моя пропасть

Темнота. Такая тёмная и бескрайняя темнота. Почему у пустоты есть цвет? Почему перед глазами мелькает что-то похожее на жизнь? Почему так тяжело дышать и думать? Снова тишина. Всё, что он тогда испытывал, — лишь пустота. Он снова проиграл, он снова остался позади всех. 8 лет. Столько прошло после войны. Тот день навсегда вписал сам себя в историю всего человечества: смерти, травмы, слёзы. Война несёт лишь разрушения, война несёт лишь одну боль. Бакуго снова погрузился в состояние апатии. Перед глазами мелькает израненный Изуку и почти мёртвый Символ мира. Он не помнит, сколько был в отключке. Клиническая смерть наступила так быстро, что он и сам не понял, как веки стали слишком тяжёлыми. Темнота, что росла со всех сторон, почему-то так тянула, несла облегчение, защиту от всего. Это и есть то, что чувствуют перед смертью? Он никогда не говорил об этом с Третьим или с Камихарой. Он безмолвно всегда был ему благодарен за то, что когда-то Эджшот спас ему жизнь, рискуя всем. Сейчас он в окружении одноклассников и друзей, но почему-то мысленно он всегда там, на этом чёртовом Небесном Гробу. Мидория лишь изредка выдёргивает его из этого состояния, но снова отворачивается к Тодороки или переговаривается с Иидой. Поворот головы — и перед глазами круглолицая девчонка, что какого-то чёрта сейчас выглядит куда привлекательнее, чем несколько лет назад. Он сжимает зубы до того, что желваки выступают на челюсти, дышит быстро и нервно, сжимает ладони до белых костяшек. Резко встаёт. Просто уйди оттуда. Просто забей голову чем-то другим. Не думай о Шигараки. Бакуго садится на корточки и сжимает голову руками. Глаза зажмурены до боли век, а из горла вырывается хриплый стон. Он сам не знает и не замечает, сколько так сидит: пялится перед собой, в сотый раз пересчитывает плитку и наизусть заучивает каждую трещину. Его дыхание уже не такое быстрое и нервное, челюсти расслаблены и даже чуть приоткрыты. Ноги сводит судорога, кровь не поступает уже давно, немеют стопы, и он просто садится полностью на выступ ресторана. — Ты тоже до сих пор там? Рядом появляется та, кого он увидеть тут точно не ожидал. Её длинная коричневая юбка спокойно поднимается и опускается от тёплого ветра. Майка с коротким рукавом прикрывает белые плечи, а на лице лишь грустная улыбка и еле подрагивающие ресницы от накатывающих эмоций и слёз. — Мне кажется, я оттуда и не возвращался. Кацуки медленно моргает и кривит губы от осознания, что он сейчас с кем-то говорит. — Мне почти каждую ночь снится Тога. Толкает к краю и что-то от меня требует. Каччан поднимает голову. Рассматривает короткие каштановые волосы и ухмыляется: — Нашла кому душу излить. Мне своих проблем хватает. Очако опускает голову и мимолётно пробегает взглядом по светлой макушке. Кацуки с хриплым стоном поднимается на ноги. Урарака и забыла, какой он высокий по сравнению с ней. Он всегда был выше, но она никогда не стояла рядом с ним так близко. Она никогда не видела его руки и плечи так близко, его крупные ладони и длинные пальцы, покрытые венами, предплечья и шею, мелкую щетину и множество шрамов по всему телу, что удаётся разглядеть. Он и забыл, что она такая маленькая по сравнению с ним. Он никогда не видел её глаз и ресниц так близко, никогда не видел выпуклости на подушечках пальцев, что помогают ей делать всё невесомым, никогда не замечал за ней привычку складывать руки в замок за спиной, её тонкие губы и узкие плечи. Они разглядывали друг друга как что-то новое в своей жизни. Они знают друг друга, они слишком хорошо знают друг друга, но никогда не разговаривали, никогда не работали в паре, не стояли рядом и даже не смотрели в сторону друг друга. Он — сильно буйный и взрывной. Она — сильно правильная и ранимая. Между ними настолько большая пропасть, что даже при всём желании её пересечь ушло