𝑊ℎ𝑒𝑟𝑒 𝑡ℎ𝑒 𝐿𝑖𝑔ℎ𝑡 𝑆𝑙𝑖𝑝𝑠 𝑇ℎ𝑟𝑜𝑢𝑔ℎ

Медицинский. Четвёртый курс. На кой чёрт она вообще сюда пошла? Этот вопрос всплывал изнутри регулярно, как застарелая боль, и каждый раз оставался без ответа. Альберт, Ребекка, Луис и остальные одногруппники — каждое имя отзывалось шумом в ушах. Ребекка, пожалуй, ещё куда ни шло: тихая, держалась на расстоянии, изредка подходила уточнить что-то по учёбе — и слава богу. Но Луис Сера и Альберт Вескер... О, эти двое вымораживали её по-настоящему. От одного взгляда на них сводило челюсть. Она шла по коридору, глядя куда-то сквозь пространство, и почти не заметила, как столкнулась с кем-то плечом к плечу. Столкновение вышло глухим, несильным — скорее касание, чем удар, но достаточным, чтобы выдернуть её из вязкого полузабытья. Первокурсник. Она подняла глаза — устало, без интереса — и тихо извинилась, почти на автомате. Судя по форме, с правоохранительного. ПХ — смешное сокращение. В другое время, может, и она бы усмехнулась краем губ, но сейчас было плевать. Над их аббревиатурами пусть ржут другие. Ей было слишком херово, чтобы тратить на это хотя бы каплю эмоций. Перед ней стоял парень. Симпатичный — она отметила это где-то на периферии сознания, без интереса, просто констатируя факт, как отмечают погоду за окном. Льдисто-голубые глаза, ясные, почти прозрачные. Грязно-белые волосы, мягко спадающие прядями — стрижка простая, зализанная по обе стороны, преимущественно вправо, но походило на "шторы", чуть небрежная, но ему шла. Рост… где-то 178, может, плюс-минус пара сантиметров. Атлетичное телосложение угадывалось под формой, но черты лица оставались по-юношески мягкими, без грамма брутальности. Он напоминал щенка золотистого ретривера — такой же открытый, невинный, будто ещё не успевший понять, как мир умеет ранить. Форма сидела на нём ладно, впрочем, ничего удивительного — их факультету за нарушение дресс-кода по голове не гладят, не то что юристам, вечно расхаживающим в чём попало и мозолящим глаза. Кажется, она рассматривала его слишком долго. Он заметил — и смутился, неуверенно кашлянув в кулак. — С вами всё в порядке?.. Может, воды? Голос у него оказался приятным, мягким, но в интонации сквозила старательно напускная уверенность — та самая, за которой прячут неловкость, боясь показаться слишком робким. Ада качнула головой. — Нет, не нужно. Спасибо. Просто... — она запнулась на мгновение, подбирая слова, ощущая, как чужая забота царапает её изнутри своей неуместной искренностью. — Неважно. Не хотела пялиться. Парень улыбнулся — тепло и просто, без задней мысли. Он действительно настолько мил, что её это бесило. — Всё нормально! Не переживай так. Меня зовут Леон Кеннеди, я с ПХ-411, а ты? Или лучше на "вы"? Ада не горела желанием болтать. Утро и без того вытянуло из неё все силы, а пустые разговоры казались чем-то совершенно лишним, как шум радио в пустой комнате. Но раз уж она сама засмотрелась — можно назвать имя. Они всё равно вряд ли ещё раз пересекутся, и уж тем более не станут общаться. Какая, в сущности, разница? — Ада. Ада Вонг. Можно на "ты". Группу она называть не стала. Зачем? Лишняя информация, которая ничего не изменит. Одноразовый разговор в коридоре, не более. — У тебя очень красивое имя! На каком ты курсе? Ада мысленно выругалась — коротко, ёмко, без цензуры. Любопытный щенок. Милый, невинный, но до зуда любопытный. Когда-нибудь ему за это точно влетит, и влетит крепко — жизнь таких учит без жалости. Она тяжело вздохнула, едва сдерживая желание послать его к чёрту прямо здесь. — Спасибо, — процедила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я на медицинском, четвёртый курс. А ты, я так полагаю... первый? Леон, кажется, что-то уловил — в её тоне, в усталом изгибе бровей, в том, как она смотрела сквозь него, а не на него. Его напускная уверенность, ещё