Глазами прошлого

      Вглядываясь в холодную гладь зеркала, каждый из нас ищет ответ на безмолвный вопрос: кого мы видим на самом деле? Для одного это будет отражение измотанного человека, чьи глаза полны несбывшихся надежд, другой разглядит в стекле неудачника, застрявшего в тени собственных амбиций. Зеркало не умеет лгать, но оно искусно подчёркивает то, что мы сами хотим в себе заметить. Оно – судья и палач, молчаливый свидетель нашего триумфа или падения.       Тонкие, бледные пальцы Рейха привычным, доведённым до автоматизма движением скользили по ряду серебряных пуговиц. Глухой стук металла о плотную ткань военного мундира в тишине комнаты казался особенно громким. Каждая застёгнутая пуговица словно затягивала корсет его самообладания, превращая живого человека в безупречный символ власти. Ткань мундира, идеально выглаженная и лишённая малейшей складки, холодила кожу, напоминая о грузе ответственности, который вот-вот ляжет на его плечи.       Оставив пуговицы, он переключил внимание на свои волосы. Взяв расчёску, Рейх медленно, прядь за прядью, уложил их назад. Движения были точными, почти ритуальными. Ни один волосок не смел выбиться из общей строгой линии — хаос был недопустим ни в государстве, ни во внешнем виде. Лёгкий блеск бриолина зафиксировал эту безупречность, придавая образу законченность и холодный лоск.       Затем он потянулся к флакону. Едва уловимое облако аромата – смесь дорогого табака, старой кожи и терпкого можжевельника – окутало его, создавая невидимую ауру дистанции и авторитета. Этот запах не был кричащим, но он оставался в воздухе ещё долго после того, как хозяин покидал комнату.       Настал черёд наград. Рейх бережно коснулся пальцами орденов и медалей, покоящихся на груди. Он поправил их, добиваясь идеальной симметрии. Металл отозвался тихим, мелодичным звоном, который для его ушей звучал лучше любой музыки. Это были не просто украшения – это были вехи его пути, лучшие достижения за жизнь, вычеканенные в стали и золоте.       Последним штрихом стала фуражка. Он взял её со стола обеими руками, словно корону, и медленно опустил на голову. Козырёк отбросил чёткую тень на верхнюю часть лица, делая взгляд острых глаз ещё более пронзительным и непроницаемым.       Теперь, полностью облачённый в свои «доспехи», он снова посмотрел в зеркало.       На него смотрел не просто мужчина и даже не просто политик. Из зазеркалья на мир взирал идеал: собранный, беспощадный к слабостям и пугающе совершенный. Однако в душе всё было совершенно по-другому, но ведь главное оболочка, не так ли? Никаких сомнений в жестах, ни тени усталости в осанке. Выпрямив спину и слегка вздёрнув подбородок, Рейх едва заметно усмехнулся своему отражению.       Он был готов. Мероприятие могло начинаться, ведь главный актёр этой пьесы довёл свой образ до абсолюта.       Раздался телефонный звонок, немец почти сразу ответил на него.       – Да, я слушаю. – Холодно проговорил он.       – Господин Рейх, машина ожидает вас, пора выезжать. – Раздался мужской голос на другом конце трубки.       – Хорошо, премного благодарен.       Рейх ещё раз оглядел себя с ног до головы, после чего направился к выходу: опаздывать на мероприятие было нельзя.

***

      Чёрный лимузин мягко скользил по улицам, словно хищная тень. В салоне царила почти абсолютная тишина, нарушаемая лишь едва слышным рокотом мощного двигателя и тиканьем дорогих часов на запястье. Рейх сидел на заднем сиденье, идеально выпрямив спину, его поза была воплощением аристократизма и властности. Глядя в затонированное окно на проносящийся мимо город, он казался статуей, высеченной из холодного мрамора. Но за этим фасадом безупречности скрывался шторм.       Внутри него, вопреки внешнему спокойствию, тугим узлом завязалось волнение. Предстоящее мероприятие было посвящено войне – теме, которая всегда была не самой приятной. Он знал, что сегодня взгляды всех присутствующих будут прикованы к нему, словно дула винтовок. Он буквально кожей чувствовал эти негласные вопросы, едкие замечания и попытки уколоть его через прошлое.       – Они будут ждать моей ошибки. Они будут пытаться найти трещину в моей безупречности, – пронеслось в голове.       Его пальцы в чёрных кожаных перчатках невольно сжались в кулак, но он тут же заставил себя расслабиться.       – Я – это сила. Я – лицо целой нации, – внушал он себе, глубоко и размеренно дыша. – Ни один журналист, ни один каверзный вопрос не способен пошатнуть меня. Я буду на высоте, потому что по-другому быть не может. – Он поправил и без того идеальный обшлаг мундира, окончательно надевая на себя маску непроницаемого достоинства.       Машина начала замедлять ход. Впереди, у парадного входа, замерцали огни – это была толпа папарацци, зажатая за ограждениями. Завидев правительственный автомобиль, они зашевелились, готовя свои камеры, как оружие к бою.       Рейх закрыл глаза на секунду. Один глубокий вдох, чтобы вобрать в себя холодную решимость, и медленный выдох, вытесняющий остатки страха.       Автомобиль остановился. Водитель, одетый в строгую форму, быстро вышел и, обойдя машину, почтительно распахнул заднюю дверь.       Как только начищенный до зеркального блеска сапог Рейха коснулся асфальта, тишина сменилась оглушительным гулом голосов и бесконечной канонадой фотовспышек. Свет был настолько ярким и частым, что обычный человек зажмурился бы, но Рейх даже не повёл бровью. Он вышел из машины медленно, с достоинством, которое заставляло окружающих затаить дыхание. Его статный силуэт в военном мундире, подчёркнутая выправка и холодный, устремлённый вперёд взгляд создавали вокруг него ореол недосягаемости.       Он шёл по дорожке к зданию, не ускоряя шаг, словно не замечая суеты вокруг. Каждая вспышка камеры лишь подчёркивала остроту его черт и блеск медалей на груди. Он не смотрел на прессу – он смотрел сквозь них, демонстрируя всем своим видом, что он выше этой суеты, как это и полагает правителю. В каждом его движении читалось превосходство великой державы.       Тяжёлые дубовые двери здания распахнулись перед ним. Как только он переступил порог, шум улицы и назойливый свет остались позади, отсечённые толстыми стенами. Здесь, к его облегчению, прессы не было – лишь благородная тишина просторных залов и блеск люстр.       Его уже ждала делегация. Группа официальных лиц и распорядителей протокола синхронно склонила головы в приветственном жесте.       – Мы рады приветствовать вас, господин Рейх. Ваше присутствие – большая честь для этого вечера, – произнёс один из них с явным почтением в голосе.       Рейх лишь едва заметно кивнул, позволяя им вести себя. Он шёл по ковровым дорожкам, окружённый свитой, и звук его шагов эхом отдавался от высоких потолков. Волнение ушло, сменившись ледяной уверенностью. Он был одним из самых важных гостей, и Рейх точно не знал, нравится ли это ему или нет.

