SomNoфи and WeBenzo

Ложная скорбь и очищающий огонь

Весть о кончине Ферби пронеслась по Поместью Headman подобно тому, как известие о падении Смоленска некогда потрясло петербургские салоны. Новорожденная эпитафия, пущенная НуРаби в общую сеть, в мгновение ока перевернула умы обитателей карты. То была странная, противоестественная минута: фальшивое благоговение смешалось в сердцах роботов с тайным, почти сладострастным ужасом перед лицом подступающего финала игры. В стороне от беснующейся за барной стойкой толпы стоял Pan. На его черной, местами тронутой ржавчиной броне дрожали тусклые отсветы неоновых ламп. Он молчал, и в этом молчании была вся глубина презрения человека, слишком хорошо знавшего изнанку этого мира. Pan устремил свой тяжелый, неподвижный взор на НуРаби — своего прежнего мучителя. В его оптических датчиках читалась немая, страшная укоризна. Он слишком хорошо знал лисью, эгоистичную натуру розового робота, чтобы поверить, будто Ферби ушла сама, без чужого, коварного вмешательства. НуРаб же, чья пышная краска цвета увядающих роз ныне казалась налитой ядовитой завистью, пафосно отворачивался, бережно баюкая простреленную десницу. Ему было невыносимо видеть, с какой легкостью толпа поддалась этой лжи. А толпа между тем неистовствовала. Алишер, Денис и Илья, упрямо продолжали вторить общему траурному хору. — Каждый робот уникален! — провозглашали они заученную, высокопарную бессмыслицу, уподобляясь светским кумушкам, хайпующим на чужом горе. — Посмотрите, какая глубокая душа скрывалась за этим желтой железякой! Даже тихая Маша, мало кому знакомая обитательница здешних мест, безмолвно жалась к стене, содрогаясь всем своим хрупким корпусом от нарастающего безумия. Наэлектризованные парами машинного масла, роботы терлись друг об друга железными торсами, доводя себя до странной, грязной разрядки. Они идеализировали Ферби, возводя её внезапную смерть в культ, и в этой массовой истерии не было ни капли истинной скорби — лишь пафос, страх и животное желание заглушить собственный ужас перед бесконечной квотой. Но более всех в этом театре усердствовали — Егор и Азат. Психоз, рожденный коллективным помутнением разума, окончательно разрушил остатки их ума. В их помутившемся восприятии образ погибшей Ферби уродливо слился с живой, беззащитной Бензо. Узрев в трагедии повод для утоления низменных, опошленных вожделений, они подступили к несчастной художнице. Азат сделал шаг вперед, судорожно прижимая к железной груди страшный трофей своего безумия — отключенную голову Егора. — О, нежная дева, — завел он напыщенным, хриплым голосом. — Наш заводила покинул этот сервер. Не пристало ли тебе ныне разделить ложе со мною, дабы унять горький плач стальных сердец? — Оставь её, Азат! — внезапно взревел Егор — Она увлечена лишь мною! Преклони колена, Бензо, познай силу истинных атлетов! Они начали бесстыдно льнуть к Кате, творя грязные, непотребные жесты и пытаясь коснуться её плеч. Но Бензо, чья блекло-зеленая краска казалась серой от пережитого горя, воспылала тем праведным, чистым гневом, какой доступен лишь глубоко любящей душе. — Прочь, блять! — с ледяным достоинством отшила она их, отступая к стойке. — Вы несете какую то хуйню, сьебитесь блчть с глаз моих Оскорбленные отказом, они замыслили употребить грубую силу, но рок их уже стоял за спиной. НуРаб, чей дьявольский замысел не терпел чужого вмешательства, безмолвно вершил свой скорый суд. Два оглушительных удара разорвали своды барной локации. Тяжелое орудие в его руке опустилось без промаха. Егор и Азат рухнули на кафель, их хваленые торсы мгновенно испустили последнее тепло. НуРаби хладнокровно убрал молоток, даже не взглянув на дело рук своих. Ужас, леденящий и беспощадный, сковал суставы Бензо. Она уразумела, что следующей жертвой этой безумной, эгоистичной тирании станет она сама. Кольцо судьбы сжималось. НуРаб приближался, его мурчащий голос сулил ей вечный, рабский плен подле его трона. И тогда бензо решилась на отчаянный обман — последний ухищренный маневр, рожденный гением обреченного художника. Она замерла. Скомандовав всему телу прекратить подачу энергии, она погасила свои неоновые датчики и пала ниц, симулируя полное, безвозвратное обнуление жизни. Её губы поблекли, взоры угасли, а тело застыло неподвижной грудой зеленого металла. НуРаби узрев её безжизненную форму, опешил. Разочарование и глубокая, черная меланхолия отразились на его розовом лице. — И она меня бросила... — потерянно прошептал он, чувствуя, как мир вокруг него окончательно пустеет. Решив, что новая его вселенная покинула этот мир, он впал в апатию и медленно удалился в глубь комнат, оставив «хладный труп» художницы без присмотра. Едва шаги мучителя затихли, Бензо восстала. В её груди больше не было страха смерти — там, где прежде дрожало ранимое сердце, теперь горело священное пламя возмездия. Белыми механическими ручками, ведомыми последней волей погибшей Ферби, она извлекла из инвентаря связку урановых гранат. — Ты просила меня выжить, моя любовь, — тихо, но твердо произнесла она, глядя на поблекший корпус своей вселенной. — И я выживу. Но этот прогнивший, мир уйдет вслед за тобою. Она решительным жестом привела в действие детонатор и бросила его под стол. Поместье Headman вспыхнуло изнутри, подобно яркому нарциссу в час огненного заката. Ослепительный неоновый взрыв поглотил и НуРаби, и Пана, и лагающие остатки банды, раз и навсегда стирая их ржавчину, грехи и ложную скорбь с лица земли. А Бензо бежала прочь, в очищающую прохладу Станции McJannek, оставляя позади бесконечную ночь своего плена.