минуту назад светившаяся в глазах, начала тускнеть, уступая место неловкости и стыду. Он отвёл взгляд, чуть почесал затылок — жест до боли мальчишеский, выдающий его с головой. — Я... да. Первый курс. Ты выглядишь как выжатый лимон — ночка не задалась? Или может, тебе сок лимона в кофе подлили? Он выдал это с надеждой разрядить обстановку, но шутка вышла до скрежета плоской, неловкой — из тех, после которых тишина становится ещё громче. Ада медленно приподняла бровь, глядя на него с усталым недоумением, и где-то в груди шевельнулось что-то похожее на жалость пополам с раздражением. — ...если это была шутка, она не смешная. Повисла пауза — густая, вязкая, какая бывает, когда слова иссякли, а неловкость продолжает звенеть в воздухе, давя на уши. Леон стоял, кажется, готовый провалиться сквозь землю, и Ада вдруг почувствовала что-то отдалённо похожее на укол совести — маленький, почти незаметный, кольнувший где-то под рёбрами. Но всё же недостаточный, чтобы продолжать этот разговор. — Слушай, мне нужно идти на занятия. Я сейчас немного не в состоянии с тобой светские беседы вести, уж прости. Она не выдержала — слова сорвались раньше, чем она успела их смягчить. Но, заметив, как дрогнуло выражение его лица, как в этих прозрачно-голубых глазах что-то погасло и он поник, Ада всё же взяла себя в руки и добавила чуть тише, мягче: — Правда, я не в настроении на разговоры. Я ужасно устала, и мне тяжело держать себя в руках. Леон понял сразу — кивнул торопливо, без обиды, только с тенью смущения, всё ещё розовевшей на кончиках ушей. — Да, прости! Иди. И ещё раз прости, что задержал. Но над шутками я поработаю!! Ада просто кивнула. На секунду задержала взгляд на его лице — всё такое же открытое, щенячье, до смешного искреннее — и вдруг, сама от себя не ожидая, потрепала его по голове. Ладонь скользнула по грязно-белым прядям легко, почти невесомо, задержавшись лишь на долю секунды. Уж слишком он походил на золотистого ретривера, чтобы уйти просто так. Мило. Она обошла его и направилась в сторону аудитории, не оборачиваясь. В груди всё ещё было пусто и кисло, но где-то глубоко внутри она почувствовала легкое тепло, едва заметное. Она не стала его анализировать. Просто шла по коридору, пока шаги не стихли за поворотом. Леон стоял и смотрел ей вслед, пока фигура не растаяла в сером полумраке коридора. Она что... только что погладила его? По голове? Он моргнул раз, другой, всё ещё ощущая фантомное прикосновение — лёгкое, почти невесомое, как крыло бабочки, коснувшееся макушки и оставившее после себя тёплый, щекочущий след. В голове всплыли дурацкие картинки из интернета, эти шаблонные мемы, где парень с открытым ртом и восхищением в глазах провожает взглядом девушку. Ну так вот, он сейчас явно подходил под это описание. Один в один. Нет-нет, никакой влюблённости. Это другое. Просто... чёрт! Она красивая. Не просто красивая — в ней было что-то цепляющее, что-то привлекательное, что-то... ну что-то! А у него, к несчастью, слабость к женщинам именно такой внешности — тёмные короткие волосы, азиатские черты лица и... ну всё, что подходит под описание Ады. И к тому же... ему вдруг до дрожи захотелось узнать её поближе. Не в романтическом смысле — просто подружиться, понять, какая она на самом деле, что прячется за этой скорлупой. Возможно, они могли бы стать лучшими друзьями! Ну... это в его планах. Он потренируется с шутками, он постарается, он обязательно придумает что-нибудь смешное к следующей встрече, если она вообще будет, эта сл— Прозвенел звонок. Резкий, пронзительный, ввинчивающийся прямо в мозг и прерывающий весь поток его мыслей. — Чёрт! Юридическая психология! Сейчас же юридическая психология! Ему нельзя опаздывать — профессор, чьё имя он вечно не мог запомнить, сотрёт его в порошок, прикопает где-нибудь за корпусом и даже