***

      Двери из тяжёлого красного дерева бесшумно распахнулись, и Рейх вошёл в просторную, залитую мягким светом комнату ожидания. Интерьер дышал старой роскошью: высокие потолки с лепниной, бархатные портьеры глубокого винного цвета и массивные кресла, в которых уже расположились двое.       Англия, как всегда безупречно чопорный, потягивал чай из тонкого фарфора, а Союз, чей внушительный силуэт контрастировал с изящной мебелью, задумчиво изучал какие-то бумаги. Именно Британия был инициатором этого собрания. Ему стоило огромных усилий уговорить Рейха и Союза сесть за один стол, обещая, что это мероприятие станет лишь «данью памяти и обсуждением быта», а не трибуналом.       – А, вот и ты, – Англия поднялся, ставя чашку на столик с тихим стуком. На его лице промелькнула вежливая улыбка, которая, однако, не затронула глаз. – Выглядите... превосходно, Рейх.       – Надеюсь, этот пафос оправдан, – холодно отозвался Рейх, проходя в центр комнаты. Он остановил взгляд на британце. – Англия, я ещё раз хочу услышать подтверждение. Никаких вопросов о тактике, никаких обвинений и никакой политики «острого угла». Только нейтральные воспоминания. Верно?       Англия на мгновение замялся. Он отвёл взгляд к окну, поправляя манжету своего пиджака, и его голос прозвучал чуть более хрипло и поспешно, чем обычно:       – Разумеется... Мы обсудили регламент. Журналисты предупреждены. Это будет... – он запнулся на долю секунды, – просто светская беседа о прожитых годах. Не стоит так беспокоиться.       Рейх, услышав ответ, лишь коротко кивнул. Он верил Англии почти как своему другу.       К ним подошли ассистенты. Началась суета подготовки: к лацканам мундиров крепили миниатюрные микрофоны, проверяли звук, поправляли воротники. В этой деловой толкотне Союз улучил момент и подошёл к Рейху как можно ближе.       Никто не обратил особого внимания, но между ними вспыхнула искра тайной близости. Союз, пользуясь своим ростом, слегка заслонил Рейха от окружающих. Его рука на мгновение коснулась плеча немца, передавая тепло и негласную поддержку.       Рейх поднял взгляд и оглядел своего... своего Союза, от высокой фуражки до начищенных сапог, чувствуя, как внутри него что-то ослабевает и это было приятно.       На нём был его парадный военный мундир глубокого коричневого сукна, почти чёрного в тени. Безупречный крой, подчёркивающий мощную фигуру, не скрывал, а лишь акцентировал его внушительность. На груди, чуть сместившись от быстрого движения, поблёскивали ряды наград – ордена, медали, каждый из которых рассказывал свою историю боли, побед и жертв. Красно-золотые погоны на плечах сияли, добавляя величия.       Фуражка с высокой тульей и жёстким козырьком, увенчанная алой звездой с серпом и молотом, бросала тень на его глаза, придавая лицу ещё больше суровости. Но когда Рейх заглянул в эти глаза, он увидел в них только бесконечную доброту и тепло, словно он прямо сейчас готов расцеловать его.       – Ты как? – вполголоса спросил Союз. Его низкий, приятный тембр был полон искреннего беспокойства. Он ожидал увидеть в глазах любимого человека если не страх, то хотя бы тень того напряжения, что обычно его мучило. Но Рейх обернулся, и его лицо было абсолютно непроницаемым.       – Я в полном порядке, Союз, – ответил он. Его улыбка была слишком безупречной, слишком нереалистично пугающей. – Я чувствую себя... почти идеально. Мне кажется, вечер пройдёт хорошо.       Союз замер. В его голове мгновенно сработал сигнал тревоги. Он знал настоящего Рейха – вспыльчивого, ранимого, живого. Эта стеклянная уверенность была фальшью, настолько плотной, что через неё невозможно было пробиться.       – Ты звучишь так, будто заучил этот текст, – нахмурился Союз, пытаясь заглянуть ему в зрачки, но Рейх тут же отстранился, позволяя женщине-координатору поправить свою фуражку.       – Господа, мы начинаем через две минуты, – объявила женщина, сверяясь с планшетом. – Круглый стол готов. Пожалуйста, следуйте за мной. Помните: сначала выход, приветствие аудитории, затем садимся согласно протоколу.       Англия первым направился к выходу, и в его походке чувствовалась странная, почти нервная суетливость, что не очень было на него похоже. Рейх шёл следом – воплощение идеала и холодного величия, ни единым жестом не выдавая внутреннего волнения. Замыкал шествие Союз, чей тяжёлый взгляд не отрывался от спины Рейха.       Атмосфера в коридоре была пропитана деловым холодом и запахом дорогого парфюма.       Они подошли к последнему порогу. Двери распахнулись, и свет сотен софитов ослепил их, сразу же послышались аплодисменты.       Зал встретил их приглушённым ропотом голосов и вежливым блеском хрусталя. Помещение не было огромным, что лишь усиливало ощущение элитарности: здесь собрались только «свои» – высокопоставленные чиновники в строгих костюмах и горстка репортёров из самых влиятельных изданий.       Рейх и Союз вошли синхронно. Они обменялись короткими, едва заметными кивками с присутствующими – жест признания, лишённый теплоты, но полный достоинства. Их места были за небольшим круглым столом в центре, прямо перед публикой. А за спиной висел большой экран, на котором пока замерли безликие слайды.       Однако Англия не спешил занимать своё место. С лёгкой, почти неуловимой улыбкой он направился к трибуне. Его походка была непринуждённой, но в каждом движении сквозило торжество.       – Дамы и господа, – голос Англии, усиленный микрофонами, поплыл по залу, обволакивая слушателей. – Для меня большая честь принимать здесь сегодня столь значимых гостей. Мы собрались, чтобы не просто вспомнить историю, но и почтить ту невероятную стойкость, которую проявили мы и наши люди. Я безмерно благодарен господину Союзу и господину Рейху за то, что они согласились разделить с нами этот вечер и рассказать о своих воспоминаниях. – После этих слов снова раздались аплодисменты, которые достаточно быстро стихли.       Англия сделал театральную паузу, бросив быстрый взгляд в сторону СССР и Рейха.       – И чтобы задать верный тон нашей беседе, я подготовил небольшой сюрприз. Мы начнём с краткого документального фильма, который напомнит нам всем о цене, которую пришлось заплатить, чтобы мы сейчас могли здесь находиться и ничего не бояться.       В этот момент сердце Рейха заболело. Холодная волна ужаса окатила его, смывая тщательно выстроенную уверенность. Он резко вскинул голову, пытаясь поймать взгляд Англии, безмолвно крича: «Ты обещал! Ты говорил, что этого не будет!». Но Англия даже не посмотрел в его сторону. Он жестом приказал приглушить свет, и зал погрузился во тьму, которую тут же прорезал безжалостный луч проектора.       На экране не были «интересные моменты быта». С первых же секунд на присутствующих обрушилась хроника войны: там было всё только вкратце: обугленные скелеты городов, бесконечные заснеженные поля, усеянные телами, грязь траншей и пустые, мёртвые глаза солдат. Звук – свист снарядов и крики – бил по ушам, несмотря на то, что музыка была траурно-торжественной. Также на фоне слышался серьёзный голос диктора, который рассказывал о самых важных событиях войны.       Рейх до боли сжал пальцы под столом, впиваясь ногтями в ладони. Он отчаянно пытался не смотреть на экран, но взгляд словно приковали к этим кадрам. Каждый взрыв на плёнке отдавался глухим ударом в его груди. Идеальный образ, который он создавал перед зеркалом, погиб. Он чувствовал себя обнажённым под прицелом сотен глаз.       Рядом он увидел, как Союз словно потускнел. Грозная фигура социалиста ссутулилась, он смотрел на экран тяжёлым, неподвижным взглядом. Когда в фильме показали кадры разрушенного Сталинграда и плачущих детей, Союз едва заметно вздрогнул. Его лицо, обычно суровое, сейчас выражало такую глубокую, выжженную боль, что Рейху стало физически тошно. Больше всего Рейх боялся печальных глаз СССР...       – Он обманул меня... – пронеслась в голове у Рейха единственная мысль. – Англия заманил нас сюда, чтобы публично выпотрошить нашу память. Это не беседа, это экзекуция.       Ему было невыносимо видеть страдания Союза, знать, что он сам был причиной многих этих кадров, и понимать, что сейчас их общая боль выставлена на обозрение этой разодетой толпе.       Союз же в этот момент чувствовал, как внутри него закипает ледяная ярость, смешанная с горечью. Он не боялся этих кадров – он жил в них слишком долго. Единственное, о чём он мог думать в этот момент, – это о Рейхе. Его душило осознание того, что Рейх сейчас проходит через этот ад на глазах у всех. Он чувствовал напряжение, исходящее от немца, и его сердце сжималось от желания схватить его за руку, увести отсюда, закрыть собой от этих вспышек и лживых речей. Но они были на виду. Они были пленниками своего статуса.       Когда последние титры фильма погасли и в зале зажёгся свет, воцарилась тяжёлая, вязкая тишина, которую тут же прервали вежливые, размеренные аплодисменты.       Англия снова вышел к трибуне. На его лице сияло выражение глубокого удовлетворения.       – Теперь, когда мы все настроены на нужный лад и наши сердца полны трепета, – проговорил он, и в его голосе Рейх отчётливо услышал издёвку, – мы можем начать нашу беседу.       Рейх сидел неподвижно. Его внутренняя уверенность рухнула в бездну, оставив лишь пепел и понимание: Англия только что обманул его... Но зачем?       Теперь ему предстояло говорить, когда в горле стоял ком, а перед глазами всё ещё мелькали тени сожжённых городов. Напряжение Союза рядом достигло предела – он был похож на сжатую пружину, готовую лопнуть в любой момент.       Мероприятие, которое обещало быть «вечером воспоминаний», на деле превратилось в изысканную пытку. Едва в зале зажёгся свет, как тишину разрезал первый вопрос. Репортёры, словно почуявшие кровь хищники, один за другим начали поднимать руки.       – Господин Союз, — начал один из журналистов, поправляя очки. – На кадрах мы видели колоссальные разрушения ваших городов. Скажите, не считаете ли вы, что цена вашей идеологии была слишком высока для вашего народа?       Союз медленно поднял взгляд. Его голос звучал как никогда уверенно.       — Цена была высока, потому что на кону стояло выживание. Мы не выбирали эту войну, мы её заканчивали. И каждый дюйм нашей земли стоил того, чтобы за него сражаться.       Зал одобрительно загудел. Затем вопрос последовал Англии:       – Господин Англия, ваша страна проявила невероятное благородство в дипломатии. Какова ваша роль в нынешнем поддержании этого хрупкого мира?       Англия мягко улыбнулся, отхлебнув воды.       – О, мы лишь стараемся быть голосом разума и мостом между прошлым и будущим. Наша задача – не допустить повторения ошибок, – он бросил быстрый, почти неуловимый взгляд на Рейха.       И тут плотину прорвало. Внимание зала, словно направленный луч прожектора, переместилось на немца.       – Господин Рейх, – вкрадчиво спросила женщина из первого ряда. – Смотря на эти кадры сегодня... не чувствуете ли вы, что ваше присутствие здесь – это оскорбление для тех, кто остался в тех руинах? Как вы оправдываете свое право на «статность» сегодня?       Рейх почувствовал, как воротник мундира начал его душить. Он сжал пальцы на подлокотнике кресла так сильно, что костяшки побелели.       – Моё присутствие здесь обусловлено дипломатическим протоколом и приглашением принимающей стороны, – ответил он ледяным тоном, хотя внутри него всё кричало от ярости.       Но вопросы не прекращались. Они сыпались градом, становясь всё более личными и болезненными.       – Господин Рейх, меня мучает только один вопрос, – раздался голос какого-то мужчины издалека, – есть ли у вас совесть?       – Смотря что для вас значит это слово... Ваш вопрос не корректен, поэтому я не буду на него отвечать. – В конце Рейх чуть ли не прорычал, но он всё равно сдерживался.       – Господин Рейх, – вкрадчиво спросила молодая девушка, – вы были творцом грандиозных планов и одной из сильнейших держав. Сегодня, глядя на то, что осталось, считаете ли вы себя неудачником, чьи амбиции стоили миллионов жизней? Или вы по-прежнему верите, что ваша цель оправдывала средства?       Уголки губ Рейха едва заметно дёрнулись. Он не опустил взгляд, а наоборот, встретил её взгляд с ледяным спокойствием, которое было хуже любой ярости.       – Мои амбиции были направлены на возрождение и величие моего народа. Ведь после Первой мировой войны мой народ гнобили как могли... Исторические процессы сложны, и их результаты не всегда соответствуют первоначальным замыслам. Миллионы жизней – это трагедия, которую я никогда не забуду. Если бы я мог повернуть время вспять, я бы, конечно же, не допустил такого ужаса, который мы все пережили во Второй мировой войне. Однако, прошу заметить, если бы войну начал кто-то другой, я бы боролся за свой народ так же. Но, безусловно, сейчас я считаю, что мои методы были не верны.       Наконец-то на какое-то время внимание от Рейха переключилось на Союза.       – Господин Союз, вы упомянули, что не выбирали эту войну, а заканчивали её. Но теперь, когда мир на грани хрупкого равновесия, какова ваша роль в поддержании этого мира? Как вы видите будущее взаимоотношений между народами, которые так долго были врагами?       Союз выпрямился, его взгляд был прямым и твёрдым.       – Моя роль – быть гарантом того, что такого кошмара больше не повторится. Мы должны помнить цену мира, чтобы ценить его. Мы должны помнить о том, что было, чтобы не допустить подобного зверства вновь. Будущее строится на фундаменте прошлого. Мы будем бдительны. Мы будем говорить с теми, кто готов слушать, и будем стоять против тех, кто стремится к разрушению. Мир – это не дар, это постоянная работа, которую мы делаем изо дня в день. Также, прошу отметить, что я искренне хочу верить в то, что враждующие страны пересмотрят своё отношение... и будут думать головой, чтобы люди не страдали от очередных войн.       Только Союз договорил, как кто-то стал выкрикивать новый вопрос.       – Господин Союз, учитывая текущую напряжённость, планирует ли ваш народ участвовать в каких-либо совместных международных проектах по восстановлению или безопасности? Или вы предпочитаете действовать самостоятельно?       Союз коротко кивнул, взгляд его смягчился, когда он, казалось, подумал о чём-то важном.       – Мы открыты к сотрудничеству, если оно основано на взаимном уважении и равноправии. Наш народ умеет восстанавливать, мы знаем, как строить. Но мы никогда не станем пешками в чужой игре. Наша сила – в нашей независимости и в нашей способности защищать её. Я считаю свой народ очень сильным, поэтому если кто-то будет нуждаться в помощи, я точно не пройду мимо.       Послышались многочисленные голоса, словно каждый журналист и репортёр договаривались между собой.       – Господин Англия, глядя на то, с каким достоинством – или, скорее, с какой тенью былого величия – господин Рейх держится сегодня... Не боитесь ли вы, что история может повториться? Не боитесь ли вы, что, оправившись от ран, он снова решит «напасть» на вас или на ваших союзников? Объясните, на чём зиждется ваша уверенность в безопасности?       От этого вопроса Рейху стало как-то совсем некомфортно, но он с интересом посмотрел на Англию, ожидая от него ответа.       Англия на мгновение опустил взгляд на свой стакан, в котором мерцала кристально чистая вода. На его губах заиграла едва уловимая, почти сочувственная улыбка – та самая, которая обычно предшествует самому безжалостному приговору. Он не спеша поднял глаза на журналиста, и в этом взгляде читалась вековая мудрость вперемешку с холодным расчётом.       – Боюсь ли я? – Англия мягко рассмеялся, и этот смех был сухим и фальшивым. – Мой дорогой друг, страх – это эмоция, которую Британия оставила в подвалах истории ещё несколько столетий назад. Мы видели, как империи рождались из пепла и как они в этот же пепел превращались.       Он сделал небольшую паузу, бросив короткий, расчетливый взгляд в сторону Рейха, словно оценивая товар на витрине.       – Почему я спокоен? Во-первых, мир изменился. Сегодняшняя архитектура безопасности – это не карточный домик, который можно сдуть одним порывом амбиций. Это стальная клетка... простите, я хотел сказать – «прочный каркас» международных соглашений. Во-вторых, – Англия чуть склонил голову набок, – чтобы напасть, нужны ресурсы, поддержка и, что самое важное, право на ошибку. У господина Рейха не осталось ни первого, ни второго, ни, тем более, третьего.       Англия снова улыбнулся, и на этот раз в его глазах блеснула опасная искра. Рейх, услышав эти слова, словно окаменел... Он не мог поверить своим ушам: Англия буквально только что оскорбил его, да ещё и так сильно. Союз в свою очередь удивлённо приподнял бровь, а в его мыслях пронеслось: «Англия... что ты, блять, творишь?». Союзу было странно, что его хороший друг так отзывается о его любимом человеке.       Англия продолжил говорить:       – Мы не боимся, потому что мы извлекли уроки. Мы больше не позволяем себе роскошь быть беспечными. Мы создали условия, при которых любой агрессивный жест станет для совершившего его не началом триумфа, а актом окончательного самоубийства. Так что нет, я не боюсь. Я... наблюдаю. С большим интересом и полной уверенностью в том, что прошлое останется там, где ему и положено быть – под замком.       На ответ последовал встречный вопрос от журналиста:       – То есть, вы хотите сказать, что Рейх слаб как страна?       – Нет, что вы... Ни в коем случае! – Англия стал сам себе противоречить. – Рейх безусловно силён, но дело в том, что он совсем не в том положении, чтобы нападать или рисковать вообще своим статусом как государство...       Рейх с каждым разом всё больше и больше закипал, а его кулаки уже предвкушали, как сотрут эту улыбку с его лица. Но от этих мыслей немца отвлёк очередной вопрос журналиста. А вопросов было ещё много, и они шли один за другим.       С каждым новым словом Рейх чувствовал, как внутри него что-то надламывается. Это не было интервью – это была публичная вивисекция. Страшная обида на Англию, который обещал безопасность, а сам подставил его под удары, да ещё и оскорбил, жгла горло хуже яда. Он понял: Англия всё спланировал. Но зачем ему это было нужно, Рейх не понимал.       Неожиданно, среди всей этой кучи вопросов, прозвучал один, который заставил Рейха побледнеть.       – Господин Рейх, – прозвучал голос журналистки, – не кажется ли вам, что ваш мундир сегодня запятнан кровью больше, чем когда-либо?       После того как вопрос прозвучал, в зале повисла тишина. Рейх лишь крепче сжал подлокотники, не зная, какие слова подобрать, и журналистка решила добить его своим пояснением:       — Вам непонятен мой вопрос, господин Рейх? Что ж, я поясню.       Девушка указала на экран, где только что показывали кадры разрушенных городов и тел на улицах.       – Посмотрите на себя. На вас сейчас надет этот безупречный, идеально выглаженный мундир. Вы сидите здесь, среди нас, сохраняя статную осанку и невозмутимый вид. Но этот мундир — не просто одежда. Это символ той самой системы, которая отдавала приказы превращать живые города в братские могилы. Она обвела рукой зал.       – Почему «больше, чем когда-либо»? Потому что сегодня, благодаря этим кадрам, мы увидели не сухие цифры в учебниках истории, а живую боль. Мы увидели кровь в цвете. И когда вы надеваете этот символ власти сегодня, здесь... кажется, что эта свежая кровь с экрана стекает прямо на вас. Ваша попытка выглядеть «достойно» в этой форме кажется нам издевкой. Чем чище и аккуратнее выглядит ваш мундир в реальности, тем сильнее на нём проступает невидимая кровь миллионов людей, которую мы только что увидели на экране. Вы не просто носите одежду – вы носите на себе преступление. Неужели вы сами этого не чувствуете? И если вы так боретесь за то, что вы изменились, почему вы нам этого не показываете?       Рейх медленно поднялся. Его лицо было бледным, как полотно, но спина оставалась идеально прямой. Все смотрели на него, не понимая, что будет дальше. Союз в этот момент вообще себе места не находил, ведь боялся за состояние Рейха. Неожиданно Рейх сказал:       – Прошу меня извинить, – коротко бросил он, не глядя ни на кого. – Мне нужно выйти.       Он развернулся и быстрым шагом направился к выходу. Зал замер в шоке. Союз, чьё лицо за время допроса превратилось в суровую маску, встал следом, не обращая внимания на вспышки камер. Он должен был быть рядом. Прямо сейчас.       Однако Англия среагировал мгновенно. Он перехватил Союза у самого выхода, преградив ему путь своим телом.       – Куда это вы, Союз? – прошептал Англия так, чтобы слышал только он. В его глазах сверкал недобрый огонёк. – Как это понимать? У нас идёт официальное мероприятие, протокол... Вы не можете просто сорваться и уйти.       Союз посмотрел на него сверху вниз. В этом взгляде было столько тяжёлой угрозы, что даже Англия на секунду отпрянул.       – Мне плевать на твой протокол, Англия, – прорычал Союз низким, вибрирующим от гнева голосом. – Его состояние мне важнее твоих дешёвых спектаклей. С дороги.       Союз буквально отодвинул Англию плечом и вышел за дверь, оставив британца стоять посреди зала под прицелом сотен объективов. Напряжение между ними было настолько осязаемым, что по залу прошёл ропот. Люди начали перешёптываться, почуяв неладное.       Англия, моментально вернув себе маску любезности, нацепил на лицо фальшивую, извиняющуюся улыбку. Он повернулся к залу и развёл руками.       – Дамы и господа, прошу прощения. Эмоции сегодня зашкаливают, и это понятно... Тема слишком тяжела. Я прошу объявить небольшой перерыв, скажем, минут на пять, чтобы наши гости могли прийти в себя.       Как только он договорил, он тоже стремительно вышел из зала, теряя свою вальяжность. Зал остался в негодовании – люди были разочарованы прерванным скандалом. Они стали что-то кричать вслед, переговариваться между собой. Какая-то женщина-организатор тут же выбежала на сцену, пытаясь отвлечь внимание:       – Пожалуйста, сохраняйте спокойствие! Фуршетные столы открыты в фойе...

