Carnivore

Весь их небольшой городок — точка на карте посреди глуши. Проклятое место со своими порядками. Пугод знает не слишком много, потому что с детства выучил, как здесь не любят лишние вопросы. Он своего рода изгой, против которого объединился весь город, хоть и общность между людьми для таких мест нетипична. Зато их всех хорошо объединяет ненависть к кому-то одному. Пугод хотел бы уйти. В страшный темный лес, за холодные горы, обосноваться где-то далеко, где его не достанут ни злые взгляды, ни злые слова. Он своего рода изгой, слабое звено, которое не стыдно задеть. Омега без семьи, без друзей, болезненный и на один глаз слепой, к тому же со шрамом вдоль лба — как напоминание, что ему тут не рады. Свое двадцать пятое лето он встречает один, пока убогий город готовится к главному празднику, чтобы на неделю вдохнуть в грязные улицы жизнь. Молодые омеги, как главное украшение, готовятся тоже, дни и ночи проводят в своих маленьких стайках и вышивают узоры на красивых нарядах. Каждый символ это знак, краткое послание для альф, которые позже, в разгар торжества, будут выбирать себе пару. Пугод смотрит из окна, как люди стекаются в центр, раз в год объединяясь ради чего-то кроме охоты на ведьм. На этом празднике он не был никогда — никто его не ждал, никто не хотел брать к себе, вплетать цветы в его волосы, втирать душистое масло в кожу, ухаживать и оставлять подарки на пороге, а потом принимать в семью, чтобы до самой смерти повторять «люблю». Да и к тому же по возрасту он давно не подходил. В двадцать пять уже носили под сердцем второго или третьего ребёнка. Игла протыкает белую ткань, желтая нить проходит и ложится ровным швом. Вышитые цветы, яркие пейзажи, любовно сделанные узоры, и так уже который год подряд. Останься он полностью слепым, все равно смог бы вышивать по памяти дальше, непоколебимый. Единственная польза от него и хоть какой-то вклад, это вышивка. Он продаёт их через знакомого, который, имея хоть небольшую жалость, согласился помочь, и на вырученные деньги живет скромно настолько, насколько это возможно. К вечеру шея начинает ныть, а света из окна уже не хватает. Пугод складывает в корзину сделанные работы — должно хватить на пару недель, и, накинув плащ, выходит из дома. На улицах уже пусто, а на маленьких проулках тем более. Он доходит до дома, где его уже ждёт знакомый. — Привет, — Душенька улыбается, машет рукой. Заставить себя улыбнуться в ответ Пугод не может — как будто он знает, что значит вот так улыбаться кому-то. Их встречи всегда короткие. Пугод отдаёт корзину, Душенька отдаёт деньги с пряжей и списком того, что нужно сделать к следующей встрече. А затем Пугод уходит к себе, чтобы проводить дни за столом, монотонно двигая иглой. Занеся вещи домой, он идет в сторону леса, по привычному и уже протоптанному кем-то пути. Там, в нескольких минутах ходьбы, находится река. Пугод и не помнит уже сколько лет он приходит сюда по ночам, чтобы посидеть в тишине и посмотреть на что-то еще кроме пяльца и унылого вида из окна. Эта ночь теплая, безветренная, уютнее самого солнечного дня. Вода на пробу оказывается тоже теплой. Недолго думая, Пугод скидывает плащ и одежду, а затем заходит по шею в воду. Может течение внезапно усилится и его унесет, прибьет к берегу за сотни верст отсюда, или вынесет уже бездыханное тело в океан — он же так мечтал посмотреть на мир, чем не успех? Пугод уходит далеко в свои мысли, настолько, что даже не замечает, что теперь он здесь не один. Что-то шелестит с берега, затем тяжело падает на землю, и внезапно в нос ударяет резкий запах крови. Пугод вздрагивает, разворачивается резко и поднимает брызги в воздух. На берегу, всего в паре метров от него, сидит палач. — Ты часто сюда приходишь, — не то спрашивает, не то утверждает, кто