не вспотеет. Леон сорвался с места, надеясь лишь на одно — лишь бы этот безжалостный старик ещё не пришёл в аудиторию. Лишь бы не пришёл. Забудьте. Он пришёл. Профессор уже стоял у кафедры — и Леон застыл в дверях, как мышь перед котом. Сердце бухнуло куда-то в горло и застряло там. Лекция началась без него, и теперь, под тяжёлым, немигающим взглядом, он выслушивал всё, что о нём думают. О правилах университета. О том, что опаздывать он не имеет права. О том, что это уже вторая пара, а не первая, и где он вообще шлялся, и как посмел, и о боже — на целых семь минут! Семь минут, которые в устах профессора звучали как преступление века, за которым следует смертная казнь. Леон стоял, втянув голову в плечи, чувствуя, как горят кончики ушей — сначала жаром, потом почти болью как от потушеной о кожу сигареты. Где-то на третьем ряду Клэр прикрыла рот ладонью. Она была его давней подругой. С ней он обычно держался увереннее, но сейчас это не помогало. Потому что она хихикала. Он не слышал ни звука, но видел — по тому, как вздрагивали её плечи, как предательски блестели глаза над ладонью. И это било по его и без того пошатнувшемуся самолюбию куда больнее, чем профессорская отповедь. Он смотрел в пол, мечтая провалиться сквозь него, в тишину, подальше от этого позора. Семь минут. Всего семь минут — а ощущение, будто его прилюдно выпотрошили, вывернули наизнанку и оставили так стоять. Щенячий энтузиазм, ещё недавно искрившийся где-то внутри, съёжился в маленький, жалкий комок и затих. Наконец ему позволили сесть. Он проскользнул за парту рядом с Клэр, не поднимая глаз, и только тихо выдохнул — долгим, дрожащим выдохом, уставившись в пустой лист перед собой. Лекция только началась, но этот день уже казался бесконечным.

***

Ада сидела на паре, глядя со скучающим видом. Сейчас была клиническая биохимия — лекция по патохимии воспаления и белкам острой фазы. Тема из тех, что вроде бы нужная, важная, на экзаменах спросят, но голова отказывалась воспринимать её всерьёз, как и всё остальное связанное с учёбой. В аудитории горел бледно-жёлтый свет, под которым все лица кажутся уставшими, а воздух делается плотным и каким-то ватным, неприятным на вид. За окном моросил дождь, мелкий и нудный, без грома, без ветра — просто вода, стекающая по стёклам тонкими неровными дорожками размывая вид. Ада машинально следила за одной такой дорожкой, пока профессор монотонно диктовал материал. Она пропускала всё мимо ушей. На экране проектора сменялись схемы: каскад воспалительных реакций, арахидоновая кислота, циклооксигеназный путь, интерлейкины — слова длинные, сложные, но уже привычные, как бывший с которым был в хороших отношениях, которого видишь слишком часто, чтобы испытывать к нему интерес и слишком часто, чтобы испытать радость от встречи. — С-реактивный белок — ключевой маркер острой фазы воспаления, — доносился монотонный голос с кафедры, тянущий всё в более унылое состояние. — Его концентрация в плазме может возрастать в сотни раз в течение первых суток. Запомните, это будет на экзамене. И не просто запомните, а поймите, ведь в реальной практике это вам поможет понять, что происходит с пациентом ещё до того, как вы увидите симптомы. Ада переписала в тетрадь: "СРБ, ИЛ-6, фибриноген". Почерк ровный, красивый, почти каллиграфический, но мысли гуляли где-то далеко. Она могла писать слово в слово и тут же забывать написанное — просто рука работала сама, пока сознание блуждало в каких-то своих, пасмурных закоулках, запутанных мыслях и прочей ерунде. Называйте как хотите. — Коллеги, — профессор сделал паузу, обвёл аудиторию взглядом и поправил очки указательным пальцем, — особое внимание прошу обратить на прокальцитонин. В отличие от С-реактивного белка, он повышается преимущественно при бактериальных инфекциях. Это позволяет различать