***

      Союз рывком распахнул дверь в комнату ожидания. Рейх сидел в глубоком кресле, его бледные пальцы судорожно сжимали стакан с водой, а вокруг суетились двое помощников, пытаясь поправить его растрепавшиеся от нервного жеста волосы и предлагая успокоительное.       – Вон. Все вон, – глухо, но властно приказал Союз, остановившись в дверях.       Помощники, не смея перечить тяжёлому взгляду социалиста, мгновенно испарились, плотно закрыв за собой дверь. Союз подошёл к Рейху и, нарушая все правила приличия, опустился на одно колено перед его креслом.       – Посмотри на меня, – тихо произнёс он, накрывая дрожащую ладонь Рейха своей огромной лапищей. – Глубокий вдох. Ты не один. Плевать на них всех, слышишь? Мы просто уйдём, если ты не можешь продолжать.       Рейх поднял на него глаза, в которых застыла невыносимая смесь боли и ярости.       – Он обещал... Он клялся, что этого не будет, – прошептал он, и в его голосе слышался надрыв.       В этот момент дверь снова распахнулась. В комнату стремительно вошёл Англия. В его облике больше не было той мягкой элегантности – он выглядел взвинченным и раздражённым.       – Довольно сцен! – резко бросил британец, даже не глядя на то, в каком состоянии находится его гость. – Нам нужно возвращаться. Эфирное время стоит баснословных денег, камеры ждут, а публика требует продолжения. Время поджимает, идёмте.       Рейх опешил от такого отношения Англии, он просто не мог поверить, что тот так себя ведёт, это настолько было не похоже на того человека, которого он знает... Немец быстро поднялся с кресла, чувствуя ярость в груди. Он подошёл к Англии почти вплотную, и его взгляд, ещё минуту назад полный боли, наполнился ледяным презрением.       – Да пошёл ты к чёрту со своим мероприятием, Англия, – выделяя каждое слово, произнёс Рейх. Голос его больше не дрожал. – Я не собираюсь возвращаться туда и выставлять свою душу на вивисекцию ради твоего рейтинга. Ты обещал! Ты давал слово, что это будет нейтральный разговор. Почему они набросились на меня, как дикие звери? Почему ты позволил этому случиться?! И почему оскорбляешь меня прямо перед камерами?!       Рейх сжал кулаки, чувствуя, как внутри него происходит осознание.       – Ты ведь всё знал. Ты сам это подготовил. Неужели... ты просто обманул меня? – С горечью произнёс он. Англия был добр к нему долгое время, а сейчас поступает так подло...       Англия, видя, что ситуация выходит из-под контроля, окончательно сорвал маску вежливости. Его лицо исказилось в злобной гримасе.       – Да! Да, я обманул тебя! – выкрикнул он, и его слова прозвучали как пощёчина. – Потому что ты застрял в своей проклятой проблеме, в своём прошлом, а мне нужно это чёртово интервью! Мир должен видеть раскаяние, должен видеть правду, а не то, как ты прячешься за своим идеальным фасадом! Ты думал, мы здесь будем пить чай и обсуждать погоду? Наивный...       Рейх замер, поражённый этой откровенной жестокостью. Он чувствовал, как каждое слово Англии впивается в него раскалёнными иглами. Но прежде чем он успел ответить, вперёд выступил Союз.       Лицо Союза потемнело от гнева. Он схватил Англию за грудки, сминая безупречную белую рубашку, и с силой встряхнул его.       – Что, блять?! – проговорил он. – Какого хрена, Англия?! Ты действительно обманул нас? Как ты вообще посмел так поступить, ты, жалкая лицемерная тварь... Это так низко, что тошно смотреть. Ты ведь называл себя моим другом!       Англия, едва дыша под хваткой Союза, лишь ядовито усмехнулся, глядя через плечо социалиста на Рейха.       – Другом? С тобой – возможно. Но не с ним. Он – нацист проклятый, Союз! Ты хоть понимаешь, кого ты защищаешь? Я никогда не прощу его за то, что он сделал с Европой, и никакие десятилетия этого не изменят! Для меня он всегда будет гноем на теле истории!       Рейх почувствовал, как в сердце что-то окончательно оборвалось. Всё это время он верил, что их мир с Англией – это начало чего-то нового. Он думал, что прощён, он верил в то, что они друзья, ну или, как минимум, хорошие знакомые.       – Не переживай, – ядовито, срываясь на почти механический смех, ответил Рейх, глядя прямо в глаза британцу. – Это взаимно. Твоё лицемерие вызывает у меня куда большее отвращение, чем твоя открытая ненависть!       Союз, услышав, как Англия назвал Рейха, заскрежетал зубами. Его пальцы на воротнике Англии сжались так, что послышался треск ткани.       – Что ты сказал, мразь? – прошипел он сквозь зубы, чувствуя, что уже готов замахнуться для удара.       – Союз, пожалуйста, – негромко произнёс Рейх, кладя руку на предплечье социалиста. – Не надо. Он того не стоит. Не пачкай руки...       Союз несколько секунд буравил Англию яростным взглядом, а затем брезгливо оттолкнул его от себя. Британец пошатнулся, судорожно поправляя галстук и тяжело дыша.       В этот момент в дверь постучали, и заглянула та самая женщина-организатор.       – Господа, мы в прямом эфире через тридцать секунд! Нужно срочно продолжать! – её голос дрожал от паники.       Рейх медленно поправил фуражку, его лицо снова превратилось в непроницаемую маску из холодного гранита. Он повернулся к Англии, окинув его взглядом, полным ледяного превосходства.       – Что ж, пора это закончить, – произнёс он, и в его голосе зазвучала опасная, язвительная нотка. – Можешь кусать локти, Англия, ведь я сейчас спасаю твою жалкую задницу от полного провала, возвращаясь туда. Но не обольщайся – после этого вечера ты для меня мёртв.       Он развернулся и первым направился к двери. Его походка была безупречной, осанка – величественной. Союз, бросив на Англию последний, полный обещания расплаты взгляд, последовал за ним.       Они снова надели свои маски. Перед тем как выйти в ослепительный свет софитов, Рейх и Союз на мгновение переглянулись – двое против целого мира, объединённые общей тайной и общей ненавистью к тому, кто посмел их предать. Двери распахнулись, и они шагнули в зал, готовые доиграть этот цирк до конца.

