоевское самодовольство, которое она так ненавидит и которое сейчас почему-то заставляет кровь приливать к самым неподобающим местам. — Испугалась, Грейнджер? — спрашивает он, наклоняясь, чтобы провести носом по её шее, вдыхая запах, смешанный с запахом возбуждения. — Я ничего не боюсь, — выдыхает она, но голос её дрожит, и он чувствует эту дрожь, усмехается прямо в кожу, зубами прихватывая мочку уха. — Знаю, — шепчет он. — Именно поэтому ты меня и заводишь. Пальцы Малфоя скользят по её кружеву, которое он собирается оставить себе на память, и находят застёжку чулок там, где резинка впивается в бедро. Он медленно тянет, наблюдая за её лицом, за тем, как прикушена губа, как расширены зрачки, как грудь вздымается под блузкой, через которую просвечиваются твёрдые горошины сосков. — Малфой, — шепчет она, и в этом шёпоте нетерпение, граничащее с болью, — пожалуйста… «Пожалуйста» от Грейнджер — это событие вселенского масштаба. — Не торопи героя, Грейнджер, — шепчет он, пытаясь унять бешеный стук сердца. — Я ждал этого слишком долго. Она хотела бы спросить — как долго? С каких пор? С того дня в школе, когда он назвал её грязнокровкой, а она дала ему по роже? Или с прошлого Рождества, когда они случайно столкнулись в лифте Министерства, и её бедро прижалось к его бедру на целых три этажа? Но вопрос умирает на её губах, потому что он усмехается и одной рукой снова отодвигает её кружево в сторону, а его пальцы встречаются с горячей, скользкой плотью, которая так и манит. Грейнджер выгибается дугой, издавая звук, похожий на мольбу, и Малфой чувствует, как его собственная рука дрожит, когда он обхватывает себя. Тяжёлый, почти болезненно твёрдый член пульсирует, когда его пальцы сжимаются у основания, а затем медленно, почти мучительно, стягивают крайнюю плоть вниз, обнажая влажную, чувствительную головку. Малфою кажется, что он сейчас кончит просто от этого прикосновения, от одного взгляда на то, как алая головка блестит в полумраке кабинета. Воздух со свистом вырывается из его лёгких. Грейнджер смотрит на него и её расширенные зрачки, приоткрытые губы, то, как её взгляд впивается в его член, — всё это толкает его на грань, с которой падают только в пропасть. — Чёрт, Малфой, — выдыхает она восхитительным поощрением, — какой же ты... Она не заканчивает, и слава Мерлину, потому что если бы она сказала ещё одно слово, он бы рассыпался на атомы. Из её горла вырывается сдавленный, полузадушенный стон, когда он проводит головкой по её влажный половым губам и водит членом, туда-сюда, дразня, заставляя её бёдра дёргаться в поисках большего. — Малфой, если ты сейчас не войдёшь, я клянусь Мерлином... — Что? — он чуть наклоняет голову, и его скулы становятся ещё острее, а в серых глазах настоящая, неподдельная нежность, смешанная с жестокостью. — Что ты сделаешь, кудряшка? Снова обольёшь меня кофе? У меня кончился запас чистых штанов, так что придётся тебе терпеть меня голым. Малфой подводит головку к её влажному, горячему влагалищу и медленно, миллиметр за миллиметром, входит в него, вслушиваясь в её сбитое дыхание, в её пальцы, которые скребут по столу, оставляя царапины на полировке. Узкая, горячая плоть обволакивает его, принимает до самого основания, и когда он оказывается внутри полностью, до того места, где кожа его бёдер касается её ягодиц, они оба застывают. — Твою мать, — сипит он, чувствуя, как её стенки сжимаются вокруг него, как живая бархатная ловушка. — Тренировалась, Грейнджер? Или от природы такая невинная? Она не может ответить. Слова застревают в горле, потому что он заполняет её всю не только физически, но и ментально, вытесняя всё, что не касается его: ширину плеч, запах пота ритм его сбившегося дыхания и дорогого одеколона. Лицо Грейнджер — это картина, которую хочется украсть и повесить над собственной кроватью, чтобы любоваться каждую ночь. Глаза закатились куда-то вглубь век, и видна только тонкая влажная полоска нижней радужки. Растрепанные кудри разметались по столу, по плечам, по её щекам. Пухлые губы и нижняя так отчаянно закусана, будто Грейнджер пытается удержать внутри себя звук, который уже рвётся наружу, скулит где-то в горле, но