бы знал, что у него на уме. — Пришел казнить меня по королевскому приказу? Модди не отвечает, только молча смотрит через глазницы козлиного черепа, видимо не обидевшись на колкость. Пугод даже завидует ему в каком-то смысле — палача, в отличие от него, нельзя просто так запугать или плеснуть в лицо помоями. Он несёт королевскую волю, исполняет долг, дав клятву перед тем, кто стоит ближе всех к Богу. И его, хоть и не любят, не смеют задирать. Просто избегают, смотрят с презрением, демонстративно закрывают магазины и уходят прочь, стоит ему появиться в городе. — А ты в чем-то виновен? — спрашивает вкрадчиво, слегка склоняясь вперед. — Ты не ходишь в церковь, так покайся мне. Из нас двоих до Бога могу достучаться только я. Пугод поджимает губы и отворачивается. Не хватало только разозлить палача, и уже завтра его вздернут на радость публики. Модди больше ничего не говорит, лишь изредка стучит пальцами по кожаному наручу. Вода больше не кажется тёплой, но Пугод не шевелится. Все его вещи рядом с Модди, и в воде он сидит совершенно голый, так некстати вдруг пожелавший поплавать перед сном. — Откуда тебе знать, хожу я в церковь или нет. По спине бегут мурашки, когда порыв холодного ветра обдает его сзади. Палач молчит какое-то время, может посчитав, что Пугод недостоин того, чтобы ему отвечать. — В городе поговаривают, — начинает он резко, — что на окраине живет сирота. Одинокий и слепой омега. Модди встает со своего места и в два неторопливый шага сокращает расстояние между ними, поравнявшись с Пугодом и встав по правую сторону от него. Пугод не может его рассмотреть, потому что правый глаз не видит, а пошевелиться и повернуть голову почему-то страшно. — Поговаривают, что в ночь, когда он родился, в городе сгорела церковь. А несколько лет спустя сгорела и его семья. Один только омега остался невредим. Запах крови, невыносимый и густой, забивается в ноздри, что не продохнуть. Правое плечо обдает теплом и что-то мягкое касается острого плеча. Модди склоняется ближе к нему, вглядывается в лицо пустыми глазницами черепа, за которыми блестит нечто до смерти голодное. — Поговаривают, что этот омега продал душу дьяволу. И каждый, кто свяжется с ним, обязательно умрет. Рука в черной перчатке приближается к лицу, бесцеремонно смахивает мокрые волосы с лица. — Поговаривают, что на нем есть метка дьявола — шрам на лбу, через который его хозяин наблюдает за теми, чьи души хочет забрать себе. Пугод отталкивает руку, замешкавшись лишь на секунду, поднимается на ослабевших ногах и выходит на берег. Модди не идет за ним и даже не оборачивается, так и сидит у кромки воды, устремив свой пустой взгляд в черное полотно леса на другом берегу, пока Пугод натягивает одежду на мокрое тело, а потом, спотыкаясь, убегает к себе. /// Палач в их городе появился недавно. И в первый же месяц казнил четверых. Люди сторонились его с самого начала, сначала просто настороженно относясь к чужаку, а потом из-за страха. Когда колокол в часовне звонит четыре раза, все жители выходят на площадь, где на эшафоте зачитывают приговор, а затем палач заносит свой топор к небу, без колебаний и эмоций роняя его ровно на шею. Люди расступаются перед ним, когда он спускается со сцены и возвращается к себе, волоча за собой топор и тяжелый запах смерти, который не отлипает от него ни на шаг. Пугод не был на казнях ни разу, лишь слышал разговоры и наблюдал из окна, как высокая фигура, с головы до ног покрытая черной тканью и мехом, вышагивает по дороге, в сторону леса, где находится дом палача. Каждый раз, видя его, видя череп козла, закрывающий лицо, ему кажется, будто за пустыми глазницами за ним наблюдают в ответ. О палаче ползут слухи, шепотом передаваемые от одного к другому. Пугод никогда не вдавался в подробности, они