***

      Часы мучительного допроса под прицелом софитов наконец подошли к концу. Когда Англия объявил о завершении мероприятия, в зале повисла тяжёлая, душная тишина, прежде чем раздались финальные, почти дежурные аплодисменты. Рейх и Союз поднялись одновременно, они оба сохраняли лицо до последней секунды, несмотря на то, что внутри каждого из них была буря.       Они вернулись в комнату ожидания. Тяжёлые двери отсекли шум уходящей толпы. Атмосфера здесь была густой, как патока. Каждый из них, не сговариваясь, первым делом отдал приказ помощникам принести воды. Это была единственная общая потребность, объединившая их в этот момент – жажда смыть горечь слов.       Рейх опустился в кресло, даже не взглянув в сторону Англии. Он смотрел в пустоту. Англия, напротив, выглядел странно притихшим: он сидел у окна, погружённый в свои мысли, и в его позе больше не было торжества. Союз же, тяжело дыша, сверлил британца взглядом.       – Боже, как я устал... – пронеслось в голове Союза. Его плечи, обычно такие крепкие, сейчас казались совсем обмякшими. Но усталость физическая была ничем по сравнению с той тревогой, что грызла его изнутри. Он видел, как застыл Рейх. Союз боялся, что этот вечер очень сильно подкосит состояние немца.       Немного отдышавшись и осушив стакан ледяной воды, Союз подошёл к Рейху. Он присел на край столика рядом с его креслом.       – Нам нужно убираться отсюда, – тихо сказал Союз. – Поедем домой. Тебе нужно поспать, забыть этот бред как страшный сон.       Рейх медленно повернул голову. Его взгляд был пустым, словно он смотрел не на Союза, а сквозь него, в глубь своих собственных воспоминаний.       – Домой? Нет, – голос Рейха был едва слышным, но твёрдым. – Я не поеду домой. Не сейчас.       – Рейх, ты едва держишься на ногах, – нахмурился Союз, пытаясь поймать его взгляд.       – Я отправлюсь в парк Победы, – ответил Рейх. – Мне нужно... побыть там.       Союз замер. Он знал этот парк. Он был полностью посвящён истории, которая происходила между Союзом и Рейхом. Там стояли памятники, напоминавшие о великих сражениях, а в самом центре возвышалась колоссальная, пугающая своей мощью статуя: Союз и Рейх, застывшие в вечном порыве, вместе поднимающие над головами гигантский факел. В чаше этого факела круглый год бушевало живое пламя – настоящий вечный огонь, символ их общего, кровавого и неразрывного прошлого.       – Одному? – Союз нахмурился ещё сильнее. Он понимал, что Рейх идёт туда не гулять. Он идёт туда «заниматься делами» – вести безмолвный диалог с теми, кого больше нет, и с самим собой, которого он так ненавидит. – Я пойду с тобой. Я не оставлю тебя в таком состоянии.       – Нет, – Рейх приложил ладонь к своей груди. – Пожалуйста. Мне нужно сделать это в одиночку. Ты и так сегодня сделал слишком много. Возвращайся домой отдыхать. Я буду позже.       Союз понимал, что спорить бесполезно, от того было вдвойне паршиво. Рейху нужно было это паломничество к огню, чтобы выжечь из себя остатки сегодняшнего унижения.       – Хорошо, – выдохнул Союз. – Но если через два часа тебя не будет дома, я подниму всю гвардию.       Рейх едва заметно кивнул. Он поднялся, поправил мундир и, проявив безупречную, почти пугающую вежливость, повернулся к Англии.       – Прощайте, Англия. Надеюсь, рейтинги вашего шоу стоили того, что вы сегодня похоронили.       Не дожидаясь ответа, Рейх вышел из комнаты, оставив за собой лишь шлейф холодного парфюма.       Как только дверь за ним закрылась, Союз рывком повернулся к Англии. На этот раз он не стал кричать. СССР просто хотел узнать, почему Англия так поступает... Он подошёл к британцу и встал над ним, заставляя того поднять голову.       – Англия, ответь мне пожалуйста... Почему ты этого не видишь? — голос Союза вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Он изменился. Прошли десятилетия, Англия! Почему ты всё ещё продолжаешь травить его, как загнанного зверя?       Англия вскинул на него взгляд, и Союз осёкся. В глазах британца стояли слёзы, которые он отчаянно пытался скрыть за маской цинизма. Его руки мелко дрожали.       – Я никогда не прощу его за это, Союз! – выкрикнул Англия, и его голос сорвался. – Он убил тысячи моих людей... Он превратил мои города в пепел! Он вылил на меня помои, унизил меня перед всем миром, чуть не уничтожил мою любовь – Францию и моё достоинство! И я... я должен просто улыбнуться и сказать: «О, всё в порядке, Рейх, давай забудем обиды»?!       Союз замолчал, видя эту искреннюю, кровоточащую боль. В этот момент перед ним был не расчётливый дипломат, а тот старый друг, который когда-то вместе с ним делил окопы и страх перед неизвестностью.       – Да и ты сам, Союз... – Англия шмыгнул носом, глядя на него с вызовом. – Скажи мне честно. Ты простил его? За все ужасы, за сожжённые деревни, за миллионы твоих сыновей? Ты действительно его простил?       Союз молчал. Его взгляд ушёл куда-то в сторону. В этой тишине Англия нашёл свой ответ.       – Вот видишь... – горько усмехнулся британец. – Мы его не простили. И никто не простит. Такое не прощается... никогда.       – А ты думаешь, что Рейх простил нас? – вдруг спросил Союз, и его голос стал удивительно мягким и печальным. – Ты думаешь, он простил то, как мы издевались над ним? Как мы... мы все относились к нему как к ничтожеству, как к рабу, лишённому права на голос и имя? Ты думаешь, он забыл те годы унижений, когда каждая страна считала своим долгом плюнуть в него? Мы все относились к нему и его народу как к грязи под ногами, а теперь удивляемся его поступкам в прошлом...       – Ты хочешь оправдать то, что он сделал?! – Англия вскочил с места.       – Нет! – сказал Союз. – Я не оправдываю кровь. Я просто хочу напомнить о деталях. О том, что ненависть порождает только ненависть... а любовь порождает любовь... Рейх изменился, Англия. И мне этого достаточно. Как минимум для того, чтобы увидеть в нём человека. Чтобы любить его...       – Рейх опасен! – Англия обхватил себя руками. – Как ты этого не понимаешь?! Он чуть не уничтожил весь мир! И если он захочет, если он сорвётся... он сделает это ещё раз! Он просто ждёт момента!       – Ты же буквально недавно сказал, что не боишься его... Ты же сказал, что у него не хватит сил! – изумлённо проговорил СССР.       – Я соврал... конечно, я вру прессе! Ты представь, что было бы, если бы я сказал действительно то, что думаю... люди бы не поняли и загнобили меня... – лицо Англии выражало страх.       – Хорошо, допустим, ты соврал... Но я тебе могу сказать точно: он не опасен, – твёрдо повторил Союз. – Он стал другим. Англия, прошу тебя! Открой глаза! Посмотри на него не через призму сороковых, а на того, кто стоит перед тобой сейчас.       – Нет, Союз, это ты открой глаза, – Англия подошёл к нему вплотную, его голос дрожал от убеждённости. – Давай... приглядись внимательнее. Может, это ты из-за своей безусловной любви не видишь его истинное лицо? Вспомни, как ты к нему относился раньше. Вспомни его слова, его взгляд тогда... Неужели ты не видишь, что под этой маской «статности» сидит всё тот же хищник?       Союз посмотрел на него с глубокой жалостью.       – Англия... ты действительно хочешь сказать, что Рейх совсем не изменился со времён сороковых? Что всё это время – всё, что мы прошли – это просто игра?       Англия промолчал. Он отвёл взгляд, его губы дрогнули, но он не произнёс ни слова.       – Ну, чего ты молчишь? – Союз сделал шаг назад к двери. – Не хочешь признать правду? Не хочешь признать, что твоя ненависть – это просто способ оправдать твою собственную жестокость сегодня?       Он подождал секунду, но Англия так и остался стоять неподвижной тенью у окна.       – Так я и думал, – бросил Союз.       Он развернулся и вышел из комнаты, оставив Англию одного в пустом зале, где эхо их спора всё ещё билось о стены, не находя выхода. Союз шёл по длинному коридору, и в его голове набатом звучали слова Англии, но в сердце жила только одна цель – найти Рейха там, у вечного огня, и убедиться, что огонь в его глазах ещё не потух после сегодняшнего вечера.

