В глубинах пустот отчаяния души

      Обычно фраза «Небеса упали на плечи» используется в метафорическом смысле, в тот день на Даргонус они обрушились практически в самом что ни на несть настоящем; вернее, из разверзшихся небес посыпались мерзкие ксеносы из тёмного города. Жестокие друкхари позарились на лакомый и беззащитный столичный мир династии фон Валанциус — будущую владычицу протектората выманил дракон кабала Опустошительной Бури на далёкий мир другого купца, погрязшего в развлечениях и позабывшего о своих поданных. Развращённые чужаки уже готовились обратить планету в свои охотничьи угодья, Имматирум разорвало появление двух гигантов: линейного крейсера модели "Марс", носящий имя "Упрёк Жадности" и сопровождающий его собранный из крейсера "Лунного" по новомодной технологии линейный крейсер "Армагеддон", поименованный "Бесстрашным". Флот друкхари не был приспособлен к тяжелым боям — рой их кораблей мог бы осадить тысячью мелких укусов столь тяжеловесные и неповоротливые махины мон-кей и опьянённые кажущейся простотой налётчики из тёмного города повели свою флотилию в атаку, не зная, что она окажется для них последней…       Добившись господства на околоземной орбите и очистив систему от вражеских интервентов, корабли династии незамедлительно направились к столичному миру в надежде на скорейший десант, чтобы как можно меньше незваных гостей сменили охотничьи шкуры на ошейники затравленной жертвы. Безусловно, атака чужаков не успела развиться не только из-за СПО, но и арбитров, с не меньшим упоением ласкавших своими шоковыми дубинками тёмных эльдар, чем бунтовщиков и еретиков, а может даже и с большим. Ряд этих факторов свёл ущерб миру-улью к минимуму, насколько это вообще было возможно, и сильно задел самомнение Эзирраэша.       Особенно, когда он, восседая на троне Вольной Торговки, получил от неё оскорбление прямо в её же тронной зале:       — А-ну слезай с моего трона, задник беломордый!       Словно мало ей было доведения его до белого каления на той захудалой планетке. Несолоно хлебавши, дракону пришлось ретироваться, затаив на грязную дикарку смертельную обиду.       Только ей что от той обиды очередной ксеномрази, у неё забот и так полон рот. Мало того что эта свора решила заявиться к ней в гости аккурат перед церемонией посвящения, так ещё и арбитры её столицы друг ни с того ни с сего решили, что она их личная помощница, так ещё и проктор-взыскатель, этот Соломон коленце за коленцем выкидывает; она знала, что арбитры весьма не гибки в плане мировосприятия, но чтобы настолько… Единственный плюс новоприобретённого помощника — киберпёс, выделивший Лавинию среди остальных тем, что не оторвал ей руку при попытке его погладить…       В гранёном стакане играли блики отражений, в которые пыталась вглядеться Ксанатоу. Ну Теодора, ну кудесница, строила из себя — вершительница судеб, повелительница Простора. А у самой одна губернатор-слаанешитка, на другой еретех, а на третьей ксеносы, идеальный набор. И куда только инквизиция смотрит?..       Пальцы ловко выудили пачку из шинели, подцепили палочку и смяли опустевшую упаковку в пепельницу; чирканье и шипение возожжённой спичечной головки укрыло приглушённый скрип двери и мягкие шаги. А из рассеявшегося пред ней дыма от затяжки предстала слишком высокая для человека фигура.       — Явилась, не запылилась…       После их беседы в уборной Ирлиэт стала заметно покладистее и теперь не столь назойливо лезла в чужие дела, при этом оставшись всё такой же надменной и гордой, не скрывая отношения к возне на "Упрёке Жадности". Однако сейчас на её эльдарском лице не осталось и следа зазнайства, оно сменилось неподдельной скорбью; несмотря на нелюбовь к мон-кей, тёмных сородичей, и особенно их бесчинства дети Азуриана жаловали ещё меньше, а потому изгой разила падших с холодной злостью, ставя их на одну ступень с презренными почитателями и последователями Голодной Суки.       — Элантах, я всё же застала тебя в сей обители, — следопыт плавно сложила ладони в незнакомом комиссарше жесте, — этот символ несёт в себе много смыслов — смирение, горе, утраты, стыд, сожаление. Надеюсь, ты примешь их все.       Без пяти минут владычица протектората продолжала буравить свою собеседницу, беззвучно затягиваясь дымом палочки лхо.       — Потому что мне жаль твой мир, твоих поданных, твой дворец… — Веки эльдар тяжело опустились. — И то, что с ним сотворили мои собратья.       — Когда ты успела спеться с этими отродьями, раз считаешь их братьями? — нахмуренные брови женщины придали её носу форму вороньего клюва.       — Мы происходим из одного источника, элантах. — Помолчав несколько секунд, ответила Ланэвисс, — мы делим одну кровь… пускай кровь Тёмных и исказилась, а их души иссякли. Это данность, от которой нельзя отмахнуться.       — Хочешь сказать, что я должна считать всех принявших хаос своими братьями? — от затяжки кончик палочки запылал ярче новорождённой звезды, — ты ходишь по тонкому льду ереси, между прочим, за такое и не грех болт в лоб пустить…       Изгой едва заметно вздрогнула, собралась что-то ответить, но отвернулась, решив хорошенько обдумать возможные слова, вынеся из бесед к Лавинией правильный урок.       — Мои слова не залечат ран и не вернут павших. Как и не восстановят твои владения. Однако… — Она замолкла и её глубокий, пронзительный взгляд словно достиг самых глубин души собеседницы.       Возможно, в другой ситуации и начальный бы разговор пошёл в ином русле — Ксанатоу опять бы облачилась ядовитым сарказмом и острым ехидством, но сейчас у женщины на это не было ни сил, ни желания; только застрелить бы кого-нибудь, желательно, с формой черепа отличного от человеческого, и потому принялась буравить собеседницу тяжелым молчанием в ответ.       — Послушай, Элантах. Взор детей Азуриана проникает глубже, чем взгляд мон-кей.       — Тот самый, которым ты не разглядела слаанешитку в губернаторше? — у Лавинии всё же нашлись остатки сил для подколки.       — Зачем ты брызжешь ядом на протянутую длань помощи? — взгляд изумрудов глаз ксеноса стал разозлённым. — Я хочу помочь тебе!       — А кто-нибудь вообще спрашивает, хочу ли я? Кто-нибудь вообще спрашивает, чего хочу я?! — взорвалась в яростном вопле её собеседница. — Эта тупая сука Теодора решила сдохнуть, спрятаться на том свете, чтобы её душу варпово отродье разорвало, а теперь всё это дерьмо за ней надо разгребать мне!       Фон Валанциус в раздражении всплеснула руками.       — Но Теодора молодец, Теодора светоч и опора династии! А я им не такая, задники неблагодарные! Всё их не устраивает! — от досады стол получил кулаком и подскочивший стакан не смог удержать расплескавшийся на бумаги рекаф, — сами ничего не могут и другим делать не дают, куча дармоедов!..       — И я вижу всю тяжесть, скопившуюся за время наших странствий в твоей душе. Я… вижу это. В движениях. В наклоне головы. В том, как сменился твой запах. Если ты мне позволишь, — голос Ирлиэт впервые зазвучал столь неуверенно и даже виновато, — я помогу тебе сбросить этот груз с плеч и отчистить душу и разум от волнений.       — Ты же не отстанешь, да? — сокрушённо вздохнула Ксанатоу в тщетной попытке унять пульсирующую боль в висках.       — Вместе мы можем попытаться облегчить твою ношу, — изгой понимающе кивнула. — Твоя душа сияет ярко, а разум крепок для погружения в свой внутренний мир и очищения его от лишнего. Я всё ещё не уверена, что твой вид способен на подобное… но попробовать стоит. Если не получится — ты лишь потратишь крупицу своего времени.       — В последнее время его как раз-таки и нет…       — Я же стану твои проводником на этом пути, — продолжила свои поучения следопыт. — Помогу войти в медитативное состояние, познать себя… если ты мне позволишь, конечно. Погружение в пучины собственной души — процесс глубоко сокровенный, но без меня сделать этого не получится.       Тупая боль хуже шурупов ввинтилась в виски, и владычица покоев не нашлась что ответить своей собеседнице, сконцентрировавшись на тщетной попытке унять пульсацию массажем надбровных дуг.       — И я обещаю тебе, Элантах, что не стану судить. Ни тебя, ни твой мир, ни то, что в нём происходит, — Ланевисс задумчиво смахнула прядь рыжих волос с лица. — В нём мы увидим лишь то, что захочешь ты.       Так и не выиграв сражение против мигрени, Лавиния попыталась спрятаться за облаком дыма после очередной затяжки, провести рокировку и собраться с остатками мыслей. Два изумрудных взгляда встретились и в чужом без труда удалось разглядеть искры неподдельного любопытства: познать душу человека для эльдар — уникальная возможность. Вот куда подевалось то нахальство и бесстрашие, сменившиеся осторожной неуверенностью.       Смущение перед подопытным.       — Так интересно, что в моей поехавшей башке творится, а? — фон Валанциус спряталась за ехидной ухмылкой.       — Медитация — не инструмент для достижения низменных целей, а целебный источник для души, — Ирлиэт обиженно скрестила пальцы рук в новом жесте.       — Просто признайся, не мне, а себе. Ничего плохого в познании человеческой души нет, — упорствовала комиссарша.       В этом она была мастерица.       — Ты словно змея, с каждым словом обвивающая моё тело всё более плотным кольцом, Элантах. — Рыжая нахмурилась пуще прежнего, сложив руки на груди. — Рядом с тобой трудно дышать.       — Я уже дважды удостоилась сегодня сравнения с хладнокровным пресмыкающимся, — уголки губ женщины силились скрыться за ушами, — я, кажется, уже говорила, что порой бываю токсичной?..       — Ты устала грести в бушующих водах своей жизни, и я протянула тебе руку помощи. Ухватиться за неё или же справиться самостоятельно — лишь твой выбор. Так сделай его! — потребовала эльдар.       — Ладно-ладно, не бухти только, словно старуха, — сдалась Лавиния, туша окурок в пепельнице, — покажи мне мой внутренний мир, Ирлиэт.       — Тогда нам нужно найти подходящее место. Тихое и умиротворённое.       — Не поверишь — нет такого на корабле, я даже посрать и перепехнуться нормально не могу, чтобы меня не дёрнули и оторвали от процесса. — В раздражении Ксанатоу всплеснула руками. — Потому и запах изменился — то в обгаженных портках бегаю, то без трусов вообще, потому что в спальне оставила и подмыться не успела.       — Перепихнуться?.. — переспросила эльдар.       — Да. Процесс зачатия ребёнка. Только без самого зачатия, — брови вновь хмуро наползли на переносицу и на ксеноса вновь воззрилась ворона, — или у вас, эльдар, как-то это по-другому происходит? Медленно и печально, чтобы не привлечь к себе внимание Той-Что-Жаждет?       Ирлиэт закатила глаза, надеясь, что общая медитация поубавит токсичность наследницы почившей Теодоры.              — Знаешь, я как-то иначе себе представляла «глубины души», — призналась Лавиния.       Прежде чем уединиться в укромном месте — недалеко от купели, вольная торговка наказала прислуге, чтобы никто её не беспокоил, и пригрозила, что если пойдут слухи или кто-то нарушит распоряжение, невзирая на пол, возраст, чин, регалии и прочее-прочее, она отдаст приказ о прогулке в открытый космос виновника, его семьи, всех родственников, домашних питомцев, знакомых и коллег.       — Пока твой мир напоминает реальность, на вскоре ты научишься погружаться глубже, — заверила её эльдар.       Ксанатоу представляла свой внутренний мир, больше похожим или на длинные холлы из прозрачного стекла, озарённые ослепительным светом; или поле сражения на худой конец. Но никак не собственный флагман; а потом сообразила, что человеческий мозг он такой, адаптивный — вот и подстроился под ситуацию, взяв ближайший образ, ограждая себя от травмирующего опыта. Дав кое-какие наставления, её проводник повела обладательницу души вглубь для изучения и уборки, первым делом приведя в помещение, похожее на спальню.       На опочивальне недвижно замерло тело, распластанное над пропитывающим бесценные шёлковые покрывала расползающимся пятном непонятной жидкости, однако не алой, подобной крови.       — Все разумные существа боятся встретить свой конец, — заметила Ирлиэт. — Чтобы избавиться от страха — следует его сначала принять.       — Глупая ты. Смерть — избавление, и меня приучили ждать её как дара. — Фыркнула в раздражении Лавиния, — не смерти я боюсь, я жду её как давнюю подругу, всё норовящую зайти в гости, да на что-то вечно отвлекающуюся.       Паутина трубок оплела тело, зафиксировав его в недвижимом положении и немигающий пустой взгляд уставился в потолок.       — Тогда ты страшишься… долгой жизни? — рыжие брови хмуро наползли на переносицу.       — И бесконечного существования в тюрьме из гниющей плоти. Когда нет возможности попросить, что-либо исправить. Просто умереть… — Всё естество вокруг содрогнулось в конвульсии, когда обладательница души с трудом сглотнула ставший в горле ком.       Она интуитивно потянулась за болт-пистолетом, однако фантом сам растворился в воздухе, словно его и не было.       Призраки страхов, осколки неуверенности собрались в одной зале — вот Кунрад грозится осколок в шею вогнать, вот офицеры каждый на себя одеяло перетягивает, вот Абеляр отчитывает за безрассудство, вот Кассия указывает на получение всего на блюдечке с голубой коёмочкой, вот Арджента тычет в отступы от догматов, вот Идира кивает на зазнайство, вот Паскаль грозится всю собранную информацию передать механикусам. Мелкие опасения, ничего необычного, вызванные обыденной для среднестатистического жителя Империума паранойей, от которых Лавиния отмахнулась, словно от назойливых мух. Но дальше пошли страхи куда более весомые, чем чужие сплетни и пересуды.       — Некоторые слова необходимо услышать хоть раз, чтобы в них поверить, — объявила Ланевисс после нехарактерных для Теодоры слов одобрения всех действий своей наследницы.        Рассевшийся на её троне Маражай плевался ядом, дескать, «просто повезло", и везение — всё, что есть у законной владычицы протектората.       — Лишь глупцы и безумцы всегда уверены в своих силах, — заверила её Ирлиэт, — мудрые же полны сомнений, но умеют их отпускать.       — Сомнения порождают ересь, ересь порождает кару, — вздохнула Ксанатоу.       Следующей оказался пустотный штурвал, в который вцепилось мёртвой хваткой её отражение страха одиночества.       — Стоя за штурвалом и вглядываясь во тьму космоса… ты чувствуешь себя так же одиноко среди тысяч звёзд, как и я — среди своих собратьев. — Грусть изгоя чувствовалась не только в словах, но и чувствах, испытанных ранее.       В этот раз комиссарше и ответить оказалось нечем, эльдарский взор действительно зрел глубже, чем людской. Там же нашёлся и силуэт, восседающий за горой неразобранных бумаг — лежащее на плечах бремя ответственности, подпитывающее оковы усталости.       А потом уже были страхи далеко не мелочные, от которых не получится просто отмахнуться.       — Конечно я с Вами лишь из-за тронов и власти, Шерин! — милая улыбочка Джай сочилась презрением и коварством, — Вы же не надеялись на истинные чувства?       Страх оказаться использованной. Все его испытывают; и чем больше можешь предложить, тем сильнее он становится. В конце концов, однажды кормящую руку кто-то укусит…       — Прекратите вести себя с аколитом Святой Инквизиции, словно на светском приёме в кругу воздыхателей, — Хейнрикс не скрывал своего леденящего раздражения. — Вы слишком легкомысленны для главы великой династии.       Когда долг запирает сердце в железную клетку, рвущееся наружу, подобно свободолюбивой птице, и неважно, что останется в итоге — близость в неволе или сломанные крылья и вкус свободы, чем-то придётся пожертвовать.       — Любовь… что за пустое слово, Домин’Лавиния? — словно высеченное из рокрита лицо Кибеллы не выражало ничего, стоило ей назвать свою подопечную полным именем. — Разве не видишь ты, что лишь Неумирающий есть в сердце моём? Не ты.       