бы слишком много сил и времени. Бакуго никогда не зацикливался на внешности девушек, что крутились, как мухи, вокруг него. Он впервые в жизни так хотел узнать кого-то ближе, чем просто имя. Понять, что ей нравится, узнать, как подобраться ближе к ней настоящей. Что ему нужно сделать, чтобы она сейчас села к нему в машину и уехала с ним туда, куда сама же пожелает? Что ему нужно сделать прямо сейчас? Очако засматривалась на Изуку, не интересуясь никем другим. Урарака ни разу не смотрела на Бакугу как на что-то большее, чем на простого одноклассника и друга её возлюбленного, считала его бесчувственным кретином и безмозглым дураком, ни разу не засматривалась на его повадки и любимые движения. Мидория почему-то нравился ей всегда. Но что конкретно ей в нём нравилось? Рвение спасти всех и каждого? Риск собственной жизни? Его умение видеть в людях то, чего не видно даже сквозь призму? Умение давать каждому шанс и прощать даже того, кто этого не заслужил? Она не знает. Все эти качества с каждым годом не казались ей чем-то особенным и в жизни необходимым. Они лишь мешали. Она всё больше противилась желаниям прощать всех, потому что «так будет правильно». Она хотела чего-то другого. Но из раза в раз так и не отвечала на собственный вопрос. Кажется, сейчас она понимает: то, что ей было так нужно и интересно, всегда было где-то сбоку и рядом. Это был всего лишь друг детства Изуку, которого она так сильно старалась не замечать. Смотря на него, хотелось только его, и ей это так нравится, что подушечки пальцев подрагивают как от укалывания током. Ей так хотелось сейчас быть ближе, чем дозволено, погрузиться глубже — по самую душу, и изучить с головы до ног, понять, кто он такой. — Почему мы никогда не говорили? Каччан медленно щурится, делая медленные шаги, стараясь быть ближе. — Потому что ты всегда был противным говнюком. Очако шепчет это ему прямо в шею, нервно дыша и дрожа. — Я и сейчас такой же. Кацуки оголяет клыки, наклоняясь ближе к её уху, шепчет ей эти слова на одном дыхании и заглядывает в карие глаза. — Хуже, Кацуки. Ты самый ужасный человек, которого я встречала. Очако принимала его игру как данность. Без этого нет самого Каччана: это и был весь он — вредный, тот, что делает всё, как ему захочется. И так хотелось идти у него на поводу, делать так, как скажет он, и идти туда, куда поведёт тоже он. — Тогда почему ты до сих пор стоишь передо мной? Кацуки снова шепчет, хрипит и усмехается. — Потому что ты сам это позволяешь. Урарака не хочет мучиться, молит его безмолвно. Просит глазами, чтобы он её забрал и не показывал. Чтобы он взял всё в свои руки. И он берёт. Он касается её губ первым, давит тёплым, нет, горячим воздухом, и напоследок улыбается нервно и так победно. Двигается медленно, пробует, как он сам и хотел, узнаёт, как он сам и велел. Она подаётся и отдаётся, жмурится и тает. Впервые кто-то сделал всё за неё, взял всё в свои руки, дал ей почувствовать себя лёгкой и нужной. Каччан кладёт руки на её щёку и тянет ближе. Правая рука тянется к поясу и жмёт, толкает к обрыву, и Очако на это ведётся. Снова её сон, где Тога тянет её к обрыву. Может, это и есть её обрыв? Может, это есть её толчок? И она ныряет, прыгает туда без задних мыслей, даёт всю себя ему под контроль, а он берёт и не спрашивает. — Мы уезжаем. Он так резко прервал это всё, что Урарака даже простонала. — Уезжаем? — Она прикрывает глаза и с интересом смотрит в его алые. — Мы едем туда, где будет только наш с тобой конец и судьбоносное начало новой жизни. Кацуки тараторит это быстрее, чем она понимает значение первого слова. Они настолько измучены, настолько избиты изнутри, что не пугает уже ничего. Они в последний раз кидают взгляд на стеклянные двери дорогостоящего ресторана. Очако широко улыбается и идёт. А он, беря её за руку, уводит в темноту нового начала.