***

      Парк Победы встретил Рейха оглушительной, почти сакральной тишиной. Вечерние сумерки окутали аллеи, и отсутствие людей дарило редкое чувство безопасности. Здесь, среди камня и бронзы, он не был ни «политиком», ни «гостем» – он был лишь тенью своего прошлого, пришедшей на поклон к тем, кого сам же когда-то лишил будущего.       Он шёл медленно, а плечи его были непривычно опущены. В руках он сжимал букет алых гвоздик – их лепестки казались каплями свежей крови на фоне его чёрного мундира. Вокруг возвышались монументы: застывшие в граните атаки. Рейх смотрел на них, и каждый памятник отзывался в его груди тягучей болью.       Вдалеке, доминируя над всем пространством, высился главный монумент – гигантские фигуры Союза и Рейха, которые, вопреки всему, вместе вздымали над миром огромный факел – символ мира. Живое пламя вечного огня в чаше факела металось на ветру. Глядя на это величие, Рейх почувствовал, как его захлёстывает волна тоски. Страх перед прошлым, вина, которая за 80 лет так и не стала тише и всегда напоминает о себе.       Он дошёл до места, где на плитах были высечены имена. Миллионы имён. Они тянулись бесконечными колоннами, уходя в бесконечность. Два часовых у огня застыли, как изваяния, лишь блеск их штыков напоминал о том, что они живые.       Рейх прошёл мимо них и остановился у кромки пламени. Соблюдая ритуал, который он неизменно повторял десятилетие за десятилетием, он медленно опустился на колени прямо на холодный камень.       – Я пришёл чуть раньше в этот раз... – едва слышно прошептал он, глядя на огонь. Его голос дрожал. – Извините, что потревожил ваш покой до срока.       Он закрыл глаза, и перед внутренним взором поплыли лица. Не те, что он знал лично. Нет, это были лица, которые он никогда не видел, но за смерть которых нёс ответ. Лица, искажённые страхом, болью, отчаянием. Лица тех, кто мог бы жить, если бы не его амбиции, не его решения.       – Я... я не знаю, как говорить с вами, – прошептал Рейх, и в этом шёпоте звучала вся его многолетняя вина. – Я не могу стоять перед вами, как раньше. Я не могу притворяться, что всё в порядке. Потому что вы... это не просто имена на камне. Вы... это каждая разорванная семья, каждый несбывшийся рассвет, каждая надежда, оборванная моим приказом.       Он сжал кулаки, от чего гвоздики сломались пополам...       – Простите меня. Простите за то, что я отправил вас туда, откуда не возвращаются. Простите за то, что я позволил моей гордыне затмить вашу жизнь. Простите за то, что моя власть стала для вас смертным приговором. Я знаю, что мои слова – просто ничто. Я знаю, что прощения нет. Но я пришёл сюда, чтобы... чтобы не забывать о том, что я сделал. Чтобы помнить.       Он замолчал, тяжело дыша. Затем, собрав последние силы, продолжил, его голос стал чуть твёрже, но по-прежнему полон отчаяния:       – Я обещаю... я буду приходить, пока мои ноги носят меня, – прошептал он, кладя гвоздики к подножию. – Я вернусь на девятое мая. Обязательно. Ждите меня.       Рейх снова закрыл глаза, сложив руки вместе, готовясь к молитве. Его молитва была обращена к самому огню, как к духам павших, к самой земле, пропитанной кровью.       – Пламя, что горит здесь вечно... – прошептал он, и его голос, казалось, сливался с потрескиванием огня. – Ты свидетель всему. Ты видел их лица, когда они шли вперёд. Ты видел их глаза, когда они падали. Ты видел слёзы матерей, когда они узнавали о потере.       Он глубоко вдохнул, чувствуя жар, исходящий от огня, словно тепло жизни, унесённой навсегда.       – Я молю тебя, Огонь, – его голос стал чуть громче, наполняясь скорбной силой. – Не дай им угаснуть в забвении. Пусть твой свет будет маяком для тех, кто ищет правду. Пусть твой жар согревает души тех, кто остался.       Рейх позволил себе немного расслабиться, но точно не закончить молитву.       – Я молю тебя, Земля... Прими моё коленопреклонение. Прими моё раскаяние. Ты впитала их кровь, ты хранила их покой. Я больше не прошу прощения, ибо не имею на него права. Я лишь прошу... позволить мне помнить. Позволить мне приходить сюда, чтобы не забыть цену, которую заплатили они. Чтобы твой жар и твоя тишина напоминали мне о том, что я никогда не должен повторять.       Он открыл глаза, и в них отразилось пламя.       – Вечный огонь... пусть он горит. Не для славы, но для памяти. Не для триумфа, но для скорби. И пусть эта скорбь будет вечной. Так тому и быть.       Он поднялся, чувствуя, как немеют колени. Часовые проводили его взглядом, в котором не было ни ненависти, ни сочувствия – только холодное признание его права быть здесь.       Рейх направился в глубь парка, к небольшой, почти незаметной плите в тени старых лип. Здесь не было пафоса, только имя, даты и старая гравировка. Его лучший друг. Единственный человек, который понимал его и поддерживал, и который остался лежать в этой земле навсегда.       Он снова встал на колени, но на этот раз его поза была более живой, домашней. Он склонился к плите, словно разговаривая с живым человеком, который просто отошёл на минутку.       – Здравствуй... – Рейх коснулся пальцами холодного камня, проведя по высеченным буквам имени. Звук его голоса был тихим, в нём слышались усталость и нотки прежней, почти забытой близости. – Знаешь, сегодня был тяжёлый день. Очень тяжёлый день...       Он помолчал, сглатывая комок в горле.       – Англия... – Рейх поморщился, будто от физической боли. – Я думал, мы сможем стать если не друзьями, то хотя бы союзниками. Я думал, он простил. Понимаешь? Мне казалось, он стал относиться ко мне лучше... но он просто ждал момента, чтобы ударить побольнее. Подставил меня. Это... это было подло. Просто подло. И из-за него я чуть не сорвался. Я чувствовал... что вот-вот и ударю его, но я сдержался... и сейчас даже немного жалею об этом, может, всё-таки стоило ему влепить да как следует... хотя Союз, наверное, был бы от этого не в восторге!       Рейх тяжело вздохнул, его дыхание было прерывистым.       – Кстати о Союзе... Он всегда рядом. СССР защищает меня так, будто я всё ещё стою чего-то. Будто мои слова что-то значат. Будто моя жизнь ещё имеет значение. Это... это странное чувство, но тяжёлое. Хочешь верь этому, а хочешь нет.       Он провёл рукой по плите, как будто кладя руку на плечо.       – А мой мальчик Германия. Ты бы видел, как он вырос, я им очень горжусь. Он растёт таким, каким я никогда не был. Но всё же он многое перенял от меня, например то, что он никогда не боится говорить правду. Я рад, что он не несёт на себе этого груза, который давит на меня. Я стараюсь научить его всему, что знаю, но я боюсь... боюсь, что он повторит мои ошибки. Или что мир сломает его так же, как сломал меня.       Рейх закрыл глаза...       – Я надеюсь, у тебя там всё хорошо. Там, где нет боли. Там, где нет вины. Иногда у меня такое ощущение, что мы виделись будто вчера... а не столько лет назад. Я помню каждое твоё слово, каждый твой взгляд. Если бы ты мог видеть, какой я сейчас... Ты бы, наверное, только разочарованно вздохнул, но я пытаюсь. Я правда пытаюсь.       Он помолчал, словно ожидая ответа, но отвечал ему лишь тихий шум листвы.       – Мне так тебя не хватает... Так не хватает твоего понимания. Ты был единственным, кто видел меня настоящего. Не фюрера, не символ, а просто... меня. Я надеюсь, ты там счастлив. И что ты не злишься на меня.       Рейх медленно отнял руку от плиты, его пальцы на мгновение задержались.       – Ну, что мы только обо мне... – Рейх немного усмехнулся, – лучше расскажи, как у тебя там дела... – в ответ была только тишина, но немец отчаянно хотел услышать хоть что-то, от этого на его глазах появились слёзы. – Надеюсь, ты сейчас слышишь меня...       – Он слышит, – тихий, глубокий голос за спиной заставил Рейха вздрогнуть.       Он обернулся. В нескольких шагах стоял Союз. Его фигура в сумерках казалась особенно невероятно красивой. Рейх поднял на него вопросительный взгляд, в котором читалось: «Почему ты здесь?».       – Я знаю, ты просил оставить тебя одного, – Союз подошёл ближе, его голос был полон тяжёлой нежности. – Но моё сердце не выдержало. Я места себе не находил, представляя, как ты здесь, среди этих призраков, совсем один.       – Ничего страшного, – Рейх слабо улыбнулся, ведь ему конечно было приятно, что хоть кого-то волнует его состояние и существование в целом.       Союз протянул руку и помог ему подняться. Рейх ещё раз посмотрел на мраморную плиту, а в его глазах промелькнула печаль.       – Прощай, мой друг... я обещаю, что ещё приду к тебе... – проговорил немец.       СССР аккуратно повёл Рейха по аллее, вокруг была тишина, которую иногда нарушал шум листвы.       – Ты слишком много на себя берёшь, – негромко сказал Союз, придерживая его за локоть. – Этот вечер с Англией... он не должен был так тебя подкосить.       – Дело не только в Англии, – Рейх смотрел под ноги. – Просто здесь... здесь я понимаю, что сколько бы я ни каялся, этого всегда будет мало. Я иду по этой дорожке, и мне тошно от осознания того, что они мертвы, а я всё ещё здесь...       – Мы оба платим свою цену, Рейх, – Союз вздохнул, его голос звучал устало. – Но ты не должен нести это в одиночку.       – Но я один это начал, – резко ответил Рейх, и в его голосе прорезалось то самое напряжение, которое он сдерживал весь вечер. – И я один должен это выпить до дна.       Он внезапно остановился и тяжело опустился на ближайшую скамью, словно силы разом покинули его. Союз встал напротив, глядя на него сверху вниз. Лицо Рейха в свете далёких фонарей казалось серым, осунувшимся. Он сцепил пальцы в замок, и Союз видел, как они мелко подрагивают.       – Мне просто... мне так бесконечно грустно, Союз, – прошептал Рейх, не поднимая головы. – Грустно от того, что даже через восемьдесят лет я всё ещё чувствую себя здесь чужим. В парке, который посвящён и моей истории тоже. Да и в целом везде меня нигде не принимают...       Напряжение между ними стало почти осязаемым. Рейх сидел, сжавшись, словно ожидая удара от самой судьбы, а Союз стоял над ним, понимая, что никакие слова сейчас не смогут заполнить ту дыру, которую пробило в душе его спутника это столкновение с прошлым.       Союз смотрел на Рейха, и его сердце сжималось от невыносимой смеси сострадания и тяжёлого долга. Он знал, что сейчас – самый неподходящий момент, но скрывать это дальше было нельзя.       – Рейх... – тихо начал Союз, присаживаясь рядом на край скамьи. Он медлил, подбирая слова. – Мне сегодня звонили из канцелярии. Через неделю... через неделю будет ещё одно мероприятие. Снова тема войны, снова пресса, международный формат. Мы обязаны там быть.       Эти слова стали последней каплей. Рейх замер на секунду, а затем его буквально подбросило со скамьи.       – Опять?! – его голос сорвался на хриплый, надрывный крик, который эхом пронёсся по безлюдной аллее. – Снова этот цирк?! Снова я должен стоять там, позориться и позволять им плевать мне в лицо?! Как это всё меня достало!       Он метался перед Союзом, как раненый зверь.       – Мы же страны! – он вскинул руки к небу, и его глаза лихорадочно блестели в свете фонарей. – Мы – великие державы, мы стоим над этим миром! Почему мы не можем просто отменить эти чёртовы сборища? Почему мы должны подчиняться сценариям, которые пишут для нас ничтожества?!       В порыве ослепляющего гнева Рейх схватился за одну из своих наград – стальной крест, который этим утром так тщательно поправлял перед зеркалом. С резким, сухим треском ткани он безжалостно вырвал медаль с корнем, повреждая мундир. Размахнувшись, он с силой швырнул её в темноту. Металл со звоном ударился об асфальт и отлетел куда-то в траву.       Рейх тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. Но гнев испарился так же быстро, как и вспыхнул, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Он вдруг обмяк и бессильно опустился обратно на скамью, закрыв лицо руками. Первые всхлипы прорезали тишину.       Союз молча смотрел на него. В его взгляде не было осуждения – только печаль и понимание. Он поднялся, прошёл несколько шагов туда, где в траве тускло блеснула медаль, и аккуратно поднял её. Отряхнув её от грязи, он вернулся и сел рядом, чувствуя, как от Рейха исходят волны дрожи.       – Я глубоко несчастен, Союз... – прошептал Рейх сквозь пальцы. – Я просто... я так глубоко несчастен.       Союз вздохнул и положил руку ему на спину, ощущая, как напряжены его мышцы.       – Все страны несчастны, мой дорогой, – его голос звучал как глубокий бархат, успокаивающий и тёплый, хотя данные слова не очень этому соответствовали. – Это наше проклятие. Мы вынуждены идти на жертвы, которых никто не видит. Мы делаем то, что ненавидим, мы врём тем, кого уважаем, и порой предаём самих себя ради призрачного блага нации... Каждый из нас заглушает это горе, как может: кто-то алкоголем, кто-то сигаретами, кто-то властью. Я понимаю твою обиду. Понимаю, как больно осознавать, что мы – хозяева мира, но рабы собственной истории. Такова наша судьба, Рейх. Но главное – просто не забывать, что рядом есть близкие люди, которые всегда поддержат, помогут... и будут любить...       – Я не хочу быть страной... – Рейх отнял руки от лица, его глаза были красными от слёз. – Больше не хочу. Я хочу быть просто... никем. Ну или мне бы хотелось быть самым обычным, чтобы я мог просто быть с тобой и всё... – Рейх всхлипнул, после чего стал пытаться стереть слёзы руками.       – Тише, тише... – прошептал Союз. Он притянул его к себе, обнимая крепко и надёжно, словно пытаясь защитить от всего мира. Рейх уткнулся ему в плечо, наконец позволяя себе полностью расслабиться. Союз стал мягко гладить его по спине, перебирая взъерошенные волосы, периодически касаясь губами виска.       – Ты не один, слышишь? – шептал он, его слова касались кожи Рейха, словно ласковые поцелуи. – Никогда больше не будешь один. Я всегда буду рядом.       – Помнишь, как ты боялся даже прикоснуться ко мне когда-то? – Голос СССР звучал с лёгкой, но нежной усмешкой. – А теперь... теперь ты здесь, в моих объятиях. И это лучшее, что могло со мной случиться.       – Не плачь, мой дорогой, – его шёпот становился глубже, когда он, наконец, нежно взял лицо Рейха в свои большие ладони. Грубыми, но удивительно осторожными подушечками больших пальцев Союз стёр солёные дорожки слёз с его щёк. Каждый жест был пропитан трепетной заботой, словно он боялся причинить боль.       – Всё будет хорошо, – заверил он, его взгляд, полный безграничной нежности, проникал в самые глубины души Рейха. – Мы справимся, вместе. Ты ведь знаешь, я тебя люблю больше всего на свете.       Рейх едва слышно всхлипнул. Его голос, обычно резкий и уверенный, сейчас звучал надломленно, но в нём была искренность.       – Я... я тоже тебя люблю, – прошептал он, и эти слова, сказанные в ответ, невероятно грели душу. – И я верю... что твои слова искренние, хотя раньше я в них не всегда верил.       – Не бойся, – мягко сказал СССР, прижимая Рейха к себе ещё ближе. – Теперь мы есть друг у друга. Наша связь... она особенная.       Он провёл рукой по волосам Рейха, убирая непослушную прядь. – Знаешь, что я заметил?... Даже когда тебе тяжело, ты всегда находишь силы идти дальше... и это просто невероятно, я так горжусь тобой. – Эти слова Союза были для немца такими значимыми, ведь, наверное, только он и верит в него.       Рейх, наконец, поднял голову, его глаза, красные от слёз, встретились со взглядом Союза. В них читалась благодарность, облегчение и безграничная любовь.       – Ты... ты меня понимаешь, я так рад... что хоть кто-то меня понимает, что хоть для кого-то я не чужой и мне есть место... – прошептал Рейх, от чего Союз улыбнулся ему в ответ.       – Я всегда буду рядом, – ответил Союз, и его улыбка, искренняя и тёплая, растопила последние остатки боли в глазах Рейха.       Когда дыхание Рейха выровнялось и он перестал дрожать, Союз немного отстранился от Рейха. Движениями, полными почтительного трепета, он прикрепил медаль обратно на порванный мундир, стараясь максимально аккуратно скрыть след разрыва.       – Вот так вот, – Союз полностью оглядел Рейха, после чего добавил: – Ну вот, ты только посмотри, какой красавчик! – От этих слов они оба рассмеялись, после чего немец одарил СССР улыбкой, полной благодарности.       Между ними повисла тишина, они сидели рядом настолько близко, что их колени соприкасались, а лёгкое дыхание каждого ощущалось на коже другого. Союз смотрел в глаза Рейха, и в этой бездонной глубине он увидел отражение своей собственной души – такой же уставшей, такой же ищущей утешения, но главное – такой же любящей.       В этот момент Союз понял. Понял, что слова, какими бы искренними они ни были, не могут передать всю силу того, что он чувствовал. Он видел в глазах Рейха ту же потребность, то же стремление найти опору, ту же тихую мольбу о том, чтобы быть понятым и принятым. И он знал, что время пришло.       Медленно, словно боясь спугнуть драгоценную хрупкость момента, Союз сократил расстояние между ними. Его рука снова легко коснулась щеки Рейха, пальцы нежно провели по линии скулы, ощущая тепло кожи. Рейх не отстранился, наоборот, чуть прикрыл глаза, подаваясь навстречу.       Их губы встретились. Поцелуй начался невероятно нежно, как будто Союз пытался забыть тот жестокий мир, который постоянно пытался их разлучить, все те страдания, которые они пережили по отдельности и вместе.       Но эта нежность быстро набирала силу. Поцелуй становился глубже, более страстным. В нём больше не было места сомнениям или страху. Союз жадно вдыхал аромат Рейха, словно пытаясь навсегда запомнить его и впитать в себя.       И в этом глубоком, бесконечно искреннем поцелуе было всё. Была вся та общая боль, которую они вместе несли, все те бессонные ночи и дни, полные тревоги. Была их тайная, выстраданная любовь, которую они так скрывали, боясь её разрушить. Было обещание. Обещание того, что, пока они есть друг у друга, они справятся с любым испытанием, с любым мероприятием, с любой невзгодой, которая встанет на их пути.       Языки сплетались в танце, передавая друг другу то, что невозможно было выразить словами. Союз чувствовал, как Рейх отвечает ему с той же страстью, с той же отдачей, и это было приятно осознавать.       Когда они, наконец, отстранились друг от друга, тяжело дыша, между ними промелькнул искрящийся взгляд. В глазах Рейха отражалась вся буря эмоций, которую он испытывал, а в глазах Союза – безмерное счастье и непоколебимая решимость. Мир вокруг мог существовать, мог пытаться их сломить, но в этот момент, в этом тихом уголке, под мягким светом сумерек, они были несокрушимы.       – Поедем домой? – тихо спросил СССР.       Рейх выдохнул, чувствуя, как к нему возвращаются силы.       – Да. Поедем домой, любимый.       Они поднялись и, не разжимая рук, направились к выходу из парка, оставляя за спиной вечный огонь и молчаливые монументы. Впереди была только ночь, принадлежавшая только им двоим.

