Just a boy

1.

      — У меня появился друг!       Радостный щебет ребёнка не сильно отвлекает Чонина от изучения громоздкого магического талмуда. Они хоть и живут вместе всего ничего, но его подопечный чрезвычайно пиздлявый и бесконечно звонкие «бла-бла-бла» на фоне уже не заставляют подпрыгивать.       — Я рад за тебя, Феликс, — человеческие пальцы со звериными когтями переворачивают пожелтевшие листья. Он и не пытается скрыть отсутствие заинтересованности.       Мало ли что это чародейское отродье себе надумает, если услышит хоть толику тепла в голосе.       — Мы поиграем в моей комнате!       Судя по радостному воплю, Феликсу глубоко наплевать на тональности. Последующий громкий топот скрывается старым деревом избы, крадущим звуки и прячущим их под скрипящие половицы.       Чонин наслаждается тишиной и вновь остаётся один на один со своей проблемой.       Оккультные библиотеки и общение с другими более опытными фамильярами никак не дают главной разгадки — как отвязать от себя малолетку?       Он, древний, ранее могущественный лисий бог, — подумать только! — теперь на побегушках у пятилетки!       И да, пусть сам заплутал в этой чащобе, движимый невидимыми порывами и непреодолимой тягой к чему-то неизвестному. Но кто ж знал, что это «неизвестное» окажется мелкой ведьмой с неуправляемыми стихийными способностями?       Вот он — нет.       Тогда ещё трёхлетка, глупая и дикая, сумела привязать его к себе — каким-то уму непостижимым образом — намертво. Сделать из бессмертной сущности, стыдно сказать, колдовского помощника.       Губы кривятся презрением от воспоминаний. Они не самые его любимые. Сперва отвернулись люди, отдав предпочтение цифровым богам и прогрессу, да забрав с собой часть сил.       Затем годы скитаний и позорных мытарств.       И где он теперь?       Нянчит в глухом лесу чужое дитя.       Дожили…       И ведь кроме Сынмина, старого прохвоста-лешего, даже поговорить не с кем. Ни тебе величественного храма с подношениями, ни полчищ последователей, ни девственниц на завтрак-обед-ужин.       Его будни состоят из выпадения молочных зубов да вырванных с корнем деревьев. Сатанинское отребье хоть злится и редко, но если случается…       — Да за что мне всё это, блять? — он шумно вздыхает и, скатываясь по спинке стула, прикрывает глаза.       Риторический вопрос куда-то в щербатый потолок прерывается одиноким, но громким смехом Феликса, кучкуя запоздалые мурашки по позвоночнику.       Волоски по телу встревоженно дыбятся.       Глухой лес.       Непроглядная чаща.       Чонин перебирает в голове всю нежить округи, с лёгкой паникой понимая, что никаких там одногодок для конопатого чудика нет и в помине. Стул падает с громким треском, молниеносные перемещения почти сносят хлипкую дверь в комнатушку младшего.       Он не задумывается, действует на каких-то глубоких, ещё не опознанных инстинктах, совершенно забывая, что ведьма, хоть и маленькая — глобальная катастрофа.       От увиденной картины фиолетовые всполохи магии затухают, кончики пальцев перестают трястись, а непонятное и чуждое внутри облегчённо прячется обратно.       Он ожидал чего угодно.       Озлобленных лесных духов, дриад, лишившихся места жительства, но не щенка.       Оборотня, если быть точнее.       Щенка-оборотня, если прям совсем придраться.       Он этот запах — от которого чешется нос, требуя расчихаться высокомерием — ни с чем не перепутает!       