не может пробиться через сжатые зубы. Малфой начинает двигаться. Сначала медленно выходит, почти полностью, оставляя внутри только головку, и снова входит, глубже, сильнее, чувствуя, как её стенки облизывают его, как пульсируют в такт сердцу, как она сжимается вокруг него, не желая отпускать. Потом быстрее, когда она подаётся вперед навстречу, когда её стоны становятся громче, он забывает, где у него заканчивается терпение и начинается чистое, животное желание. Стол под ними скрипит, смещаясь к стене сантиметр за сантиметром, и где-то падает на пол сувенирная чернильница, которую Кингсли подарил на повышение, разбивается вдребезги, но ни один из них не обращает внимания. Он хватает её за бёдра, задирает выше, почти выгибает, чтобы входить под другим углом, и она громко, отчаянно вскрикивает, когда головка ударяет в ту самую точку. — Да, — стонет она, и её голос ломается на середине, превращаясь в хрип. — Да, там, Малфой… Боже, не останавливайся. Гермиона кусает собственный кулак, чтобы не кричать, но кричит, срываясь на стоны, когда он попадает туда, где всё внутри неё взрывается фейерверком белых искр. — Как же я хотел тебя, — шепчет он, ускоряясь, вколачиваясь в неё с каждым разом всё жестче, но она не жалуется — она молит о большем. — На каждом совещании. Каждый раз… когда ты… проходила мимо. Чёрт, Грейнджер, ты свела меня с ума. — Взаимно, — выдыхает она, поднимая голову, чтобы поймать его губы в неудобном, смазанном поцелуе, от которого у обоих перехватывает дыхание. — Ты сводил меня... с ума... ещё в школе... с этой твоей... надменной мордой... Он коротко, хрипло смеется и этот смех вибрирует внутри неё, заставляя каждую клетку тела петь. — Надменная морда, — повторяет он, замедляясь ровно настолько, чтобы наклониться и поцеловать её плечо и линию шеи. — А теперь? — Теперь ещё больше, — стонет она, когда он выходит почти полностью и снова входит, медленно, глубоко, до основания. — Мерлин, ещё... пожалуйста... Одна его рука скользит с её талии вниз, находит клитор и начинает круговые движения, подчиняясь ритму, который диктует её тело, а не голова. Гермиона выгибается дугой, вцепляется ногтями в стол, чувствуя, как что-то внутри неё натягивается до предела. Её ноги обвивают его талию, чулки скользят по его голым бёдрам, и где-то на границе сознания он понимает, что когда-нибудь, возможно, завтра, возможно, через час после того, как они кончат — им придётся разговаривать. Сейчас есть только ритм. Только влажный звук их тел, смешивающийся с её стонами и его рычанием. Только её пальцы в его волосах — сильнее, больнее, ближе. Только то, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него с каждым толчком, предвещая тот самый финал, который уже собирается где-то внизу его позвоночника, как пружина, готовая выстрелить. — Чёрт, — выдыхает он, чувствуя, как напряжение внизу живота нарастает, как всё тело превращается в одну сплошную точку сборки там, где они соединены. — Ты ведь сейчас кончишь? — Близко, — всхлипывает она, зажмуриваясь, и на её лбу выступает испарина, кудри прилипают к вискам, а эти проклятые, искусанные губы открываются в беззвучном крике. — Ещё немного, ещё... Интенсивность нарастает, толчки становятся короче, жестче, отчаяннее, и мир за окном кабинета номер семь может рушиться, гореть, погружаться в пучину, им плевать. Есть только этот стол, комната и сплетённые в едином ритме тела, к которым подкатывает оргазм размером с цунами. Первый спазм накрывает её. Грейнджер выгибается мостом, удерживаясь за край стола, закатывает глаза, и из её горла вырывается звук, похожий на всхлип, который она пытается удержать в горле. — Да, — шипит он, чувствуя, как его собственный оргазм поднимается откуда-то из пяток, как всё внутри сжимается в тугую пружину, которая вот-вот разорвётся. — Да, Гермиона, вот так... Её внутренние стенки массируют его член так, что у Драко темнеет в глазах и он летит следом, взрываясь внутри неё горячими толчками, выдыхая её имя в её шею, не в силах сдержать ни звука, ни дрожи, ни этого всепоглощающего «наконец-то, наконец-то, наконец-то». Тишина возвращается медленно, вместе с дыханием, вместе с пульсом