***

      Прошло несколько дней, а быть может, и недель с того скандального мероприятия. Работа продолжалась, механизмы власти крутились, но в отношениях между Рейхом и Англией всё кардинально изменилось. Тишина между ними стала не просто отстранённой, а тяжёлой, враждебной. Англия, хоть и молча, проявлял к Рейху такую откровенную неприязнь, что игнорировать это было невозможно.       Документы, поданные Рейхом, застревали на столе Англии, «терялись» в ворохе бумаг или возвращались с нелепыми замечаниями, из-за чего немецкие проекты стояли на месте, а важные инициативы застопоривались.       Так же Англия демонстративно переставал здороваться, отворачивался, когда Рейх входил в помещение, или же, наоборот, пронзал его ледяным взглядом, полным презрения. На общих собраниях он публично отпускал язвительные замечания в адрес Рейха, игнорировал его предложения, а однажды даже демонстративно пересел, когда Рейх сел рядом с ним. Всё это было не просто неприязнью, а активным саботажем.       Рейх терпел. Он сжимал зубы, сдерживал гнев, пытаясь сосредоточиться на работе, несмотря на постоянные препятствия. Он понимал, что Англия пытается его сломить, чтобы он пришёл к нему с извинениями чуть ли не на коленях, но всему есть предел.       Финальной каплей стало приглашение на чрезвычайно важное собрание, посвящённое глобальной безопасности и экономическим перспективам – мероприятие, предназначенное для самых развитых и сильных государств. Англия не предупредил Рейха о нём и очевидно не пригласил. Его имя просто вычеркнули из списка. Когда Рейху пришло сообщение от Италии с вопросом, где он, немец понял, что пришло время с этим разобраться раз и навсегда.