ему не нужны, когда у самого жизнь не сахар. После встречи с палачом он еще несколько дней не выходит из дома, нервно смотрит из окна в ожидании, когда к нему на порог заявится старейшина и зачитает приговор, а потом Модди, занеся свой топор, отсечет ему голову одним точным ударом. Но дни идут, к его дому по прежнему никто не приближается, а Модди не появляется в городе — его присутствие накануне праздника тут ни к чему. Пугод решает выйти в лес только когда у него заканчиваются травы. Полный сомнений, он собирается дольше обычного, растягивая каждую минуту насколько это возможно. Он мог бы пойти и в другой раз, мог бы остаться дома, но с завтрашнего дня начинается праздник, а значит по ночам будут жечь костры и приходить на реку, и так всю неделю. Это добавляет решительности, которая, впрочем, заканчивается сразу же, как он выходит к реке. Ему стоит усилий убедить себя в том, что он тут ненадолго. Всего пара минут, чтобы нарвать хоть немного цветов и трав, скидать их в корзину, а затем вернуться к себе как ни в чем не бывало. Под светом луны он едва различает листья, ориентируясь скорее на ощупь. Нервно дергает растения, перебирает цветы, решается собрать немного ягод, и даже слегка успокаивается. Он почти закончил, и ничего не случилось, а он так волновался. Когда он наконец встает с земли и отряхивает плащ, то замечает что недалеко от берега, почти что слившись с кустом, сидит Модди, которого выдает только белый череп. Модди внимательно следит за каждым его движением, но не стремится подойти и завязать разговор. Воздух снова кажется до ужаса холодным, пропитанным тяжелым запахом крови, словно Модди облился ей с ног до головы. Даже на расстоянии Пугоду становится не по себе — именно так, должно быть, чувствуют себя загнанные в угол животные, когда за ними охотятся плотоядные хищники. Все тело деревенеет в страхе, Пугод не может заставить себя сделать хотя бы шаг назад, даже если каждая клеточка тела дрожит в страхе. Будь воля Модди, он смог бы убить и разделать его прямо здесь, не встретив никакого сопротивления. В чужих ножнах Пугод замечает охотничий нож. Воткнуть лезвие в плоть, распоров от шеи и до паха, вытащить всю требуху и вырезать ненужное, пока тело не станет полым, вскрыть грудную клетку, срезать мясо, отделить каждую косточку от плоти и подать к столу. Отец разделывал туши оленей, Пугод помнит досконально каждый шаг, своими глазами наблюдал за уверенными действиями, за грудой органов, сваленных в ведро, и за кровью, намертво въевшейся пятнами в пол. Такой же тяжелый запах, железо и гнилая плоть, мокрая шерсть, оседающая в носу гарь, доведенное до исступления животное, которое смотрело осуждающе сверху вниз, пока его потрошили и отсекали ненужное. Не будь оно в доме мясника, оказалось бы в зубах волка, такое же беспомощное и оскверненное, с разорванной глоткой и обнаженными костями, на которых сохнет кровь, пока обезумевший от трапезы хищник, зарывшись мордой в кишки, радостно скулит и рычит. То, что не съедят хищники, останется падальщикам, готовым полакомиться даже объедками, всем ненужным, по крупицам разбирая уже разлагающуюся тушу, пока она не превратится в гниль, на которую позже слетятся мухи. — Ты боишься? — Модди стоит перед ним. Волчья шкура, вшитая в накидку, мягко обвивает шею. Пугод не может дышать, только смотрит в сшитые грубой ниткой щели, в которых раньше были глаза. — Ты так думаешь? — Пугод смотрит на него украдкой и тут же отводит взгляд. — Я это чувствую. Он опускается на одно колено и поднимает корзину, которую Пугод не заметил как выронил. С интересом заглядывает внутрь, затем возвращает в похолодевшие руки. Пугод смотрит как палач, не сказав ни слова, уходит в глубь леса и наконец оставляет его одного, забрав с собой холод, тяжесть, и