и реальностью, которая напоминает о себе прохладой кабинета, запахом кофе, страстью, разбросанными пергаментами и кружкой, разбившейся под стулом. Они оба тяжело дышат, глядя друг на друга сквозь туман. Её грудь вздымается, на коже выступили красные пятна, следы его губ, зубов и пальцев. Она выглядит так, словно её только что переехал поезд, и при этом так чертовски красиво, что хочется начать всё сначала. — Это было... — начинает она, голос её сел до шепота, и каждое слово даётся с трудом. — Ахуенно? — он опирается руками о стол по обе стороны от головы Гермионы, нависая над ней, и чувствует, как его дыхание смешивается с её. — То, что я трахнул тебя на рабочем столе? Или то, что тебе понравилось? — То, — она поднимает руку и проводит пальцем по его нижней губе, оставляя на ней капельку влаги, — что это произошло между нами. Драко усмехается той самой кривой, дьявольской усмешкой, от которой у неё сводит колени даже в горизонтальном положении. Он смотрит куда-то в сторону, где одна из ламп мигает с надрывом, будто тоже была свидетелем чего-то неприличного, и с его губ срывается короткое, почти усталое: — Ну, Грейнджер... Ты всё-таки наступила на мои яйца. В голосе ни злости, ни язвительности. Только странное, незнакомое изумление. И где-то на дне хриплая, неуверенная нежность, которую он пытается замаскировать под шутку. Гермиона не открывает глаз. Длинные ресницы дрожат, на губах остатки помады, съеденной поцелуями, и Малфой смотрит на неё сверху вниз, на её профиль, и понимает, что смотрит уже слишком долго, но отвести взгляд не может. Всё, что было на грани «нельзя» — теперь растеклось по ним липким, тёплым, неизбежным полотном. — Не остри, Малфой, — бормочет она, не двигаясь, и её голос звучит непривычно сломанно. — А то я подумаю, что ты жалеешь. — Жалею? — он почти смеётся, но смех застревает где-то посередине грудной клетки, потому что смешно ему не так чтобы очень. — Грейнджер, я только что трахал тебя на собственном рабочем столе, среди рапортов аврората, пока твои чулки свисали с моих плеч. Если бы я собирался жалеть, я бы начал ещё до того, как ты вылила на меня кофе. — Кофе был твоим счастливым билетом, — она наконец открывает глаза — мутные, уставшие, но в них всё ещё теплится тот опасный огонь, который так хорошо горел в ней во время всего этого безумия. — Без кофе ты бы ещё несколько лет пялился на мои ноги и делал вид, что не замечаешь. Малфой медленно отодвигается, садится рядом, опираясь задницей о стол, и чувствует, как каждое движение отдаётся лёгкой ломотой в мышцах, чего с ним не случалось давненько, ещё со времён аврорских учёбных спаррингов. Грейнджер поднимается на локтях и на секунду ловит себя на том, что хочет вернуть его обратно. Прижать, вжать в себя так, чтобы даже мысль о расстоянии стала невозможной. Вместо этого он щупает карман рубашки, валяющейся где-то в трёх метрах, и с третьей попытки достаёт пачку сигарет. Сейчас самое время. — Я и не делал вид, — признаётся он, щёлкая пальцами, огонёк вспыхивает на кончике сигареты. — Я просто... — он замолкает, потому что нет слов. Потому что все слова, которые вертелись на языке — «боялся», «не верил», «думал, ты никогда не посмотришь на меня иначе», кажутся ему пошлыми и мелодраматичными. — Просто что? — Гермиона садится рядом и подтягивает колени к груди. Она смотрит на него, как женщина, которая только что, возможно, совершила самую большую глупость в своей жизни. Или самую правильную. — Просто ты — Грейнджер, — выдыхает он сизый дым и не смотрит на неё. — А я — Малфой. И это всегда было... поводом не трогать то, что нельзя. Пока ты сама не начала качать ногой, как последняя... — Как последняя нимфетка, да? — заканчивает она за него, и в голосе ни обиды, ни смущения. — Знаешь, Малфой... Драко. — Имя даётся ей с трудом, будто она пробует его на вкус впервые, и он внутри весь сжимается от того, как оно звучит из её уст. — Война кончилась давно. И наши фамилии больше не приговоры. Мы можем просто... — Просто трахаться в рабочее время? — он усмехается, но усмешка выходит кривой. — Ты про это хотела сказать? — Я хотела сказать, — она поворачивается к нему всем