***

      Дверь в большой, роскошный зал заседаний распахнулась. Многие страны уже покинули помещение по окончании собрания, но кое-кто ещё не успел уйти, а именно: Италия с Японией, которые только начали постепенно собираться, так же там был Союз, он в этот момент общался о чём-то с Францией, ну и, конечно, тот, ради кого вообще немец пришёл сюда – Англия.       Лицо Рейха было каменным, но в глазах горел холодный огонь. Он подошёл прямо к столу, остановившись напротив Англии.       – Я достаточно долго наблюдал за вашими... играми, Англия, — голос Рейха был низким и настойчивым. – Я достаточно долго терпел это унижение. Моя работа, моя репутация, мои возможности – всё это страдает из-за вашей личной неприязни. Вы задерживаете мои документы, вы игнорируете мои обращения, вы лишаете меня информации, необходимой для выполнения моих обязанностей! – Он ударил кулаком по столу. – И теперь вы дошли до того, что исключаете меня из собраний, которые напрямую касаются будущего. Вы думаете, что ваше положение даёт вам право портить работу и унижать других?! – Его голос начал набирать силу, будто он в любой момент может перейти на крик. – Ваша обида на прошлое не даёт вам права разрушать настоящее! Вы ведёте себя как обиженный ребёнок, а не как глава великого государства!       Англия, до этого стоявший у стола с напускным спокойствием, лишь криво усмехнулся.       – А вы, Рейх, по-прежнему драматизируете. Я просто делаю то, что считаю нужным для общего блага. Если ваша… продуктивность… не соответствует нашим стандартам, это не моя вина.       – Неужели? – Рейх сделал шаг вперёд. – Я начинаю думать, что вы не просто несправедливы, Англия, вы... мелки. Мелки в своей злобе. Вы не можете забыть старые обиды и потому пытаетесь уничтожить всё, что я строю, просто из своей... трусости!       Этого Англия не выдержал, ведь он не терпит оскорблений. Он как можно ближе подошёл к Рейху, от чего все замерли, а Союз на всякий случай был уже готов оттаскивать немца, если тот вцепится в британца.       Голос Англии был не просто громким, он был пропитан ядом. Каждая фраза, казалось, вырывалась из него, словно острые осколки.       – Ты, Рейх, просто ничтожество! Такие, как ты, и твои прихлебатели вроде Италии и Японии, вообще не имеют права открывать рты, когда говорят такие, как я! Вы — всего лишь тени, прошлые ошибки, которые едва ли заслуживают места за этим столом! Ваше место – слушать и молчать, пока те, кто действительно строит будущее, принимают решения! Вы думаете, что можете сидеть здесь, дышать тем же воздухом, что и мы, после всего, что вы сделали?! Нет... точно нет! Ваше существование – это ошибка, которую я никогда не приму!       Рейх стоял неподвижно, будто окаменев. Эти слова, каждое из них, вонзались ему в сердце, как ледяные шипы. Неверие, ужас, а потом и острая, жгучая боль пронзили его. Он был готов к обвинениям, к унижениям, но не к такой откровенной, бесчеловечной жестокости. Мир вокруг него, казалось, замедлился, а слова Англии эхом отдавались в пустом пространстве его души. Италия весь сжался, пытаясь переварить услышанное, а Япония сжала кулаки и словно ждала команды от Рейха, чтобы напасть.       Союз немедленно шагнул вперёд к Англии.       – Англия! Ты переходишь все границы! Такие слова недопустимы! Нельзя так говорить!       Но Англия был уже неуправляем. Он переключил свой гнев на Союз.       – А ты, Союз, куда вообще лезешь! Ты всегда был слишком мягкотелым, слишком наивным, чтобы понять истинную политику! Твои методы – это лишь утопия, которая приведёт к краху! Ты прикрываешь монстра, вместо того чтобы видеть правду!       – Как же мне тебя жаль, Англия... – голос Рейха, на удивление всех присутствующих, прозвучал тихо, но с такой пронзительной ясностью, что перебил даже затухающий гнев Англии. Он смотрел прямо в глаза британца, и в его взгляде не было ни ненависти, ни злобы, только глубокая, болезненная жалость. – Знаешь что, я принимаю себя таким, какой я есть. Со всей своей историей и со всеми своими ошибками. И я готов идти дальше, становиться лучше с каждым днём, доказывать людям, что прошлое не определяет моё будущее. Я сильный, как бы ты это ни хотел признавать! – Рейх чуть склонил голову. – А ты... каким был, таким и останешься, Англия. Ожесточённым, погрязшим в собственной злобе и неспособным прощать. Ты будешь цепляться за давно ушедшее, пока мир будет двигаться вперёд. Ты не увидишь будущего, потому что твои глаза навсегда обращены в прошлое.       Англия застыл. Его лицо, до этого искажённое гневом, вдруг стало выражать панику. В глазах мелькнуло что-то... вроде острой боли, смешанной с непониманием и, возможно, даже страхом. Он не мог произнести ни слова, лишь тяжело дыша.       Рейх, не дожидаясь ответа, развернулся и решительно направился к выходу. За ним тут же поспешили Италия и Япония.       – Место за этим столом должно быть для тех, кто строит, а не разрушает. Ты здесь лишний, Англия, – рявкнула Япония, её суровый взгляд был полон холодного презрения, – тебе повезло, что я не ударила тебя.       – Жаль тебя, старик. Сам себя загнал в угол... Хм... интересно, почему мы вообще решили, что мы сможем стать друзьями, – спокойно добавил Италия, пожимая плечами, прежде чем последовать за остальными.       Союз подошёл ближе к Англии, его взгляд был полон глубокого разочарования.       – Я думал, мы друзья, Англия. Но то, что ты показал за эти дни, и особенно сейчас... это разбило все мои надежды. Я очень в тебе разочарован. Прощай. – Он слегка покачал головой и тоже вышел из зала.       Англия стоял посреди опустевшего зала, его плечи поникли. Тяжёлый вздох вырвался из его груди. Он медленно повернул голову к Франции, ища в её глазах искру поддержки, понимания, но там, вместо ожидаемого сочувствия, он увидел лишь осуждение, глубокую печаль и боль. От этого ему стало вдвойне хуже.       – Англия, скажи мне, пожалуйста... – её голос звучал очень серьёзно. – Что это было? Что на тебя вообще нашло? – Она смотрела на него, будто видела впервые. В её глазах читался неподдельный ужас. – Я... я не узнаю тебя. Зачем ты так поступил? Почему ты так унизил Рейха? А Союз? Он же твой друг!       Франция сделала шаг назад, её руки дрожали.       – Ты же всегда был другим. Добрым, отзывчивым... Ты всегда старался помочь всем, поддержать. А сейчас... что ты творишь? Ты ведь сам говоришь, что в конечном итоге мы все – одна семья, одно целое, что мы должны держаться вместе. И вдруг ты кричишь, оскорбляешь, называешь людей ничтожествами... – Её голос дрогнул, в нём прозвучали нотки отчаяния. – Союз всегда был таким хорошим другом... как ты мог так с ними поступить? Зная, как он любит Рейха...       Англия пытался сказать хоть что-то, он медленно опустил взгляд и обхватил себя руками.       Франция глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.       – Тебе нужно как следует пересмотреть приоритеты, Англия. Понять, что рядом с тобой нет врагов. Ты сам их создаёшь, своими страхами и своей обидой. Англия... Я люблю тебя, но сейчас... я не хочу тебя видеть...       Англия, наконец, смог выдавить из себя слова, его голос был хриплым и неуверенным.       – Франция, я... я не знаю, что сказать. Я... – Он потянулся к ней, но она сразу же отступила.       – Пожалуйста, не трогай меня пока что, – мягко, но твёрдо перебила Франция. – Мне очень, очень неприятно видеть тебя таким. Я не могу этого выносить. Сейчас мне лучше уйти. Тебе нужно хорошенько подумать над своими действиями. Остыть. И понять, что ты натворил.       Она повернулась и направилась к выходу. Англия попытался протянуть к ней руку, сказать очередное оправдание, но она уже не оглядывалась. Дверь за ней тихо закрылась, оставив Англию одного в огромном, пустом зале.       Ошеломлённый, он медленно опустился в одно из кресел у стола. Одиночество навалилось с новой силой, давя и поглощая. Тишина зала казалась оглушительной. И только тогда, когда он остался один на один с последствиями своих слов, с пустотой, которую сам создал, на глаза Англии навернулись слёзы. Они потекли по его щекам, горячие и горькие, неся с собой осознание того, какую огромную ошибку он совершил. Он, который всегда считал себя образцом сдержанности и мудрости, разрушил всё в одно мгновение, подчинившись слепой ярости и старым обидам. Осознание этого было невыносимо.       Англия сидел в кресле, не в силах поднять головы. Тяжесть в груди нарастала с каждой секундой, превращаясь в невыносимую боль. Он не вытирал слёзы, которые текли по щекам, а потом с глухим стуком падали на брюки, ткань их мгновенно впитывала, оставляя лишь временные следы. Слёзы были единственным, что оставалось искренним в этот момент.       – Облажался. Вот уж действительно облажался, – горькая усмешка исказила его губы. – Франция права. Союз прав. Я... я совершенно потерял контроль. Что я натворил? Кричал, оскорблял... называл ничтожествами тех, кто, возможно, больше меня достоин здесь быть, – Англия оглядел зал для заседаний.       Он закрыл глаза, и перед ним мгновенно развернулась череда образов. Образы прошлого, которые он так отчаянно пытался похоронить, но которые, как оказалось, жили в нём, отравляя настоящее. Он видел себя, такого молодого, но уже принимающего столь важные решения. Англия вспомнил, как тогда боялся воевать, но ему пришлось, ожесточённая война с Рейхом навеки сохранилась в его памяти. Он помнил, как впервые отдал приказ армии, как впервые взял в руки оружие, но самым страшным было воспоминание, когда Рейх напал на Францию... она ведь чуть не погибла от его рук, и этого Англия боялся больше всего на свете, боялся больше не увидеть её глаза, не обнять, не поговорить по душам. От того Англия и сам боялся погибнуть, не увидеть больше свою единственную и самую сильную любовь... это было для него страшнее всего. Эти воспоминания были настолько яркими, настолько реальными, что казалось, он снова находится там, в самом пекле войны.       – Я думал, я сильнее этого, – прошептал он, обращаясь к пустоте, словно представляя, что рядом с ним сидит кто-то, кто слушает, понимает и не осуждает. – Думал, я научился жить с этим, научился двигаться дальше, но эти воспоминания... они всегда рядом. Они не дают мне дышать. Они заставляют видеть во всех, кто когда-то был на другой стороне, тех же врагов, что и тогда. Тех, кто причинил столько страданий.       Он вспомнил Рейха. Англию до глубины души поразило то, как немец, несмотря на всю боль, сумел найти в себе силы сказать: «Я принимаю себя таким, какой я есть… Я готов жить дальше, становиться только лучше с каждым днём».       – Он изменился, – мелькнула мысль. – Он действительно изменился. Он не остановился на прошлом, не позволил ему разрушить себя. Он вынес урок. А я? Я остался там. Застрял в том же времени, что и он, только по другую сторону баррикад.       Чувство стыда охватило его с новой силой. Он, считавший себя мудрым и прозорливым, оказался слеп и глух к переменам, которые происходили на его глазах. Он видел в Рейхе лишь тень прошлого, не желая замечать, что эта тень обретает новые очертания. Он видел в нём врага, а не человека, который тоже пережил невообразимые страдания и теперь пытается найти свой путь.       – Я был слеп, – прошептал он, чувствуя, как дрожит голос. – Слеп и глух. Я так боялся повторения прошлого, что сам стал его воплощением. Я настолько зациклился на своей боли, что не увидел боли других. Я создал себе врага там, где его уже давным-давно нет...       Мысли метались в голове, не давая покоя. Как это исправить? Как вернуть доверие, которое он так легкомысленно растоптал? Как залечить раны, которые сам нанёс?       – Я должен что-то сделать, – решил он. – Я не могу просто сидеть здесь и ждать, пока всё само собой рассосётся. Я должен исправить это. Я должен показать им, что я не тот, кем они меня увидели сегодня. Я ведь могу быть лучше! Меня могут уважать и, возможно, даже дружить! Но для этого надо всё исправить.       Он встал. В его глазах, ещё недавно полных отчаяния, теперь появился отблеск решимости.       – Я должен поговорить с ними, с Рейхом и Союзом! Да и перед Италией с Японией тоже придётся извиниться... Я должен сказать им, что сожалею. Что я понял свою ошибку. Что я готов попытаться снова. Возможно, они не захотят меня слушать, но я должен попытаться. Я не могу позволить этой обиде и этой слепоте разрушить всё, что ещё можно спасти.       Он глубоко вздохнул, набираясь смелости. Осознание ошибки было первым шагом. Теперь предстояло самое сложное – сделать шаги к её исправлению.