Чонин пытается по привычке разозлиться, пока упитанный волчонок широкими мазками облизывает лицо Феликса, а тот в ответ гладит мягкие чёрные бока и чешет пушистые уши.       Причины?       Как минимум, есть одна.       Вот он — бог, пусть и практически бывший, могучее существо — возвышается в проёме, а на него… никто не реагирует. Самым вопиющим из образов! Будто он не помеха, не внушительная фигура в пространстве, а так — тень, призрак былого величия.       Ладно колдовское недоразумение, оно наверняка привыкло и к громким звукам, и к непередаваемой экспрессии своего временного (!) опекуна. Но пёсий шкет-то куда?       Чонин же буквально дверь выбил!       Откуда такое неуважение к его скромному великолепию?       Поражённое наглостью лисье фырканье вырывается само собой, мигом привлекая (очень избирательное) внимание Феликса.       — Инни, знакомься, это Хёнджин! — радостно лопочет причина мнимого инфаркта и подлинно оскорблённого эго, целуя волчонка в нос. Увесистая тушка еле удерживается двумя маленькими руками.       Чонин слегка брезгливо косится на обслюнявленное лицо и всё ещё ищет-ищет-ищет по всем закромам души крупицы злобы.       Ему надо бы встать в позу и дать строгое вето на присутствие всяких там лунных кобелей в доме.       Имеет полное право!       Видовая, вековая вражда. Все дела. Задел на упрямость имеется.       Феликс, конечно, скорее всего, загрустит.       Возможно всплакнёт, если повезёт. Если не повезёт — снесёт ещё парочку елей. Но ничего такого, с чем он, Чонин, не смог бы справиться.       Только вот лицо ребёнка светится радостью от игривых покусываний ладошек. И довольные смешинки отчего-то не прячутся избой, а стелются поверх половиц чем-то свербящим, противно-сладким.       Лисий бог обречённо стонет. Тщетные попытки отыскать недовольство на глубине праздной души заканчиваются полным провалом. Там нет и щепотки.       Он ни разу не видел брошенного на произвол судьбы малыша настолько счастливым.       Настолько похожим на маленького ребёнка.       Да и не воюют они с волками уже целые тысячелетия. (Он успешно убеждает сам себя — именно это основная причина.)       — Откуда ты знаешь, что его зовут Хёнджин? — Чонин треплет тёмную макушку, аккуратно вытирая лицо подопечного полами ханбока. — Судя по возрасту, он ещё ни разу не принимал человеческий облик.       — Мне его мама сказала. — Феликс подставляет пухлые щёки с полной готовностью, не прекращая тискать довольный вниманием комок с лапами.       — Ты его хотя бы не украл?       — Нет, — как-то подозрительно хихикает в малюсенькую ладошку. — Она разрешила нам поиграть. Около дома.       Ясно.       Он уже хорошо понимает логику конкретно этой крошечной особи. Сказали около дома, значит около дома.       Её вина, что не стала уточнять около чьего.       — А в комнату зачем приволок?       — Мы замёрзли.       — А живут они где?       — На другой стороне леса.       И ведь допёр!       Чонин громко цокает и обещает себе перед сном проверить голову на появление седых волос. Может, привязать кое-кому на шею колокольчик, чтоб не заводил привычки неизвестно где (и с кем) шароёбиться?       А пока ему надо срочно найти клан оборотней, объясниться в отсутствии мотивов похищения…       Феликс уже вовсю зевает, причмокивая, покрепче прижимая к себе храпящего щенка.       …и договориться о ночёвке.       Хер с ним, один друг ему и правда не помешает.       Пусть даже и вшивый.