бактериальное воспаление и вирусное. Дифференциальная диагностика — то, ради чего мы вообще всё это учим. "Коллеги". Он обращался к ним так с начала четвёртого курса — сухо, без лишнего тепла, но с определённым уважением. Как к будущим врачам, которым через пару лет предстоит самим принимать решения у койки больного. Кого-то из одногруппников это окрыляло. Аду — нет. Ей это слово почему-то казалось чужим, неудобным, как обувь не по размеру, которая жмет, сдавливая и мешая кровообращению. Она покосилась в сторону. Через пару рядов от неё Вескер печатал на ноутбуке с той же скоростью, с какой профессор говорил, — методично, без единого лишнего движения. Луис, наоборот, рисовал что-то на полях, скорее всего очередную карикатуру, и при этом умудрялся время от времени поднимать голову и кивать с таким видом, будто ловит каждое слово, когда как он не слушает точно так же, как и девушка. Ада вздохнула и снова уставилась в тетрадь, смотря на красивые и лишенные души буквы. "Человек страдает не столько от того, что происходит, сколько от того, как он оценивает то, что происходит". Откуда она это помнила? Кажется, из какой-то старой статьи по психосоматике, которую пробегала глазами на втором курсе. Фраза зацепилась тогда и теперь всплыла неожиданно — без повода. Просто появилась и повисла где-то на краю сознания, как и всё остальное, что приходило ей так же неожиданно и спонтанно. Если это правда, думала она, водя ручкой по бумаге без всякой цели, просто чтобы занять руку, — если всё дело в том, как мы оцениваем происходящее, — тогда что это говорит о ней? О её раздражении, которое копится под рёбрами без видимой причины? Она сама себе это создала — или это с ней случилось, а она только была наблюдателем своей же истории? Она сама стала причиной своей усталости и постоянного напряжения? Она шла на поводу у родителей, поступив на медицинский, как они и просили. А она хотела стать журналистом или писателем, но матери так и нужно было надавить на неё тем, что она им должна за своё существование... Будто она просила об этом. За окном всё так же моросило. Капля на стекле нагнала другую, слилась с ней и потекла быстрее. — Таким образом, лабораторная картина острого воспаления складывается из нескольких компонентов, — продолжал профессор, хотя большая часть студентов даже не слушала его, занимаясь своими делами. — Запишите: лейкоцитоз со сдвигом влево, повышение СОЭ, появление С-реактивного белка и фибриногена. Это база, но именно её спрашивают на государственных. Именно на неё вы будете опираться, когда поступит срочный пациент, а времени совсем не будет. Ада записала. Аккуратно, слово в слово. И поймала себя на том, что думает вовсе не о лейкоцитозе. Леон Кеннеди. Имя всплыло в памяти чётко, ясно, как строчка из учебника, которую она вовсе не старалась запомнить. А ведь она и правда не старалась. Не планировала запоминать ни имени, ни лица, ни этого дурацкого смущения, с которым он почёсывал затылок после своей плоской и неуместной шутки. Но вот же чёрт... запомнила. Она не была с ним мила. Не пыталась понравиться. Скорее наоборот — резко ответила, почти грубо. А он всё равно смотрел так, будто она сказала ему что-то важное. Сколько ему лет? Он что, только вчера родился? Его словно не затронули порочные и склизкие мысли и принципы. Он был невинен на вид, но возможно, он просто волк в овечьей шкуре? В тихом омуте черти водятся, может и он не такой белый и пушистый каким ей показался? Тц... Мужчины. А ещё она потрепала его по голове. Как щенка. Зачем? Какой в этом был смысл вообще? Вопросы прозвучали внутри и остались без ответа. Может, ей просто стало его немного жаль. А может, позавидовала — тихо, незаметно, краешком сознания. Потому что в нём ещё жила та нетронутая, наивная способность радоваться, которой у неё самой давно не