Божественно

В редкие моменты своего божественно бесконечного существования — Агусту хотелось бы вновь иметь физическое тело, чтобы или приложить ладонь к лицу, звонко и веско — или припечатать ею по выставленной заднице в шелках. Раннее утро, солнечные лучи едва успели пробиться через витражи и лизнуть краешек пола, а Пак Чимин уже стоит на коленях, истово молясь. Шёпот, поклоны — шуршание тканей, выбивающиеся из причёски пряди волос. Так красиво сегодня в храме. После ночного дождя всё кажется чистым и ярким, и особенно сияет миниатюрная фигура, смирено сложив ладони, озаряя не столько внешним, сколько внутренним свечением своей души.  — Благодарю тебя, Великий...  Хвалебную речь Агуст пропускает мимо ушей, разглядывая вышитых журавлей на одеянии и сосредотачиваясь на журчании воды, переливающейся каскадом из ракушек на стенах. Ему интереснее та часть ритуала, когда Чимин зажигает благовония, расставляет подношения у алтаря — цветы и фрукты, и долго сидит, прикусив губу, прежде чем начать просить. Терпения. Сил. Мудрости. Хмурясь, он может оставить свои мысли при себе, а может и начать рассуждать вслух, жалуясь, исповедуясь, мечтая.  Чимин с пелёнок бегает в храм Агуста едва ли не чаще, чем к себе домой — его вера сильна и крепка. И каждое своё «хочу» он измеряет не потоком слов, а действий, необходимых предпринять для того, чтобы задуманное осуществилось. Он пальцами чертит по плиткам с нарисованными лотосами — схемы, морщит нос, прикидывая, сколько времени и сил придётся вложить.  — Благослови, Великий, помоги мне пройти этот путь.  Агуст посылает ему испытания, чтобы Чимин научился и терпению, и набрался опыта — всё, что он пожелает, но не случайной благостью с небес.  Из-за сильного ветра одна из ветвей разбивает окно и горки пепла от благовоний разлетаются по всему храму. Цветы увядают, истончившиеся, хрупкие. Проходит много дней, прежде чем-то кто-то приходит и зажигает свечу — мальчик с лицом, похожим на лицо Чимина.  Вязкие и пустые недели сливаются в единый мутный поток, проходящий сквозь вечность бессмысленно и оставляя мерзкий осадок.  На знакомый звук шагов Агуст выпадает из забытья и напряжённо ждёт — но Чимин, определённо Чимин, медлит у порога и раздражённо топает ногой.  — Я не...! Ты же должен быть повсюду, Великий, а не только в храме! Ты в моём сердце, так что услышь! Обернувшись чёрным котом, Агуст мягко спрыгивает с покатой крыши на пожелтевшую траву. Чимин мнётся у входа, его длинные волосы сбриты под ноль.  — Я вернулся, но мне не к кому больше идти и...  Оседая на землю, он плачет, пряча глаза рукавом — просто ткань, без узоров. Почему если есть боги, то есть и болезни, голод, война, смерть? Перерождаться в нём заново, страдая — да кто бы захотел?  — Кого-то ты мне напоминаешь, Юнги.  Чимин щурится, комично потирая подбородок. Вокруг — ничего святого. Выпивка, женщины, азартные игры, дым сигарет.  — Правда?  У Юнги разбит нос в драке, кровь запеклась в ноздрях. На бледной коже разливается краснота и отёк — под глаза. Волосы криво обрезаны и торчат, будто их корова лизнула. Его ханбок порван в нескольких местах.  — Уличного кота.  — Вот спасибо.  — А ещё ты какой-то...  Чимин указывает на него пальцем, и постепенно так сильно погружается в поиск ответа внутри себя, что застывает в позе мудреца. У него седина на висках, свой дом и сад, а сын, недавно женившись, считает сорокалетнего отца стариком.  — Как будто кто-то, кого я думал, что знаю, но он оказался другим.  — По-моему тебе на сегодня хватит соджу.  — Весь ты загадочный, мне кажется ты сразу и родился таким. — В точку.  — Скажи мне, Юнги, в чём смысл жизни?  — Уложить тебя в постель и проследить, чтобы не беспокоили кошмары.  — Ах, ладно.  Обнявшись, они идут пешком, наслаждаясь поздней весной. Густая листва отбрасывает причудливые тени. Юнги прижимает Чимина ближе за талию, тонкую, как и в молодости. Пришлось отказаться от божественности, чтобы быть в состоянии сделать это. Переродиться, втереться в доверие, подружиться с Чимином. Вдовец, красавец, добряк — после войны он не находит себе прощения и не ходит ни в какие храмы. Агуст послал ему самое сложное из испытаний — себя, и остаётся рядом.  — Чимин-а...  — Ну что?  — Смотри, как много звёзд в небе.  — Они вызывают трепет в груди.  — Только они?  — Говоришь тебе комплименты — не слушаешь, не говоришь — напрашиваешься.  — Ты только один раз сказал, что любишь меня.  — Я был совсем-совсем пьяный и имел в виду что-то воздушное и человеколюбивое.  — Я твой любимый человек?  — Человечек. Ты маленький-маленький, Юнги, дождёшься у меня, и...  — Да только и делаешь, что грозишься. Что за пустозвонство?  — Однажды до меня с сокрушительной силой дошло, что за любым моим желанием есть время, которое я потрачу на него, силы, и порой даже деньги. Многовато затрат на одно «хочу», поэтому каждое теперь взвешивается.  — Ты прекратишь пальцем своим трясти сегодня или нет? На, лучше неси цветочек. — И я бы побил тебя этим цветочком, но тебе и без меня досталось. Оставайся на ночь, отдохни и не тревожь раны.  Умываться перед сном и спать в одной постели — уже привычно. Юнги нравится видеть, как засыпая Чимин прижимает ладонь к сердцу, но печалится, что эта ладонь не прижата к нему.  На рассвете Чимин выскальзывает прочь из дома, а следом за ним — желтоглазый кот.  Двери храма скрипят, заставляя вздрогнуть обоих — сколько же времени прошло? Чимин ползёт на коленях к алтарю, протягивая мандарин.  — Прости меня, великий. Прости.  Он просит и плачет, кается — до хрипоты. Признаётся в том, что полюбил мужчину, и хочет только одного — его любви в ответ.  В доме Чимина — Юнги нравится бывать. Тут много личных вещей, каких-то мелочей, метёлок. Милые рисунки Чимина хранятся между страниц книг. Поставив греться чайник, Юнги чистит мандарин, насвистывая. Вернувшийся Чимин изумлённо выгибает брови. — Ой. А ты чего так рано? Привет.  — Доброе утро.  — Доброе. Неужто ты в настроении нормальном проснулся? Точно гроза будет.  — Коленки ноют?  — Ага, понять бы ещё, из-за погоды или из-за возраста.  — Или ты где-то ими успел обтереть пол.  — Звучит ревниво.  — Не отрицаю. — Ты меня к божеству ревнуешь.  — Может, мне бы хотелось, чтобы я стал для тебя божеством?  — Не богохульствуй.  — В страсти ты чьё имя будешь стонать?  — ЮНГИ! — Спасибо, но это уж очень недовольно.  — Да я...  — Скажи ещё раз, что ты любишь меня.  Подойдя, Юнги тянет за шёлковый пояс и шепчет в ухо: «Скажи мне». Грохочет гром. Заколка с нарисованной птичкой падает на пол. Волосы Чимина рассыпаются по обнажённым плечам. Он держит руки у груди — держит спадающую одежду, оцепенев под взглядом и властью Юнги. Тот оглаживает золотистую кожу, почти касаясь губами — желанных губ. — Агуст.  — Что?  — Просто из вредности, я буду в страсти произносить его имя. Я люблю его, и это нечто воздушное, духовное, нечеловеческое. — А по-человечески ты кого любить будешь?  — Тебя.  Сильные и нежные руки оплетают шею, и Чимин дарит довольную ухмылку, прежде чем поцеловать.  Позже, изводя ласками, Юнги с удовольствием наслушается и ноющего и просящего тона, ликуя, что может в любой момент дать Чимину желаемое и удовлетворить.