1.1.

      Встречи в берлоге лешего, неподалёку от той халупы, что он вынужден называть домом — единственное, что держит Чонина в относительном рассудке и здравии последние два года.       — Сынмин, я еле объяснился!       — Твой клоп слишком одинок, неудивительно, что он будет искать себе компанию.       — Клоп? — резко щетинится, недовольный обидным сравнением. — Мне казалось, тебе нравится Феликс.       — А я и против клопов ничего не имею. Милые создания. Я же всё-таки хранитель всего живого, — ладонь опускается на плечо, сжимая в поддержке. — А тебе, мой друг, пора признать, что ты начинаешь привязываться к ребёнку.       — Не неси хуйню. — Лисий бог цыкает с укоризной. — Ничего я не привязываюсь.       Сынмин косится на огромную магическую сферу в углу, в которой виднеются две спящие маленькие фигуры, и тактично молчит.

2.

      — Инни, мы поженились.       Чонину даже не надо оборачиваться, чтобы понять, кто такие «мы». Но он оборачивается, конечно, оборачивается, потому что:       — Какого хуя, Ликси?!       Он надеется, что строгий тон и метающий молнии взгляд дойдут до адресатов.       Но «новобрачные» сияют начищенными медяками, и Феликс с гордостью трясёт кольцом из ромашек на безымянном маленьком пальчике. В том, что оно сделано с помощью заклинания, никаких сомнений.       Невозможно удержать как-то по-другому такой куст.       — Так это не взаправду. — Чонин улыбается, выпуская из груди протяжный смех (немного нервный). Сила облегчения сносит волной, сбрасывая напряжение с мышц.       Не то чтоб он думал, что кто-то мог по-настоящему поженить двух десятилеток, но лес за пять лет наполнился самыми разными видами.       И хер его знает, кто там какие законы проповедует.       Чаща приветствует всех обездоленных и ищущих спасения. Приглашает к себе бегущих от судьбы и нуждающихся в пристанище. Вокруг них всюду русалки (строго в озере), гномы, упокоенные и не очень духи. Как на дрожжах растёт селение оборотней, приносящее в помёте разом по пять-семь щенков.       И вся эта волшебная чехарда — их постоянные соседи.       Чонин всё ещё пытается убедить себя, что для него-то они точно временные. Но угасающие попытки разорвать связь хреново вяжутся с огородом на солнечной стороне и любовно выращенными там помидорами.       — Это по-настоящему!       Потерявшись в своей голове, он не замечает горьких слёз подопечного. Но злобное рычание (вернее, отчаянные неумелые потуги), обычно тихого и кроткого Хёнджина режет фальшивостью нот мохнатые рыжие уши.       Вот уж зрелище!       Пушистый хвост защитно обвивает узкую талию плаксы, а его хозяин — долговязый и набычившийся — упрямо не отводит взгляд, требуя внимания. И извинений.       Очевидно.       Смертный, а в глазах буря и ни единого проблеска страха. Такой забавный, на самом деле, вшивый кулёк.       Ему стоит лишь щёлкнуть пальцем, и всё закончится. Хрупкие кости переломятся, волчья кровь прольётся. Но Феликс, Чонин уверен, расстроится.       А ему отчего-то его огорчать совершенно не хочется.       И так всё время сопливый.       Хёнджин хмурится на отсутствие реакции ещё сильнее и рычит громче (в этот раз получается даже получше, но кое-где так и проскальзывает детская тонкость).       Чонин показательно фыркает, то ли на собственную мягкотелость, то ли на чужую настойчивость, заглушая боль в сердце от тихой детской истерики.       — Ладно-ладно! Ликси, не реви, — пиздец он их обоих разбаловал, аж от самого себя тошно. — Конечно, вы поженились по-настоящему и это навсегда.       