Реальность вокруг содрогалась и собиралась обратно от этих слов, болезненным эхом, растекающимся по телу, по самому естеству — тяга к душе столь непостижимой сполна, как летящий на пламя мотылёк: боится, что обгорят его крылья, но беззаветно продолжает лететь на верную гибель.       Преодолеть эти испытания оказалось непросто, но в следующей секции образовалась передышка — огромная фигура в длинных одеяниях и сверкающих доспехах с черепом вместо лика возвышалась над мелкими и жалкими существами — ксеносами, демонами и еретиками. Он Сам, такой большой, такой сильный, разящей рукой отвадил все напасти и невзгоды, заслоняя собой верных последователей и почитателей Его.       — Видишь ли ты себя теперь, Элантах? Такой же сияющей, как видят тебя другие? — вопрошала эльдар, — светом своей души ты рассекаешь тьму, готовая подарить надежду тем, кто нуждается в ней. Прими свой свет.       А затем чёрным пятном расплылась массивная дверь у одной из стен, крест-накрест перетянутая цепями.       — Я туда не пойду, — заявила Лавиния и мир вокруг неё пошёл рябью.       — Твоя душа подобна неухоженному саду, где заросли сорной травы душат побеги хрупких цветов, — заявила следопыт. — Освободись от тяжести бесполезного груза, Элантах. И позволь спокойствию наполнить твоё естество.       — Ты не знаешь, что нас… меня там ждёт.       — Зато ты знаешь. Однажды оно задушит тебя, если ты не отсеешь сор от декора.       Веки несколько раз тяжело опустились и поднялись, прикрывая наполняющиеся ужасом и отчаянием грани изумруда, и спустя несколько тяжелых вздохов обладательница души сорвала цепи, распахнув повеявшую сквозняком и могильным унынием комнату, едва отличимую от других из капитанской каюты. В этот раз фантомы не ждали свою хозяйку, они стали появляться по одному, подобно требующему не ксенофилить чернокнижнику эьдар, едва женщины переступили за порог — чёрное пятно сформировалось в человека в гвардейской амуниции, исписанной еретическими символами.       — Ну приветики, комиссаришка, — ухмыльнулся тот, — как, всё ещё вспоминаешь, как хорошо было нам вместе? Я ведь сорвал твой «бутон невинности», так?       Ирлиэт вздрогнула и скривилась в отвращении — типичный мон-кей, именно поэтому она испытывала к ним отвращение;       — Это — сущая мелочь по сравнению с тем, что ты теперь — пускающий слюни обрубок с кастрированными мозгами, — зло выплюнула ему в лицо дым лхо вольная торговка, — и ты пятьсот двадцать лет будешь двадцать три часа в сутки драить толчки стёртыми до крови и кости культями, а последний час стоять на подзарядке.       Прежде чем рассыпаться пылью и выветриться, гвардеец успел скривить полную бессильной злобы гримасу. Физическая боль не тяготила душу так, как иная, но осталась мерзким шрамом как напоминание о том, что вместо награды за благое дело можно получить лишь страдания и унижения.

Шаг

      И чёрное пятно сливается в статную немолодую женщину в длинных одеяниях, чьи рукава волочатся по полу, а меховая шапка способна уместить в высоту несколько голов.       — Что за жалкое зрелище? Потомок рода Совьяновых — жалкий комиссаришко! — она фыркнула, бросив на незваных гостей полный брезгливости и презрения взгляд, — могла бы сказать кто ты такая и занять место подле меня! А теперь наш род прервётся из-за тебя!       — А ты могла бы найти меня раньше, чем меня забрали в схолу! — от ярости сжатых кулаков побелели пальцы и заскрипела кожа комиссарских перчаток, — и не рассказывай мне, что тебе не хватило ресурсов, времени, я слышала эту дешёвую отговорку тысячи раз! Даже мама сбежала от тебя в гвардию! Ты никому не нужна, ты такая же, как Теодора! Ты получила то, что заслужила — смерть в одиночестве и безвестье!       Родственница Ксанатоу не перестала прятаться за маской эмоций, но блеснувшее в глазах отчаяние дало понять, что эти слова в своё время больно её задели. Горечь обиды сдавливала боль сильнее удара прикладом или чужих пуль, когда близкий человек не оправдал твоих ожиданий; особенно, когда осознание отравляет сознание пониманием, что из-за этого проступка жизнь могла быть совсем иной.