***

      Парк встретил нежным дыханием весны. Деревья, словно нарядившись в самые красивые одежды, пышно цвели, источая сладкий, дурманящий аромат. Лепестки вишни и яблони шелестели от ветра. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в невероятные оттенки золота, оранжевого и пурпурного, и его последние лучи пронизывали листву, создавая волшебное сияние.       Союз нежно сжал руку Рейха, когда они шли по знакомой аллее.       – Как тебе тут, моя прелесть? – Его голос был тёплым, низким, полным скрытой нежности.       Рейх слегка смущённо кивнул, его щёки чуть порозовели под лучами закатного солнца.       – Да… Красиво. Особенно сейчас.       Они дошли до небольшого мостика над журчащим ручьём – того самого места, где когда-то впервые соприкоснулись их губы. Они остановились у перил, молча наслаждаясь видом, звуком воды и мягким весенним воздухом.       – Тяжёлый был день? – спросил Союз, не отрывая взгляда от горизонта.       – Как обычно, – Рейх вздохнул, прислонившись плечом к Союзу. – Бумаги, совещания… Всё по кругу, но сейчас… сейчас я чувствую себя хорошо.       Союз повернул голову, его глаза лучились нежностью.       – Знаешь, а я тобой очень горжусь.       Рейх удивлённо взглянул на него.       – Почему? – В его голосе проскочила нотка лёгкой настороженности.       – Там, на собрании, когда Англия кричал на тебя, – Союз слегка сжал его ладонь. – Я был уверен, что ты на него набросишься. Ну, знаешь, как это обычно бывает… Ты же порой вспыльчивый. Я честно даже уже был готов тебя оттаскивать от него. – СССР улыбнулся. – Но ты… ты сдержался. А потом как ответил! Спокойно, достойно, не дал ему унизить тебя. Я такого от тебя даже не ожидал. Это было… мощно.       Рейх опустил взгляд, смущение залило его лицо румянцем.       – Ну, я… я просто не хотел опускаться до его уровня. Это было бы бессмысленно. Вот если бы я набросился на него, что бы мне это дало? Да буквально ничего...       – Это было по-настоящему сильно. Ты стал… спокойней, что ли... Я это ценю, причём очень сильно.       – Всё, хватит! Хватит меня нахваливать! – Рейх усмехнулся, от чего Союз расплылся в улыбке.       СССР обхватил немца за талию, притягивая ближе, и они снова устремили взгляды на закат. Небо над ними было истинным произведением искусства, меняя оттенки с каждой минутой.       После долгой, комфортной тишины Союз задумчиво произнёс:       – Знаешь, а ведь… Англия хоть и натворил ужасных дел, может, у него были на то причины?       Рейх резко повернулся к Союзу, в его глазах вспыхнуло изумление, граничащее с непониманием.       – Мне это неважно. Если ему есть что сказать, пусть сам подойдёт и объяснит лично! Ведь он перешёл все границы. Да и к тому же... Англия никогда не умел признавать свои ошибки... – Рейх отвернулся, снова устремив взгляд на ручей, его поза стала напряжённой, а губы сжались в тонкую линию.       Союз лишь мягко улыбнулся, и в его глазах проскользнула искорка озорства.       – Хорошо. Тогда… спроси его сейчас.       Рейх нахмурился, не понимая. Он снова повернулся к Союзу, чтобы уточнить, что тот имеет в виду, но замер. Он почувствовал чьё-то присутствие и сразу же повернулся.       В нескольких шагах от них, у старого дуба, стоял Англия. Его фигура была напряжённой, голова слегка опущена, а взгляд устремлён прямо на Рейха.       Тело немца мгновенно напряглось. Он принял закрытую позу, скрестив руки на груди.       – Ты… что ты здесь делаешь? – голос был резким, полным недоверия и враждебности. Затем он резко обернулся к Союзу: – Ты знал об этом?!       Англия сделал шаг вперёд, его голос был тихим, почти молящим.       – Рейх. Нам нужно поговорить, пожалуйста.       Рейх отвернулся от Англии, не желая смотреть на него.       – Я не хочу ничего обсуждать с тобой.       – Рейх, дай ему слово, – мягко, но твёрдо сказал Союз. – Пожалуйста, хотя бы просто послушай.       Англия подошёл ближе, его руки были слегка дрожащими. Он выглядел очень уставшим.       – Я… я не знаю, с чего начать. Мне ужасно стыдно за то, что я наговорил и как себя вёл. Я был неправ. Глубоко неправ. Мои слова… моя ненависть… она была вызвана не только тобой, Рейх. – Он сделал глубокий вдох, будто пытаясь унять дрожь в голосе. – Она была вызвана мной самим. Моими воспоминаниями. Я… я застрял в прошлом. Застрял в тех временах, когда всё было ужасно... Я видел тебя… и в тебе я видел не человека, а того, из-за кого я всё когда-то потерял. Все ужасы войны, все смерти, все разрушения… эти образы не давали мне покоя. Я боялся, что ты снова станешь тем… кем был. Поэтому я не мог простить. Ни тебя, ни себя, ни… ни весь мир за то, что это случилось.       Рейх стоял, скрестив руки, его лицо было непроницаемым. Он слушал, и в его глазах медленно угасал гнев, уступая место сложной смеси удивления, недоверия и какой-то… боли. Когда Англия заговорил о воспоминаниях, Рейх вздрогнул.       – Воспоминания? – его голос был глухим. – Ты думаешь, у меня их нет? Ты думаешь, я не потерял ничего? Каждый из нас видел то, что лучше бы никогда не видеть. – Он поднял взгляд на Англию, и в этом взгляде было столько собственной боли и усталости, что она, казалось, физически ощущалась.       – Я знаю. И именно поэтому мне стало ещё хуже от того, что я сделал. Союз говорил со мной, Франция тоже, но даже когда ты отвечал мне тогда, на собрании… твои слова, они… они попали в точку. Ты сказал, что принимаешь себя. Что ты готов идти дальше, становиться лучше с каждым днём. И я… я понял, что смотрел на тебя сквозь пелену своей собственной боли, своего страха. Я не видел тебя настоящего. Того Рейха, который сидит здесь сейчас. Того, кто изменился, кто пытается исправиться и любить. Я видел тебя из своих худших кошмаров, а не живого человека. – Его глаза наполнились влагой. – И мне… мне так жаль. Жаль, что я причинил тебе такую боль. Жаль, что я оттолкнул Союза. Жаль, что я позволил своим старым ранам управлять мной, разрушая всё вокруг. Я понимаю, что это не оправдание. Никакие мои страхи не дают мне права так поступать. Я хочу всё вернуть. Я хочу, чтобы мы могли хотя бы работать вместе без этой вражды. Я… я искренне надеюсь, что ты сможешь меня простить. Мне правда очень жаль.       Рейх замер. Слово «прости» ударило его сильнее, чем любая из прошлых обид. Он впервые слышал это от Англии – искренне, без сарказма, без условий. Его руки медленно опустились, и лицо выразило глубокое понимание, смешанное с горькой печалью.       – Простить? – Рейх горько усмехнулся, глядя на заходящее солнце. – Ты просишь прощения за недавние слова... Но ты хоть раз задумывался, Англия, почему я так поступил с тобой? Наверное, ты помнишь Первую мировую войну... когда мой отец проиграл... Я очень хорошо помню, как после этого все, абсолютно все, стали издеваться над моим родом. Нас презирали, нас считали отбросами.       Голос Рейха задрожал, и в нём прорезалась та самая старая, незаживающая рана.       – И особенно отчётливо я помню, как, когда нас только допустили до власти, именно ты и Франция приняли Версальский мир... Тот «мир», который был пропитан унижением. Вы не просто победили, вы хотели растоптать наше достоинство, сделать нас ничем. Мне было больно расти с этим, Англия. Мне было больно видеть, как мой народ втаптывают в грязь, и знать, что ты приложил к этому руку. Поэтому я стал каждый день думать о мести... и в итоге совершил то, что планировал. И за всё это время... за все эти десятилетия ты ни разу не извинился за то унижение.       Англия стоял, поражённый. Он видел перед собой не врага, а человека, чья жестокость в прошлом была лишь попыткой заглушить ту невыносимую боль и стыд, которые Англия сам когда-то помог породить. В воздухе повисла тяжёлая тишина.       – Ты прав, – наконец выдохнул Англия, и по его щеке скатилась слеза. – Я не могу изменить то, что мы сделали тогда, но теперь я вижу и знаю правду. И мне искренне жаль, Рейх. Прости меня за всё...       Рейх молчал. Он смотрел на Англию, и что-то внутри него начало оттаивать. Он видел не высокомерного, злобного противника, а человека, сломленного собственными страхами и болью – болью, которая была так похожа на его собственную.       – Это… это очень тяжело, Англия, – наконец произнёс Рейх, его голос был тихим. – Твои слова тогда… они были очень жестокими, но я… я понимаю, что ты говоришь о прошлом, о боли. Я тоже это чувствую. Может быть… мы действительно похожи больше, чем хотим признавать. – Он сделал глубокий, дрожащий вдох. – Хорошо, Англия. Я… я прощаю тебя, но это не значит, что всё сразу станет как прежде. Нам придётся работать над этим, и как минимум мне нужно время.       Огромная волна облегчения прокатилась по лицу Англии. Он, не говоря ни слова, шагнул вперёд и крепко обнял Рейха. Немец сначала застыл, но затем, медленно, его руки поднялись и обняли Англию в ответ.       Они замерли, словно не хотя отпускать друг друга, это был полный искренности момент примирения, где слова были не нужны.       Когда они отстранились, Англия повернулся к Союзу, который наблюдал за ними, не решаясь что-то сказать.       – И тебе, Союз. Тебе отдельное спасибо. И прости меня, пожалуйста, за все мои слова в твой адрес. Ты действительно хороший друг.       Союз мягко улыбнулся.       – Принято, Англия. Рад, что ты это понял.       Англия повернулся обратно к Рейху, но в его глазах теперь горели озорные искорки.       – А ещё, спасибо тебе, Союз, что помог организовать эту встречу. Мои слёзы и мольбы не прошли даром, как видишь.       Глаза Рейха расширились. Он медленно перевёл взгляд с Англии на Союза, затем обратно, и на его лице промелькнуло осознание.       – Стоп! Слёзы? Мольбы? Эта встреча… свидание… это что, было всё специально подстроено?! – Он посмотрел на Союза, в его голосе теперь был слышен не гнев, а скорее игривое возмущение.       Союз, ничуть не смутившись, широко улыбнулся.       – Ну-у-у… я бы тебя в любом случае на свидание позвал. Просто это был… повод, чтобы ты его выслушал. Я же знал, ты бы ни за что не согласился просто так.       Рейх фыркнул, но уголки его губ уже поползли вверх. Он легонько ударил Союза по плечу.       – Ты! Ах ты ж жук! Мог бы хоть предупредить!       Союз, смеясь, притянул Рейха к себе, обхватив руками его талию, и начал целовать его – сначала в щёку, потом в шею, а затем и в губы, осыпая короткими, нежными поцелуями. Рейх пытался вырваться, смущаясь от того, что Англия всё это видит. – Ну прости! Зато посмотри, какой красивый закат! И с Англией помирились.       Англия, наблюдая за ними, не смог сдержать искреннего, глубокого смеха, который, казалось, освободил его от всей скопившейся тяжести.       – Да уж, Союз. Твои методы всегда были… необычными.       Рейх, наконец, тоже расслабился и начал смеяться вместе со всеми – это был лёгкий, счастливый звук, которого Англия не слышал от него так давно.       – Англия, хватит ржать! И ты, Союз, перестань! А то я тебя утоплю в этом ручье! Ты знаешь, я могу. – Эти слова вырвали ещё большую волну смеха.       – Слушай, Рейх... – успокоившись, сказал Англия, – а ты сможешь помочь мне организовать встречу с Италией и Японией? Просто мне бы стоило перед ними извиниться, за то, что случайно.       – Оу, да вообще без проблем... – сказал Рейх, пытаясь вырваться из объятий Союза, но тщетно. – Не переживай, Япония вряд ли тебя убьёт, наверное... А вот ударить – очень вероятно. – Немец стал еле сдерживать смешки от того, как Англия весь напрягся.       – Серьёзно? Она может...? – испуганно проговорил британец.       – Да я шучу, расслабься ты, всё будет хорошо... Теперь точно будет! – С улыбкой проговорил Рейх.       Смех наполнил весенний парк, смешиваясь с шелестом листвы и журчанием воды. Закат окрашивал их лица в тёплые, золотистые тона, символизируя новый, пусть и непростой, но возможный рассвет.