Обладатель пошедшего пятнами лица сначала промаргивается озадаченно, но, быстро приобретая знакомое сияние, торопливо стирает влагу с щёк.       — Можно Хёнджин будет жить с нами? — не просьба, а чистый концентрат робкой писклявой надежды и жалобного тона.       Оборотень для усиления градуса мольбы мостит подбородок поверх угловатого феликсовского плеча, жадными конечностями окутывая свою — никуда и так не планирующую уходить — добычу.       И смотрит пронзительно, сверкая заискивающей улыбочкой.       То, что у этих кнопок всё вот так вот просто, а волки ужасные собственники, Чонина не удивляет. Он за пять лет привык.       И почти смирился.       Но вот такие просьбы уже ни в какие ворота.       — А может, лучше ты у него? — сарказм так и рвётся наружу, не сдерживаемый ничем.       — А что, можно? — глубокие колдовские глаза загораются неподдельной радостью.       Нужно, блять!       Он мгновенно закипает, представляя, как Феликс уже собирает свой расписной сундучок и отчаливает восвояси на другой конец леса. Оставляя его совсем одного.       — Хуёжно, Ликси! — Чонин рявкает уязвлённо, а руки против воли упираются в костлявые бока. — У Хёнджина есть свой дом, и он будет жить там. А ты здесь. Со мной.       Лисий бог с презрением готовится к слезам, но ипостась фамильяра и опекуна чует беду.       Шерсть на хвосте встаёт дыбом, ощущая изменение атмосферы. Обиженный и расстроенный его тоном, Феликс явно злится. Явно не понимает, как справиться с наплывом чувств. И пусть за семь совместных лет они в некоторой степени обуздали магические потоки — аура зловеще трещит, грозя выйти из-под контроля.       Ему — как старшему и с прискорбием — приходится взять себя в руки и успокоиться первым. Роль взрослого и мудрого претит на глубинном уровне.       Он свободный и праздноживущий!       Он — божественный избранник!       Он неистовый и злой, был когда-то, но абсолютно слабый перед лицом зарождающейся душевной привязанности к этому милому, но разрушительному мальчишке. Чужому, растущему под его присмотром, дитю.       Чонин отпускает любые мысли, кроме желания помочь и направить.       Руки движутся привычными волнами, окутывая оборотня защитным коконом. Не то чтоб ему нравился Хёнджин, нет. Просто нестабильная энергия Феликса слишком непредсказуема. А убийство мужа в день свадьбы — слишком жестокий сюжет даже для любящего мирские драматичные сериалы Чонина.       Древняя магия, созданная из ярости и почитания, тянется к светлой и юной. Не менее мощной, кипучей. Силы переплетаются. Стрекочут. Фиолетовый и ослепительно-белый искрятся вспышками, отскакивая от глади стен.       Громкий хлопок и яркая вспышка света межуются с испуганными всхлипами и отчаянным скулением, обретая по итогу форму природной стихии.       Проливной дождь — незапланированный и резкий — бьёт крупными каплями по черепичной крыше с оглушающим рокотом. Небо безоблачное, такое же ясно-синее, как и минуту назад.       Обошлось.       Чонин с облегчением выдыхает и одним грациозным прыжком перемещается в пространстве небольшой кухни. Он обнимает исчерпавшего энергию Феликса, удерживая на ногах.       — Прости, клоп. Я был слишком резок с тобой. — Тело в руках согласно мычит. — Но вам ещё рано жить вместе.       Он не выдерживает топтания Хёнджина где-то сбоку, и, не глядя, тянет оборотня в их божественно-ведьминский (даже внутри боязно сказать «семейный») круг.       — Прости, Инни.       «Я злился не на тебя» так и остаётся зарытым между другими мыслями.       Вместо ответа Чонин стискивает крепче в объятиях их обоих.