невыносимый запах крови. /// Ему снится отец, таким, каким Пугод его запомнил — высокий и худой, стоящий к нему спиной, с разделочным ножом в правой руке, по локоть вымазанной в красном. Подвешенный олень не смотрит на Пугода, уже не смотрит. Сшитые грубой ниткой щели, в которых раньше были глаза, черные и впалые. Пугод подходит ближе, но под ногами что-то лопается. Глядя вниз, он видит разбросанные ягоды, красные и раздавленные, истекающие соком, который потом вряд ли получится отмыть. Его плечи снова дрожат от холода. — Ты боишься? — спрашивает Модди. Он стоит к нему спиной, в правой руке — охотничий нож. Пугод подходит к нему справа, равняясь, его накидка касается плеча палача — только сейчас Пугод замечает, что одежда на нем самом другая. На его шее болтается волчья шкура, такая же, как у Модди. Олень перед ним висит неподвижно, слишком худой и болезненный, чтобы пускать на мясо. И взгляд у него до боли знакомый. Мутный, невидящий глаз, смотрит на Пугода осуждающе сверху вниз. /// Пугод слышит город и видит свет даже из зашторенного окна. Там, в самом центре, на той же площади, где Модди казнил, празднуют люди. Сотни голосов сливаются в один. Ночное небо разрезают искры и языки пламени от огромного костра, и кажется, что огонь вот-вот настигнет и его. Громкие песни и возгласы не дают уснуть. Пугоду кажется, что за дверью кто-то стоит, кажется, что он видит высокую тень из окна. Он осторожно подходит к двери, прислоняется к ней ухом и вслушивается в звуки. Хор голосов, барабаны, музыка вдалеке, а здесь — ничего. Пугод проверяет замки и так же тихо отходит от двери, еще какое-то время смотря на нее. Ничего не происходит. Тени снова выглядят нормально, будто ничего и не было. Только ранним утром, выйдя из дома, Пугод видит на пороге оставленную кем-то горсть ягод. /// Пугод ненавидит свое тело за инстинкты, которые, несмотря ни на что, просыпаются дважды в год. Его и без того слабое тело снова теряет силы, и Пугоду стоит больших усилий хотя бы двигаться по дому. Там, на улицах, молодые омеги проводят обряды. Одной большой толпой они готовятся к охоте, в которой станут добычей. Омеги не приспособлены к одиночеству. Сама их природа диктует держаться вместе с семьей, затем с другими омегами, и уже после этого — со своим альфой. Пугод лишен каждого из трех аспектов. У него нет тех, кто защитит и воспитает, кто расскажет и научит всему, кто выберет из толпы и на руках унесет в лучшую жизнь. У него есть только он сам, и то с каждым годом Пугоду кажется, что он начинает терять себя. Еще в детстве мама говорила, что он пахнет белладонной. Запертый с собой один на один, он задыхается в собственном запахе. Тело ломит в преддверии течки, и это ощущается почти как смерть. Жаркий летний день проходит в беспамятстве, с обрывками тревожных снов, которые проносятся перед глазами и рассеиваются сразу же, как он приходит в себя. В тенях дома ему чудится высокий силуэт, в серых облаках за окном видится козлиный череп, а запах белладонны постепенно вытесняет что-то другое, резкое и теплое, липнущее к глотке. Наутро он чувствует себя полностью разбитым. Непослушными руками он едва способен заварить себе отвар, несколько раз чуть не облив на себя кипяток. Внутри снова становится неспокойно. За окном, посреди дороги, стоит палач. И смотрит прямо на него. Пустые глазницы черепа пялятся в душу, будто ждут чего-то. Люди на улицах кажется не замечают Модди, не видят высокого человека, сплошь одетого в черное, обвешанного шкурами и черепами, от которого так и разит смертью. Голова медленно склоняется в сторону. Модди задает немой вопрос. Пугод понятия не имеет, что от него хотят. Они смотрят друг на друга несколько минут, пока Модди наконец не отворачивается от него и не скрывается в