Ещё шаг

      И теперь перед ними молодая светловолосая голубоглазка.       — Мы ведь могли убежать, мы ведь могли жить счастливо, как и задумали, — её голос звучал тихо и тонко, ещё тоньше, чем у Кассии, и хрипота вместе с растёкшейся по лицу тушью давали понять, что его тональность вызвана неуёмным плачем, — я думала, что буду твоей первой, разделившей любовь, а стала первой, чью жизнь в роли комиссара ты оборвала…       — Я уберегла тебя от участи более ужасной — от сервиторизации, — как ни пыталась Лавиния, ей не удалось придать своему голосу уверенности и скрыть стыд и вину, — и от возможного попадания в лапы Архиврага. Слабые духом не выживают. Ты была слаба…       Голубоглазка прикрыла их веками и улыбнулась, растворяясь в округе, и образ этот заполнил собой всё естество на краткий, но яркий миг, заменив стены, пол и потолок — именно так она приняла свою смерть.       — Хватит! Довольно! — комиссарша вновь сорвалась на крик, — я ухожу! Как мне вернуться обратно?!       — Пройти путь до конца, Элантах, — отрезала Ланевисс.       — До какого, Император тебя побери, конца?! — стены комнаты разлетелись градом осколков и собрались в острые шипы, готовые впиться в эльдар от яростного крика обладательницы души, — просто признайся, тебе нравится лицезреть мои страдания! Упиваешься ими, как твои проклятые собратья!       — Помощь не то, к чему нужно принудить насильно. Ты прошла половину пути, и нужно завершить начатое, чтобы избавиться от терний, оплетших твою изнурённую душу, — в этот раз хоть и сошедшая с пути аспекта изгой смогла совладать с эмоциями, скрыть их за железной завесой. — Даже если сама не осознаёшь эту усталость. Иначе не прополотые сорняки вновь прорастут внутри.       Острые грани опасливо бликовали над головой прогневавшей торговку собеседницы, но вскоре вновь собрались обратно в стены, пол и потолок, после чего она обессиленно рухнула на колени, обхватив голову руками.       — Позволь мне разделить твою боль. Не держи в себе, — следопыт старалась говорить как можно мягче.       — Мне не нужна ни чья жалость, — зло прорычала Лавиния в ответ, — это моя боль и ни с кем ею делиться я не собираюсь…       Тяжело дыша, она смогла подняться с колен, опираясь на стены, из рокритовых ставшие пластилиновыми. Взор дщери Азуриана действительно видит глубже, даже сквозь защитный покров из раздражения и боли: страх даже не в том, чтобы убить того, кого любишь.       А искренно поверить, что так было на самом деле.

Новый шаг

             И чернота соткалась в фигуру, вновь в гвардейской амуниции, только теперь под ней был не человек, а существо с вертикальными зрачками, небольшими рожками и белым мехом.       Стены вокруг дрогнули, покрываясь паутиной трещин и сколов.       — Я отдала жизнь за Вас, товарищ комиссар, — проблеяла незнакомка. — А Вы до сих пор пытаетесь себя убедить, что могло быть иначе. Не могло, товарищ комиссар. Я знала на что шла, и ни о чём не жалею.       — Прости, — только и смогла пролепетать рухнувшая на колени вольная торговка, обхватившая призрачный силуэт, — я хотела…       — Товарищ комиссар, я знаю, как Вам больно, потому что я — лишь воспоминание. Но, — ладони в белоснежном меху обняли комиссарскую голову. — Пока Вы помните всех тех, кто прошёл с вами тяжелый путь, кто сражался и умирал подле Вас, кто не смог, все мы — живы, пока Вы помните о нас.       Силуэт гвардейки растворился в содрогающемся в конвульсиях естестве израненной, измучанной души.       — Когда. Это. Закончится? — сокрушённо спросила Ксанатоу.       — Осталось…       Эльдар не успела закончить, её слова утонули в прозвучавшем, заполнившим всё вокруг лае. Фон Валанциус обернулась и через плечо воззрилась на призрачный силуэт аугментированного пса, почти как Глейто, только в рыже-белый мех и карие, как рекаф глаза.       — Полкан! — голос вольной торговки просквозил отчаянием, — мальчик мой!       Кибермастиф залаял в ответ, радостно завиляв хвостом, развернулся и помчался прочь.       — Стой! Ко мне! — женщина бросилась вслед за убегающим питомцем, — вернись! Не бросай меня хоть ты!       — Элантах! — Ланевисс не решилась прикоснуться даже к призрачной фигуре мон-кей, а затем и вовсе замерла, когда естество вокруг стало заполняться чёрной маслянистой жидкостью.       