2.1

      Вечер у Сынмина остаточно проходит на минорных нотах. Мудрый товарищ, старее старых лесов, терпеливо молчит, петелька за петелькой сплетая что-то похожее на самый уродливый в мире свитер.       — А вдруг он разобьёт ему сердце? — Чонин задумчиво смотрит на мирно спящий кокон детей в зеркальной сфере.       — Ты же знаешь, что волки влюбляются раз и на всю жизнь. И все твои переживания напрасны.       — Я не переживаю!       — Конечно-конечно, — тон лешего хитрый, перебивающий монотонный металлический стук. — Да и какая тебе разница, если ты планируешь разорвать связь?       На это у него, фамильяра, опекуна, лисьего бога, совсем нет ответа.       Тревожное молчание затягивается до рассвета.

3.

      — Инни, мы закрепили брак!       Чонин поворачивает голову так быстро, что щёлкают все суставы, даже те, о существовании которых он не знал до этого момента.       — Что?! Что вы, блять, сделали?       Эта картина — если честно, эти двое — ужасно ему настопиздели за десять лет. Последние пять — слишком молодая семья исправно празднует каждую годовщину.       И весь лес с ними в придачу.       Чем старше они становятся, тем более невыносимы.       Растущая ревность Хёнджина ко всем своим собачьим соплеменникам и не только. Поражающая, непонятно с кого срисованная, дерзость Феликса. Постоянные ночёвки (непременно с открытой дверью, по согласованию старших с обеих сторон). Всё это — каждый день, прожитый в воспитании неугомонного чуда — сделало Чонина почти седым!       Вернее, если б он мог поседеть, он бы поседел.       — Что тебе опять не нравится? Мы женаты уже пять лет! — глазища сверкают гневом и воздух вокруг искрится. Феликс теперь отлично управляет магией и вовсю этим пользуется.       А также прекрасно играет на нервах своего фамильяра, доводя до трясучки.       Подростки.       Как же он, блять, ненавидит подростков!       В какой-то момент своей жизни Чонин смирился — связь нерушима. Построенная на астральных нитях и первородных слоях эфира. Он волей-неволей привязан к ребёнку. Возможно, чуть-чуть прикипел.       Но если б Чонин знал, какие хуилы эти ваши пубертатчики, то придушил бы Феликса ещё трёхлеткой и сгинул сам.       — Вы женаты не по-настоящему! Вам было десять лет, а сейчас пятнадцать! Что значит «мы закрепили брак»? — он в бешенстве снимает цветастый фартук, отходя от плиты. Руки чешутся отлупить веснушчатое хамло, а зубы горят желанием загрызть наглого оборотня. — Феликс, если это то, что я думаю, вам обоим пиздец!       Тот в ответ презрительно фыркает — да где он это берёт? — и поворачивает голову, открывая вид на свежую, ещё слегка кровавую метку на шее.       Чонин звереет окончательно.       Вся его божественная сущность рвётся наружу, ослепляя, выводя из-под контроля последние остатки разумности.       — Ты! — Ледяной огонь неудержимо струится по рукам. Голос, низкий, абсолютно инфернальный, разносится воинственно, доходя до каждого уголка леса. — Ты обесчестил мою кровиночку!       Их разделяет лишь хлипкий стол и три стула. Обеденная зала в избе небольшая: чтоб испепелить Хёнджина, не нужно делать и шага.       Воздух сгущается, ставни на окнах хлопают. Чонин в своей ярости тонет, движимый желанием защитить. Уберечь. И уничтожить.       Он уничтожит его.       Как тот вообще посмел!       — Ты не будешь с ним так разговаривать! Ты мне не мать!       