Испачканный печалью думает о смерти

Рыжие локоны вновь растрепанны, обветренные и потрескавшиеся губы сжаты. Горло саднит, кажется, в нем скребутся невысказанные мысли. Под ребрами заходится сердце, грудную клетку давит печаль, смутная печаль. Была ли возможность отречься от нее? Он не уверен. Если бы ему дали шанс начать жизнь с чистого листа, чувство предательства не позволило бы им воспользоваться.  Мир перед глазами плыл. Где-то между реальностью и сном он видел своего бога. Разглядеть его не удавалось: лицо, будто кто-то прошелся ладонью по пастели, размазав его до неузнаваемости. Каждый раз Тюя чувствовал необходимость сфокусировать на нем свой взгляд, зацепиться хоть за что-нибудь, но терпел неудачу, проваливаясь в сон. Сны всегда были тревожными, точнее, он не был уверен в том, что видел их, если, конечно, черная дымка с шепотом не является сновидением. Иногда было тихо, но Тюя ощущал взгляд существа, которому он приходился сосудом. Казалось, он всегда наблюдал за ним, из ниоткуда и отовсюду.  Парень часто задумывался, действительно ли мысли в его голове принадлежат ему, а не Арахабаки, что в нем заключен.  Тюя не знал абсолютно ничего о нем, о себе и о том, почему рядом с невыносимым брюнетом в бинтах, он чувствовал, как шепот в голове отступал, божество отводило от него взор, а в груди разжигалось ледяное пламя.  Дадзай не знал, почему сотрясался в эйфории лишь от одного взгляда на смутную печаль напарника. Что-то тянуло его к нему, принуждало быть рядом во время действия порчи, не давая отвести глаз. Теребя бинты, Осаму неосознанно задерживал дыхание, стараясь запечатлеть в памяти как можно больше деталей.  Только в такие моменты напряжение между двойным черным спадало на нет, уступая место чему-то более глубокому и взрывному. Казалось, стоит пропустить искру и весь мир сгорит дотла, охваченный зияющими черными дырами.  - Дадзай,- не разлепляя глаз, хрипло заговорил Тюя, продолжая лежать на образовавшемся после порчи пустыре - Зачем ты каждый раз цепляешь на себя маску мудака-клоуна? - О, мой преданный toutou очнулся - сидя рядом и не отнимая глаз от неба, прохрипел брюнет - подумай сам, ведь в жизни Главное — заставлять людей смеяться, и тогда им не особенно бросится в глаза мое пребывание вне того, что они называют «жизнью»; во всяком случае, мне не следует становиться бельмом в их глазах. - Говоришь так, будто тебя хоть когда-то тревожило мнение окружающих- зашелся кашлем рыжий  - А ты задаешь вопросы, будто быдловатая версия Вацудзи Тэцуро  С трудом повернув голову к брюнету, Тюя попытался поймать его взгляд. Что-то внутри шептало ему, нет, кричало о том, что  в янтарных глазах напротив он найдет ответы, которые так долго искал.   Возможно, называть Арахабаки богом было ошибкой - он явно лукавого тень. В расширенных зрачках Осаму была бездонная яма, утягивающая все глубже. В ней не было ответов, лишь новые вопросы.  Дадзай хорош во лжи. По правде говоря, он хорош во многом, но обмануть себя - невозможно. Голубые глаза напротив напоминали ему океан: холодный, яростный, живой. Может, утонуть в них было бы лучшей кончиной?  Сжимая окровавленный бок, брюнет придвинулся ближе к напарнику. Рыжий, скрепя зубами, облокотился на локти, приподнимая торс.   Дадзай эгоист. Он и не мечтал покинуть этот свет под взором голубых глаз, но остановиться только на этом не мог. Жадно припав к сухим губам Тюи, брюнет вдохнул его аромат полной грудью: порох, железо, море. Накахара не задумывался о смерти. Он свято верил в то, что выход есть всегда. Сминая губы напротив, Тюя осознал, что его выход - влажный язык Осаму и его отчаянный вздох.  Рассвет наступил незаметно. Пустырь залился красным светом, пока ветер насвистывал прощальные слова. Два бездыханных тела лежали в центре площадки, напоминая о существовании некогда несокрушимого дуэта.