лесу. Что-то заставляет Пугода двинуться к выходу и отпереть дверь. На пороге его снова ждет подарок. Освежеванный кролик. Как вульгарно. /// Несколько дней подряд, пока длится торжество, Пугод находит у себя на пороге подарки. Выделанные шкуры животных, мясо, цветы, травы, вырезанные из дерева фигурки животных. Пугод сомневается, стоит ли их принимать, но каждый раз все равно забирает себе оставленные на пороге вещи. Модди появляется перед его домом каждое утро, терпеливо дожидаясь, когда увидит Пугода в окне, и только тогда уходит. На день солнцестояния, под конец торжества, омеги разбредаются по лесу. Из окна Пугод видит, как у окраины толпятся альфы и ждут сигнала, чтобы сорваться с места. Охота никогда не длилась долго, потому что омеги сами желали быть пойманными. Они оставляли свой запах на деревьях, не уходили далеко, и к моменту как альфы выходили на след, омеги уже ждали их, разнеженные и доверчивые перед самым началом течки, почти бездумно идущие в руки тем, кого выбирала их сущность. Пугоду было их не понять. Но сейчас, держа в руках белый платок, он чувствует себя еще глупее, чем они. Переступая через себя, он откидывает ковер с пола. Пятая половица, надавить на один край и поддеть с другого ножом. Семейный тайник, который он не трогал с момента, как остался один. Там, завернутый в шелк, лежит кинжал. Самое дорогое, что было в этом доме. Свадебный подарок матери отцу. Тяжелая рукоять на удивление удобно ложится в ладонь. Лезвие блестит как новое, не тронутое временем. И разрезает плоть почти безболезненно, оставляя после себя тонкую полосу. Несколько капель падают на расстеленный белый платок, который потом Пугод прикладывает к шее. Несколько минут уходят на то, чтобы ткань пропиталась запахом. А затем Пугод выходит на крыльцо, чтобы оставить послание тому, кто поймет. /// Никто не видел лица Модди, даже открытого участка кожи. О нем ходят страшные рассказы, почти зверские. Потому что он палач, а значит совершает самый страшный грех. Никто не знает, чем живет Модди, сколько ему лет и какое у него прошлое. Все, что касается его, неизвестно никому, а то, что говорят, всего лишь доводы. Пугоду должно быть страшно от того, что он сам отдает себя в руки тому, кого все остерегаются. Такие как Модди, живущие долгом, не способны на сложные чувства. Они существуют на голых инстинктах удовлетворять свои потребности, время от времени размножаться, а потом запивать сладкий вкус омег их же кровью. Пугод понимает, что его не ждет ничего хорошего. Но может хотя бы надвигающийся кошмар даст ему шанс почувствовать себя живым. /// Следующим утром Пугод первым делом подходит к окну. Модди, по обыкновению, стоит на дороге, глядя в чужое окно. На его рукаве аккуратно завязан белый платок. /// К ночи собственная кожа начинает казаться слишком тесной. Пугод дожидается заката солнца, чтобы выйти из дома и добраться до реки. Он чувствует, что до течки осталось совсем немного. На берегу уже сидит Модди, дожидаясь его. Еще издалека он чувствует Пугода и поворачивается на его запах, взглядом провожая неровную походку. Пустые глазницы, волчья шкура, кровожадный блеск зрачков, напряженное до предела тело, готовое в любую секунду сорваться с места. Река громко бьется о берег и выбрасывает на камни волну за волной. Пугод слышит только плеск, с каждым шагом становящийся громче. Чужие ножны пустуют, Модди безоружен. Почему-то Пугод уверен, что сейчас тому лезвия ни к чему — разорвет собственными клыками, зажав слабое тело под собой, не встретив никакого сопротивления. Если надо, Пугод сам оголит шею, лишь бы пролить кровь быстрее. Но. Он останавливается в десяти шагах. Смотрит долго на Модди, который принимает правила и не двигается с места. Если Модди хочет его себе, он должен заслужить свое