Феликс не менее громогласен и зол. Цыплячий писк с годами сменился на низкий бас. Он мерцает молниями и упрямством, закрывая своего парня (мужа?) всем телом.       — Я тебе мать больше, чем твоя мать!       Атмосфера в доме, мягко говоря, не здоровая, и если бы Чонин мог выдохнуть и отпустить ситуацию, стало бы намного проще.       Но Феликс, его Феликс — так юн и так беспечен.       Так глуп!       Обманут первым встречным блохастым мудилой.       Чонин требует крови.       Он обязан защитить своего сына!       Фиолетовые всполохи от злости пурпурные, почти хаотичные. Он ищет по памяти смертельные проклятья, болезненные заговоры, путается в архаичных словах, когда внезапное озарение бьёт по вискам.       Сына?       Сила шока моментально спускает весь пар и гнев из лёгких.       — Ликси, — стул скрипит, протестующе принимая усталое тело. Он почти умоляет, рассеивая огонь в воздухе. — Укус — это же навсегда. А вы так молоды.       Чонин зарывает ладони в волосы, оттягивая корни до боли. Острые локти находят поверхность стола. Ему нужны все точки контакта, чтобы обрести хоть какое-то равновесие.       Сына?!       — Инни, — отходчивый Феликс тут же прижимается грудью к его спине — тон ласковый, совсем засахаренный. — Мы с Хёнджином будем вместе всегда. Ты же знаешь. Все знают.       Чонин выписывает руками какие-то неясные фигуры, пытаясь вложить в жесты всю степень своего огорчения. Об остальном он подумает позже.       — Если все знают, это не значит, что вы можете заниматься сексом в таком раннем возрасте, Ликси!       Напряжённая тишина давит на виски практически невыносимо.       Его маленький мальчик, его кровиночка.       С каким-то там захудалым оборотнем!       — Э-э-э-э, господин Ян, — «захудалый оборотень» скрипит стулом напротив, — мы просто укусили друг друга.       Чонину самому стыдно, насколько облегчённо звучит его выдох даже для его ушей.       Такой укус сойдёт за неделю.       А он-то уж себе надумал. Фух.       — Поклянись. — Он поднимет голову и пристально смотрит в волчьи глаза.       — Клянусь. — Алый Хёнджин кивает для убедительности, — между нами ничего такого ещё не было.       Внезапное неловкое стеснение как мёд на душу.       — Я запрещаю вам заниматься сексом до совершеннолетия. — Чонин поглаживает ладони Феликса на своих плечах, мягко сжимая, но голос не терпит препираний.       Или ему только так кажется.       — Даже оральным? — Хитрая маленькая паскуда не проверяет, а сносит границы.       Хёнджин краснеет пуще прежнего и скоро сможет соревноваться с местными раками. И скорее всего победит.       — Я тебе сейчас рот с мылом помою и запрещу вам видеться до восемнадцати лет. — Как бы фамильяра-опекуна ни веселил румяный от стыда оборотень, собственная ноша совсем сдурела.       — Я пошутил! Пошутил. — Льстивый мелкий подстрекатель обнимает сильнее. — Не злись, Инни. Мы обещаем.       Чонин, хоть и не помнит свои молодые годы, но примерно представляет процент сдержанных обещаний. К тому же, маленькую ведьму он сызмальства растит сам, поэтому и лекция о половом воспитании не навредит.       Ухмыляющийся довольный Феликс (подтверждающий все его догадки в степени избалованности и ахуевшести) и абсолютно смущённый Хёнджин (ритмично подметающий хвостом пол) откровенно раздражают. Но хватит с Чонина потрясений.       Он мысленно желает оборотню терпения и сил.       И всё ещё ненавидит подростков.