осталось. Кто-то(она прекрасно знает кто) когда-то старательно вытравил её — или она сама вытравила, спрятавшись за каменной стеной. "Человек — это не то, что с ним случилось, а то, что он решил делать с тем, что с ним случилось". Тоже чья-то цитата, из экзистенциалистов, кажется. Или из популярной психологии — Ребекка такое любила(или кто-то другой?). Звучало правильно, возможно даже слишком правильно. Настолько, что её начало мутить, а к горлу подступила тошнота.. Она захлопнула эту мысль, как книгу, которую пока не готова читать дальше. — Вонг, — голос профессора пробился сквозь размышления, вежливый, но требовательный, — какие дополнительные лабораторные маркеры вы бы назначили для уточнения диагноза? Она подняла голову. Два десятка пар глаз обернулись к ней — кто-то с любопытством, кто-то с издевкой, надеясь, что она сейчас опозорится. Альберт не обернулся, но ритм его печати замедлился — Ада уловила это краем уха. Бесит. — Щелочную фосфатазу и ГГТ, — ответила она ровно, без запинки, хотя ногти впивались в тыльную сторону ладони, оставляя полумесяцы. — При холангите они повысятся заметнее, чем АЛТ и АСТ. Ещё есть смысл проверить прямой и непрямой билирубин, чтобы подтвердить или исключить механическую желтуху. Профессор кивнул — сухо, но без замечаний. — Верно. Продолжим. Ада снова опустила взгляд в тетрадь. Сердце билось чуть быстрее обычного — но не от страха, а от раздражения. Она не любила, когда её заставали врасплох. Даже если ответила правильно. Да чёрт, почему вообще он спрашивает именно её? Каждый раз! Чертов старпёр.

***

Звонок прозвенел резко, разбив тишину аудитории на сотню звуков — шорох сумок, скрип стульев, гул голосов. Леон встал из-за парты сразу, едва смолкла трель, и первым делом глянул на Клэр. Та неторопливо собирала вещи, закидывая тетрадь в сумку. Он помедлил пару секунд, переминаясь с ноги на ногу, и наконец решился: — Клэр, а твой брат случайно не знает кого-то с медицинского? Ну знаешь... может, кто знакомый с четвёртого курса? Клэр приподняла бровь, закидывая сумку на плечо. В её взгляде мелькнуло любопытство. — Знает. А что? Леон сразу встрепенулся, плечи чуть подались вперёд, а руки сами собой нашли карманы формы — и тут же выскользнули обратно. — Я это... знаешь... мне бы... ну... хотелось бы... — Не тяни, — она уже улыбалась краешком губ. Клэр слишком хорошо его знала и уже догадалась: либо кто-то понравился, либо нашёлся потенциальный друг. Одно другому, впрочем, не мешало. — Короче! — выпалил Леон. Они вышли из аудитории и двинулись по коридору, вливаясь в поток студентов. — Я встретил девушку, когда шёл на пару. Она очень красивая. Её волосы, лицо, глаза! — он перевёл дух и тут же добавил, заметив выразительный взгляд подруги — Я не влюбился, не смотри на меня так! Я просто... хочу с ней подружиться. Она классная, мне кажется. Клэр ткнула его локтем в бок — несильно, скорее для того, чтобы успокоить. — Понятно с тобой всё, ковбой. Я поговорю с Крисом, может, удастся найти твою ненаглядную. Как её хоть зовут? Леон почесал затылок, смущённо улыбаясь. — Ада... Красивое имя, правда? Клэр кивнула, поправляя лямку сумки. — Довольно красивое. Как "подружишься" с ней, — она показательно взяла слово в кавычки, показывая их пальцами. — обязательно познакомь. Леон слегка хлопнул её по плечу — легко, в ответ на подколку. — Да брось, я не втюрился! Любви с первого взгляда не бывает, но она действительно вызвала интерес... Я люблю заводить новых знакомых и друзей. Клэр хмыкнула, прекрасно зная своего друга. — Я это уже поняла. — Она вдруг остановилась и кивком указала куда-то вперёд. — О, насчёт этого... Видишь того хмурого парня? Вот он и есть знакомый Криса. Его зовут Альберт, спроси у него. Она легонько подтолкнула Леона в спину. — Давай-давай, он хоть и грозно выглядит, но