право. Пугод никогда не заходил далеко в лес, потому что там что-то страшное и неизведанное. Но сейчас он упрямо двигается вперед, через силу заставляя свое тело переставлять ноги и уходить дальше. Он не оставляет подсказок и старается ступать осторожно, чтобы не примять траву. Сейчас его главная цель это спрятаться, а не быть пойманным почти сразу же. Сердце бьется чаще, судорожными ударами отдаваясь в горле, когда проходит достаточно времени. Пугод почти физически ощущает присутствие Модди у себя за спиной, слышит фантомный запах, который то нагоняет, то отступает. У него не остается времени на осторожность, и теперь он просто бежит вперед, чудом не падая и не спотыкаясь. Пугливые птицы прыгают по вывернутым веткам и уродливым стволам, взлетают в небо, когда слышат его шаги в темноте, выдают место, куда Пугод забрел, хотя вряд ли Модди даже смотрит наверх, скорее вслепую следуя за тонким шлейфом белладонны. За плотной травой и кустами Пугод видит серебристый свет луны. Он выбегает на поляну, дышит загнанно и пытается понять, где он оказался. Что-то щелкает и двигается на другом конце поляны. Пугод смотрит вверх и задерживает дыхание. Не доверяя себе, он прижимает ладонь ко рту. Там стоит олень, тревожно шевелит ушами и пытается понять, откуда был звук. Доведенное до исступления животное наконец поворачивает морду к нему, смотрит будто осуждающе, пока на пустых глазницах копошатся бабочки, порхают вокруг, слетевшись на кровь, красивыми крыльями толкая друг друга, лишь бы дотянуться до гнилой плоти. Обезумевшие от трапезы хищники шелестят, облепив всю морду и рога, наедаются до отвала. — Вороны выклевали ему глаза. Бабочки слетелись на кровь. Еще немного, и появятся другие хищники, и через несколько дней от него останутся только кости. Руки Модди обхватывают шею Пугода, заставляя его как куклу откинуть голову в сторону. Он приподнимает край черепа, чтобы провести носом по коже, а затем попробовать ее на вкус языком. Пугод слышит его частое дыхание и чувствует садистскую улыбку, оседающую на коже вместе со словами. — Могу подарить тебе его рога, — хрипло шепчет в затылок. Олень неуклюже скрывается в чаще, спотыкаясь о каждую ветку, забирая с собой облако бабочек. Пугод наконец отмирает. — Только рога? — спрашивает вкрадчиво. Модди смеется и возвращает череп на место. — Любое животное, которое пожелаешь. Даже хищника. Пугод медленно поворачивается к нему лицом, не переставая чувствовать его руки на себе. — Тогда подари себя. Модди с легкостью поднимает его, будто Пугод ничего не весит, и уносит на руках в лучшую жизнь. Пугод на пробу трогает капюшон, и, не встретив сопротивления, скидывает его с чужой головы, чтобы тут же вжаться носом в открытую шею и втянуть солоноватый запах, от которой рот полнится слюной. Дом Модди спрятан за деревьями, и пока они не подходят вплотную, Пугод даже не различает его. Ему не дают осмотреться и задать вопросы, и, хоть Модди наконец опускает его на землю, настойчивая рука на пояснице не дает затормозить. Мягкая постель, застеленная мехом, сразу же обдает запахом Модди. Пугод чувствует комфорт, чувствует себя защищенным, когда со всех сторон его окружает тепло. Модди осторожно взбирается следом, смотрит долго и нечитаемо. Пугод тянет руку вверх, пальцами касаясь черепа. — Сними, — говорит ему Модди. С замиранием сердца Пугод тянет череп наверх и отдает в чужие руки. На него смотрят разные глаза, правый черный, левый, перечеркнутый шрамом, затянутый белесой пеленой. Модди скидывает плащ и череп на пол, туда же отправляет тунику. Даже в темноте Пугод различает росчерки шрамов на теле. Что-то мерзкое, что сидело в его голове тихо все эти двадцать пять лет, наконец просыпается. Пугод думает, глядя на Модди, что его альфа сильнее всех, кого он