3.2.

      Пока охранные заклинания облепляют не только избу, комнату Феликса, но и самого Феликса, Чонин может спокойно совершать стандартный вечерний променад у Сынмина, лишь призрачно беспокоясь о сохранении целомудрия.       Облепленный заклятиями дом Хёнджина — для надежности, не из-за паранойи — тоже чутка прибавляет сил.       Сферой он больше не пользуется.       Неэтично.       — Прям так и сказал? — Смех лешего, открытый и громкий, наверняка распугивает птиц.       — Представляешь? Какой пиздюк! — Чонин не может усидеть на месте, меряет шагами комнату, размахивая длинными рукавами. — Ни стыда, ни совести! И где только понабрался такой вопиющей наглости?       — Не могу даже представить!       — Это сарказм?       — Ну что ты. Что ты. Ни в коем случае.       Сил препираться совсем не осталось. Зубоскаленье Сынмина не несёт за собой зла, только попытки вернуть душевное равновесие.       Чайные листья кружатся в прозрачном заварнике, пока каждая мысль Чонина перебивается громким: сын, сын, сын.

4.

      — Да! Конечно да!       Ради разнообразия звонкий восторженный крик не по Чониновы уши.       Феликс в нарушение всех правил церемонии впивается в Хёнджина глубоким поцелуем, не дождавшись ни вопроса священника оборотню, ни последующего ответа.       И так всё ясно. Чего ждать.       Несмотря на то, что молодожёны уверены в своем крепком десятилетнем браке, официальный магический союз — большой шаг. Связывающий души на все последующие жизни.       Чонин украдкой трёт красные глаза, упрямо убеждая всех любопытных в отвратительной аллергии и разошедшейся, несуществующей, пыли.       Ужасно важный день идёт своим чередом.       Лесные свадьбы поразительны простым очарованием.       Он с любовью оглядывает огромные арки с редкими цветами, сочными и пышными. Кроны деревьев, опутанные мягкими волшебными огоньками. Раскидистые ветки, прячущие веселящийся разношерстный народ и его самого от палящего солнца.       Но как бы Чонин ни интересовался убранством и разговорами с гостями, центр его внимания в конечном итоге всегда смещается на влюблённую парочку.       Эти двое в обыденном, неизменном репертуаре.       Оборотень беспрерывно тискает ведьму, не выпуская из своих рук. Довольный, светящийся от счастья Феликс не прекращает улыбаться. Они принимают искренние поздравления от многочисленных соседей, воочию наблюдавших за их взрослением. Даже отдавая должное уважение каждому волшебному созданию, не отрываются друг от друга и на секунду.       Чонин принимает поздравления наравне с женихами, взмахами рук телепортируя щедрые подарки в бывшую комнату Феликса.       Думать о том, что теперь он будет жить один, абсолютно не хочется.       — Я как сейчас помню его совершеннолетие. — Сынмин, вырастая из ниоткуда, суёт без лишних прелюдий и расшаркиваний празднично оформленную коробку.       Воспоминания о восемнадцатилетии заставляют поёжиться даже в жару.       Он тоже помнит. Хотя хотел бы забыть.       — Да что ты говоришь! — Возмущённый поворот всем корпусом театрально развевает богато расшитую шёлковую ткань ханбока. — Я бы посмотрел на тебя, когда твой ребёнок — стихийный маг, и ты точно знаешь, что означает каждый удар грома в безоблачную ночь.       — Всё-таки твой ребёнок? — Леший, старый пройдоха, косится с хитрой улыбкой, покачивая неясной жижей в прозрачном стакане.       Всё-таки его ребёнок!       Его!       Чонин самодовольно угукает в ответ на провокацию, гордо глядя на счастливого двадцатилетнего Феликса, и не может поверить своим глазам.       Прошедшие годы сбили спесь и вытянули кости.       Он уже не то дикое и испуганное дитя, не то мелкое и дерзкое хамло. Не хаотичное пламя, несущее разрушение и страх. Его Феликс — чистая аура. Полный контроль сил.       Поражающая своей светлостью душа.       Семнадцать лет назад он казался — обозлённому на весь свет и несправедливый мир Чонину — обузой, проклятием, ошибкой. Просто насмешкой судьбы.       Но каждая проведённая с этим ребёнком минута, каждая испытанная эмоция (и потерянная нервная клетка), позволила лисьему богу на самом деле не существовать, а жить. Отдать сердце без остатка.       Испытать всепоглощающую привязанность. Неподдельную и искреннюю. Ничего не требующую взамен.       Лишь ясный, доверчивый с первой секунды взгляд и пойманный в детские ладошки рыжий хвост — запустили изменения необратимой силы.       Чонин варится в своих тёплых воспоминаниях, не замечая пощипывания носа. Он не знает, сколько прошло времени и куда делся Сынмин.       Путешествие по закоулкам памяти — самое приятное из всех возможных.       Он никогда не думал, что обретёт свой дом в глухой чаще, а смысл в потерянном мальчике. Так просто и сложно одновременно. Не по-божественному грандиозно, а по-человечески прозаично.       — Пап, — крепкое тело врезается в него на всех парах, прерывая ностальгию. Феликс тараторит, обнимая одной рукой, вторая как обычно цепляется за небезызвестного спутника. — Мы сегодня ночуем у Хёнджина, завтра утром придём к тебе.       Слова льются потоком, но Чонин в неверии замирает после первого. В носу невыносимо свербит и печёт в глазах.       — Пап, — уже не маленькая, но маленькая для него навсегда ведьма, замирая, бурчит в плечо. Красные уши светятся. — Ты не против?       Ему кажется, он парит, ему кажется, он может лопнуть от распирающих чувств. Яркие огоньки вокруг панически мигают от их общих чар и невысказанных фраз.       Чонин заторможенно отмирает, наслаждаясь растекающейся внутри патокой из переизбытка ярких эмоций и, как в детстве, притягивает обоих в свои объятия.       — Конечно нет, сынок.       Бывший лисий бог, фамильяр, а главное — преисполненный ликующим торжеством отец больше не прячет счастливых слёз.