Кроме участка, где осталась она, и два бестелесных эха у осколка эха эльдарского корабля. Её мысли сразу же заволокло туманом, собственными сомнениями и переживаниями; осознанием того, что в душе вольной торговки нашлось место и ей. И это не укладывалось в картину мироустройства в рыжей голове.       Тем временем сама обладательница души даже не ощущала подступающего уже к коленям потока черноты, отчаянно стараясь нагнать убегающего в пустоту пса, пока трясина не стала затягивать внутрь себя. Трясина отчаяния, горечи утрат, переживаний и сомнений.       — Ирлиэт? — Опомнилась напуганная комиссарша, — помоги, прошу!       Она потянула к замершей в прострации эльдар, чей лик вытянулся от удивления и стал ещё острее, а смущённый взгляд впился в призрачные фигуры. Сколько не звала Ксанатоу, не отозвалась дщерь Азуриана, поглощённая своими думами. Отчаяние и страх утянули её уже по грудь.       Пока Вы помните всех тех, кто прошёл с вами тяжелый путь, кто сражался и умирал подле Вас, кто не смог, все мы — живы, пока Вы помните о нас.       Промелькнувшие слова оказались подобны глотку свежего воздуха в пыльной комнате, и тогда в отчаянной попытке она попыталась найти спасение в обрывках светлых воспоминаний. Вот она маленькая сидит на коленях женщины, похожей на родственницу, но моложе; вот они с голубоглазкой плетут из ниточек узоры на пальцах; вот она намывает свою адъютантку-гвардейку в бадье, вымывая с белоснежного меха кровь; вот гладит по голове верного кибермастифа.       Вот Абеляр выказывает неподдельное уважение; вот они молятся с сестрой Арджентой в капелле; вот пьют и хохочут с очередной сортирной шутки Идиры; вот техно-лингва Паскаля навевает воспоминания о доме; вот приятная партия в регицид с дознавателем; вот леди Орселлио даёт урок куртуазности; вот принцесса с далёкой планеты Ифрит заливается звонким смехом.       Вот их первый поцелуй с Второй ткачихой. Вот они медитируют с Ирлиэт, напевая негромкую песнь детей Азуриана.       Не в силах оторвать взгляда от призрачных фигур изгой косилась на увязающую в трясине женщину, за спиной которой пытались, силились раскинуться два сияющих ярче похищенных чужаками звёзды крыла; силились и не могли разорвать сковывающие их цепи.       — По-мо-ги, — прохрипела Лавиния, с головой погружаясь в черноту. — Про-шу!       И когда на поверхности осталась лишь протянутая рука, чья-то крепкая, неестественно сильная хватка сжала ладонь, вонзив в неё острые шипы и коготки.       — Я — твой щит! Я — твой клинок!       Подняв глаза, эльдар замерла, не в силах что-либо сделать; ей казалось, что мон-кей не способны на подобное — вторжение в чужие души, входить в них так беспрепятственно. Казалось, что из бесконечности пустоты, заменяющей отсутствующий потолок, протянулась сотканная из галлонов крови нить, по которой головой вниз, словно акробатка спустилась верная последовательница Кровавого Завета.       Как она смогла попасть в её душу?       Сквозь толщу черноты прорвался свет, с хрустом лопнули звенья и осколками, шипящими в отчаянии неизбежности гибели разлетелись по закоулкам души, и два сияющих подобно новорождённым светилам крыла раскрылись, разогнав тьму и мрак, явив её глазам хозяйку души, более не скованную тревогами и отчаянием, естество которой заполнилось мягким светом.       — Ты пришла… — Выдохнула она, заключив пустотницу в объятьях.       — Явилась на твой зов в час нужды, как явилась ты на мой, пребывания в охоте на нижних палубах за Тремя скорбными Фалангами, — ответила Кибелла, кутаясь в струящийся свет, исходящий от своей возлюбленной. — Ибо связаны мы ритуалом. Когда плачет твоя душа, и моя наполняется скорбью, когда торжествует — наполняется радостью.       — Ты проведёшь меня, как проводила через лабиринт, любовь моя?       — Никто другой не знает душу, как её обладатель, и ты, священная царица, сама знаешь путь; я лишь откликнулась на зов. Теперь, когда душа чиста, выход найдётся сам…       Убийца потянулась по нити так же проворно и свободно, как спустилась, словно по шёлковому, и растворилась в нём кровавой лужей.       — Пора возвращаться, Элантах. — Словно очнувшись ото сна, Ирлиэт едва слышно вздохнула с потаённой грустью в голосе. — Твоя душа ещё недостаточно крепка, чтобы выдержать долгое погружение. Сделай глубокий вдох, и…              Возвращение в реальный мир встретило бодростью и непривычным спокойствием духа. Такое она ощущала лишь единожды — толкнув перед гвардейцами речь, чьё ликование заполнило сердце, после которого они смогли превозмочь противника, превосходящего их во всём, выжить и не посрамить самого Императора перед лицом напасти.       — Лавиния, ты очнулась. — Ланевисс вздрогнула от собственных слов, осознав, что впервые обратилась к вольной торговке по имени. — Твоя душа сияет слишком ярко для человека, несмотря на скопившийся там хлам.       — Теперь я знаю, что «в душу насрали» — это не метафора… — На выдохе Ксанатоу скинула фуражку прямо на пол и набрала в ладони воды, чтобы умыть лицо.       — От сора можно избавиться, но свет… постарайся сохранить его в себе, Лавиния. — напутствовала следопыт. — Он притягивает взгляд, подобно ярким звёздам на небосклоне.       — В том числе и непрошенных гостей из имматериума? — нахмурилась комиссар,       — Конечно. Твой мир не сравнится по безмятежности и красоте с моим, но я была рада его увидеть, — эльдар уже взяла в привычку игнорировать неудобные вопросы.        — Это не хлам, это мой внутренний мир! — искренне возмутилась фон Валанциус.       — Я не желала ранить тебя словами, Элантах, — столь же искренне заявила изгой. — Ты видела, сколько тяжести скопилось в твоём сердце. Постарайся беречь его.       — Сердце или тяжесть? — изумруд глаз снова бликанул гранью.       В этот раз её собеседница просто промолчала.       — Это была одноразовая акция?       — Не знаю. Быть может. Однажды? — дщерь Азуриана спряталась за неопределённостью.       — А свой мир покажешь?       — Не думаю, Элантах. Не всё в этом мире возможно постичь, сколько бы мы ни старались. — Ирлиэт покачала головой. — И всё же сердце моё ликует, ведь я помогла тебе обрести покой. Пусть и на время.       — Тогда я думаю, мне нужен отдых после такого… отдыха.       — До встречи, Элантах. Пусть звёзды ведут нас безопасными путями.       Она поднялась на ноги, мягко последовала к выходу, пересекла порог… и едва не столкнулась нос к носу со Второй ткачихой Кровавой паутины. Следопыт даже не успела отреагировать, отпрянуть, поражённая увиденным — зрачки пустотницы сузились почти до точек, и она не смотрела в изумруд эльдарских глаз снизу-вверх, как это было при общении с другими мон-кей.       — Ещё раз ты причинишь Домин страдания… — воззрившись на ксеноса проговорила та ровным, словно поверхность её клинка голосом, не мигая.       Прежде чем чужие губы разомкнулись, прежде чем отточенные рефлексы следопыта успели среагировать, острие клинка уткнулось чуть поодаль глазницы, не касаясь самого глаза.       -…я прекращу твоё мерзкое существование, хоть и не шептал мне твоё имя Неумирающий.       — Как… как ты это сделала, мон-кей? — задыхаясь от удивления спросила эльдар, — как ты… попала в её душу?       Клинок сдвинулся на считанный миллиметр, заставив белоснежную кожу покраснеть от механического воздействия.       — Убирайся и приходить не смей.       Испытывать терпение душегубки она не решилась и последовала её указаниям. Тем не менее, врождённое проворство детей Азуриана позволило ей остаться незамеченной, дождаться, чтобы понаблюдать исход в отражении наполированного до блеска кристаллофлекса серванта.       — Домин…       — Кибелла? — вздрогнула Лавиния, явно никак не способная привести себя в порядок, — ты… ты же была там… да? Это ведь не наваждение…       — Ты звала, и я явилась, — голос пустотницы стал значительно мягче по сравнению с тем, который был при общении с эльдар. — Ибо я — твой меч, твой щит…       — Прошу… обними меня.       Спустя мгновение убийца исполнила волю фон Валанциус.       И две женщины, одна людского рода, другая детей Азуриана впервые увидели будущую владычицу династии такой — плачущей навзрыд, ревущей взахлёб, вцепившейся в свою телохранительницу мёртвой хваткой.       — Кибелла, молю — запомни их. Тех, кого ты видела там. Ибо они живы в наших сердцах, пока мы помним, — задыхаясь от рыданий и глотая горькие слёзы, взмолилась комиссарша. — Если я забуду — напомни и продолжи помнить.       — Я исполню волю твою, как исполняю заветы Кровавой Паутины, священная царица, — поклялась душегубка. — Ныне, присно, и во веки веков…       Ксанатоу, хоть и отчистила от лишних тревог и терзаний душу, продолжала рыдать почти до потери сил, не в силах расцепить одеревеневшие пальцы друг от друга, сомкнувшиеся на плечах возлюбленной; а та, в свою очередь, продолжала держать содрогающееся и задыхающееся в конвульсиях тело, без остатка впитывая солёные слёзы.       Не заметив, как удаляются прочь от капитанских покоев тихие, едва различимые шаги…