телом, и даже в полумраке кабинета он видит, как серьёзны её глаза, — что если ты сейчас снова начнёшь отстраивать стены между нами, я возьму свою палочку и верну тебе кофе. Только в двойной дозе. И уже не на штаны, а в лицо. Малфой смотрит на неё несколько долгих, тягучих секунд, полных того, что ещё минуту назад казалось невозможным. А потом медленно затягивается, выпускает дым в потолок и произносит так, будто признаётся в самом страшном: — Три года, Грейнджер. Я пялился на тебя три года, не считая школьных лет. На совещаниях, в столовой, в коридорах. Ты даже не представляешь, сколько раз я специально проходил мимо твоего отдела, чтобы увидеть, как ты склоняешься над бумагами. И каждый раз говорил себе: «Малфой, ты чокнулся. Она тебя ненавидит. Забудь». А потом ты приходишь в мою чёртову берлогу, выливаешь на меня кофе, и я... — он бросает окурок куда-то в угол, — я слетаю с катушек за три секунды. — Ты не один слетел, — тихо говорит Гермиона и вдруг кладёт ладонь на его голое предплечье — там, где Тёмная Метка давно поблекла, превратившись в бледный шрам, который он всегда скрывал под длинными рукавами. — Я тоже. Наверное, с того самого момента, как ты в пятом классе подал мне мой пергамент с эссе по зельям, когда я уронила. Помнишь? Ты даже не сказал ни слова. Просто поднял и отдал. А через пять минут уже снова называл грязнокровкой. У тебя всегда были проблемы с последовательностью. — А у тебя со вкусом, — парирует он, но его рука накрывает её ладонь, не давая убрать. — Нормальные девочки влюбляются в героев, а не в бывших Пожирателей с заскоками. — Кто сказал про «влюбляются»? — она вскидывает бровь, и уголок её губ дёргается вверх. — Я всего лишь констатировала факт: мы только что занимались сексом. Необдуманно, с нарушением всех внутренних регламентов. И если ты думаешь, что после этого я украду твою фамилию и начну варить тебе суп по вечерам... — А я и не думал, — перебивает он, и в его голосе прорезается что-то живое, почти весёлое. — Ты — худший кандидат в домохозяйки, которых я встречал. Ты даже кофе сварить нормально не можешь — это я про то, что ты вылила на меня, а не дала выпить. — Это была дегустация, — невозмутимо отвечает она, убирая руку и поднимается со стола. Шатко, на подкашивающихся ногах, но всё же. — Температура оказалась идеальной. Для тебя. Малфой провожает её взглядом, как она собирает с пола свою палочку, как одёргивает короткую юбку, которая теперь больше напоминает широкий пояс, как заправляет за ухо непослушный локон, выбившийся из окончательно разрушенной причёски. И с ужасом понимает, что смотрит на неё так, как никогда не смотрел ни на одну ведьму. Не как на добычу. Не как на проблему. Как на человека, без которого завтрашнее утро уже не имеет смысла. — И не надейся, Грейнджер, что я отпущу тебя. У нас ещё есть диван. И ковёр. И стена. И, если ты будешь хорошо себя вести, может быть, я покажу тебе, что находится в моём сейфе. Гермиона смотрит на него снизу вверх, её зрачки снова начинают расширяться, и он видит, как её губы приоткрываются на полслова, на полувздох, на половину поцелуя, которого она уже ждёт. Но вместо этого она просто проводит кончиками пальцев по его скуле, о которую можно порезаться и шепчет: — Хоть на потолке. А он улыбается. Впервые за последние десять лет по-настоящему, беззащитно, словно подросток, который только что получил свой первый поцелуй. И Малфой уже знает, что она именно та женщина, с которой он свяжет свою жизнь. Кто там говорил про рай и ад? Похоже, они только что нашли третий вариант — тот самый, где вместе. А где-то далеко, в пустом кабинете с затопленным полом, всё ещё моросит абсурдный, невозможный дождь. Тот самый, с которого всё началось. И капли мягко барабанят по подоконнику, словно аплодируют развязке. В отделе аврората Нотт, притворяющийся, что читает рапорт, улыбается в чашку с вкусным кофе и думает о том, как вовремя он ушёл. А Кингсли, сидящий в своём кабинете этажом выше, вдруг почему-то чувствует, что совершил нечто великое — хотя всего лишь подписал приказ о временном переводе. Этот день определённо войдёт в историю Министерства. Как самый продуктивный.