поможет. Если пройдёшь три его испытания... Клэр развела руками, шевеля пальцами в шутливо-зловещем жесте. Леон фыркнул. — Да иди ты! Пф... Однако спорить не стал. Набрал в грудь воздуха — совсем как перед прыжком в холодную воду — и неловко подошёл к парню, стоявшему у стенда с плакатами мероприятий и приглашениями в кружки. — А... привет. Я Леон Кеннеди, с ПХ-411. Друг Криса Редфилда... точнее, его сестры, но с ним мы тоже в хороших отношениях. Я тут хотел попросить, если ты не против, точнее не попросить, а спроси- — Ближе к делу, — прервал его Вескер. Альберт смотрел хмуро, и солнезащитные очки только добавляли его взгляду тяжести — непрозрачные, холодные, они прятали всё, что могло бы выдать хоть тень эмоции. Леон осёкся на полуслове, но быстро взял себя в руки. — А... да. Точно-точно. Ты случайно не знаешь Аду Вонг? Она тоже с медицинского, не знаю, в какой группе, но, возможно, ты её знаешь? Я просто хочу с ней подружиться, поболтать, познакомиться, но я не уверен, что мы снова встре- — Хватит пустой болтовни, — снова перебил Вескер. Голос ровный, без интереса, без интонации. — Я знаю Вонг. Но она не из тех, кто будет дружить и тратить время на таких оборванцев, как ты. — Эй! Грубо... — Грубо? — Альберт чуть склонил голову, и в этом жесте не было ни капли любопытства. — Нет ничего грубого в правде. Он развернулся и ушёл, будто и не было никакого разговора. Леон остался стоять у стенда, сжимая и разжимая пальцы. Воздух вокруг будто стал плотнее, и в ушах ещё звучало это — "оборванцев". Слово застряло где-то под рёбрами, колючее, несправедливое. Он не был оборванцем! Форма чистая, выглаженная, ботинки начищены — всё как положено. И дело ведь не в одежде. Просто этому Альберту нужно было чем-то ударить — и он ударил. Первым, что подвернулось. — Ты!.. Ты же так и не сказал, где... Чёрт. Как Крис вообще с ним общается? Леон выдохнул шумно, потёр переносицу и оглянулся на Клэр. Та уже подошла к нему, отвечая на его вопрос самому себе. — Никак. Их общение состоит из того, что они постоянно собачаться друг с другом. — она пожала плечами. — раз всё пошло не по тому месту, пошли на обед? Леон кивнул, всё ещё чувствуя себя неприятно. Почему он "оборванец"? Обидно, если что!

***

Леон пнул камень под ногами. Тот отскочил от бордюра и улетел в траву, затерявшись среди мокрых листьев. Ну что за день сегодня. Схлопотал за опоздание, деньги забыл, остался голодным — благо Клэр поделилась с ним своим обедом, но дала только то, что сама не ест. Потом ещё и рукавом зацепился за гвоздь, торчащий из перил, и порвал его. Ужасно. Так ещё и небезопасно!!! — Ну чёрт! Почему сегодня... Ох... Он остановился. На мосту, опираясь о перила, стояла Ада. Между её пальцев тлела сигарета — тонкая, тёмная, с золотистым ободком фильтра. Дым поднимался вверх и таял в сером воздухе, смешиваясь с моросью после дождя. Она затянулась — медленно, не глядя по сторонам, — и не обратила на Леона никакого внимания. Он помедлил, переминаясь с ноги на ногу, потом всё же подошёл и встал рядом, на расстоянии вытянутой руки. — Эм... привет? Она мельком посмотрела на него — коротко, без интереса, и снова уставилась куда-то вдаль, за перила моста. — Привет. Следишь за мной? Леон сразу осёкся и замотал головой. — Нет-нет! Никак нет! Я просто гуляю. А ты... ты куришь? Это вредно для здоровья. Ада закатила глаза, медленно, почти лениво, — и выпустила струйку дыма в сторону. — А тебе какое дело? Ты мой отец или как? Вредно или нет, я не курю какую-то хрень. Nat Sherman Black and Gold, слыхал про такие? Леон немного замялся. Пальцы сами собой поправили ворот формы, хотя тот и так сидел ровно. — Нет... я сигаретами не интересуюсь. Запах не нравится. Ада сделала новую затяжку — глубже, дольше, — и выдохнула дым в его сторону. Леон закашлялся, замахал рукой перед лицом. Губы девушки скривились в усмешке. — Оно и видно. Это сигареты, которые курил мой покойный отец. Умер два года назад, и вот я забрала у него пару пачек. На халяву. Она сказала это ровно, без надрыва, без паузы — так, будто сообщала прогноз погоды. Леон перестал махать рукой и замер. Слова повисли в воздухе, а она уже снова поднесла сигарету к губам. Он не знал, что на это отвечать. Обычно в такие моменты говорят "соболезную" или "мне жаль" — но что-то в её тоне, в том, как она стояла, глядя в пустоту перед собой, подсказывало, что ему лучше придержать свои слова при себе. — Не надо меня жалеть, — сказала она прежде, чем он успел открыть рот. — Он был тем ещё козлом и любителем азартных игр. — Она стряхнула пепел вниз, за перила, и покосилась на Леона. — Чего так поздно гуляешь? Маленьким пора спать. Леон слегка покраснел — щёки вспыхнули быстро, и он выпрямился, расправив плечи. — Эй! Я не маленький... Мне двадцать один год! И ты не намного старше меня. К тому же, я тоже умею курить! Дай. Он выхватил сигарету из её пальцев — резко, но не грубо, — и Ада не стала его останавливать. Только приподняла бровь и скрестила руки на груди, с ухмылкой наблюдая за представлением. Леон поднёс сигарету к губам, сделал затяжку — глубокую, старательно копируя её манеру, — и тут же закашлялся. Громко, надсадно, до слёз в глазах. — Чёрт... Фе. Ада рассмеялась. Смех вышел коротким, но настоящим. Она протянула руку и забрала сигарету обратно. — Не кури лучше. Испортишь своё чистое и невинное личико... Леон всё ещё кашлял, утирая выступившие слёзы. Горло драло так, будто он глотнул наждачки. Он открыл сумку и достал почти опустевшую бутылку с водой — сделал глоток, другой, пытаясь смыть из глотки горький, едкий привкус. — Как вы это курите?.. — Как? Легко, — Ада пожала плечами, снова поднося сигарету к губам. — У всех в первый раз всё начинается с кашля: в горле першит, и кажется, что это отвратительно. Но через время привыкаешь, а затем становишься зависим от никотина, который может вскружить тебе голову. Сначала куришь что-то лёгкое, потом крепче и крепче. — Она выпустила дым тонкой струйкой вверх, и он растаял в сером небе. — Главное в этом деле — не перейти на наркотики. Леон завинтил крышку бутылки и убрал её обратно в сумку. Глаза всё ещё слезились. — И ты так спокойно об этом говоришь? — а мне плакать нужно? Леон помотал головой. Остальное время они провели молча, глядя на небо и водную гладь под мостом. Первым нарушил тишину Леон. — Слушай, Ада. А может, обменяемся контактами? Я не настаиваю, но хочется стать тебе другом! Ада, только что потушившая уже третью сигарету, перевела взгляд на него. Окурок упал на асфальт, и она придавила его носком ботинка. — Другом? Не смеши меня. У меня нет времени на всяких... Она замолчала. Взгляд задержался на нём — на поникших плечах, на старательной улыбке, которую он натянул слишком быстро, слишком явно. Что-то кольнуло под рёбрами — не жалость, а скорее смутное, непривычное чувство, будто она только что пнула щенка, который даже не собирался огрызаться. Один друг не повредит, верно? Даже не друг — знакомый. — Ладно, давай. Но держись на расстоянии. Будем не друзьями, а знакомыми. Не более. Она достала телефон. Леон сдержанно кивнул и тоже полез в сумку. Пальцы дрожали — совсем чуть-чуть, но он надеялся, что она не заметит. Мысленно он уже присвоил себе звание супергероя. Способность заводить друзей — определённо суперсила!!! Они обменялись контактами, и Ада сунула телефон обратно в карман пальто. — Ну всё, доволен? Я пошла, мне ещё домой на метро ехать. — Да, доволен! И удачи по дороге домой. Он помахал ей на прощание. Ада развернулась и зашагала прочь, сунув руки в карманы. И только отойдя на десяток шагов, она прикусила нижнюю губу — просто чтобы не дать уголкам губ дрогнуть в улыбке.