встречал. Он сможет добыть еду и прокормить их семью, и от него Пугод родит сильное потомство. Что-то во взгляде Модди пугает и приказывает съежиться от страха. Омега внутри заставляет Пугода расставить ноги и задрать руки, показав живот в знак подчинения, лишь бы его прямо сейчас не обглодали с костями. Модди склоняется ближе, позволяя тусклому свету из окна упасть на его лицо. Модди целует его так, будто ждал этого всю жизнь. Едва задержавшись на губах, он спускается к шее, давит клыками многообещающе на тонкую кожу и проводит ниже. Пугод вздрагивает от незнакомых ощущений, все еще напуганный неизвестностью. Он молча принимает то, что дает ему Модди, и что радует эту странную, только появившуюся на свет часть себя. Сколько раз они встретились? Сколькими репликами успели обменяться? Почему сейчас Пугод находится тут, позволяя практически незнакомому человеку делать все что захочется? Модди вжимается ближе, кожа к коже, оставляя свой запах на теле омеги. У Пугода отмирает все разумное, что было в голове до этого момента. Если он сейчас здесь, значит так и должно быть. Неуверенно, Пугод пробует коснуться Модди. Сначала дотрагивается до кудрявых волос, затем смелеет и кладет ладонь на раскаленную кожу. — Ты боишься? Вопрос звучит приглушенно, куда-то во впалый живот, по которому Модди спускается губами. Сверху вниз, почти как ножом поперек мертвой туши, ровно посередине разрезая плоть. Ткань в его руках практически трещит, когда он бесцеремонно сдергивает ее с худых ног и кидает на пол, к остальным вещам. Его безумный взгляд обводит тело под собой, как мясник оценивая товар, с первого взгляда зная, какая часть будет вкуснее. — Сейчас не боюсь. Модди переворачивает его на живот и накрывает собой, тяжелым телом вдавливает в меха. Ему все равно на то, что у Пугода течка, и прямо сейчас он не может думать ни о чем кроме альфы. Издевательски медленно Модди выводит линии на теле, похожие на разметку, которую повторяет ртом и зубами. Но на девственно чистой шее, слишком нежной и уязвимой, он оставляет только слабый поцелуй. — Тогда оставайся со мной, — бедра Пугода удобно ложатся в грубые ладони, которые задирают таз высоко и давят на поясницу. Пугод всхлипывает и стыдливо закрывает голову руками, но отодвинуться не пытается — не хватает наглости напрямую перечить альфе. — Я позабочусь о тебе. Поцелуй между лопаток, затем в крестец. Пугод раздвигает ноги шире, с позором думая об испачканных в смазке бедрах — настолько откровенно, что слова не нужны. Модди вдыхает плотный травянистый запах, со стоном склоняется ниже, чтобы попробовать омегу на вкус. Пугод поддается неосознанно, прогибает спину, лишь бы показать, каким послушным он может быть. Выбери меня, оставайся со мной, пока остальные нас ненавидят, я буду на твоей стороне. Иррациональная тревога уходит и прячется. Пока Модди здесь, Пугоду не о чем беспокоиться. Альфа позаботится о них двоих. Модди не дает ему даже двинуться и играется с ним как с игрушкой. Давит, сжимает, гладит, смотрит за каждой реакцией, лишь бы вытянуть из Пугода хоть звук, себе на потеху доводя его до беспамятства. Терпкий запах белладонны мешается с кровью, отдавая чем-то по-мертвому сладким. Альфа за спиной довольно мычит под нос, пока Пугод судорожно пытается набрать в грудь воздух и беспомощно скулит. Влажные губы Модди оставляют след на пояснице, потом снова спускаются вниз, где грубые пальцы медленно давят на пробу, с легкостью скользя по смазке. — Я тебе помогу, — голос Модди похож на гул, который Пугод чувствует изнутри, даже не понимая до конца, о чем именно он говорит. — Сделаю тебя сильным омегой. Ты будешь жить здесь со мной, помогать мне с охотой, обустраивать наше гнездо. Рука, как змея, обвивает шею. Пугод наклоняет голову в сторону и убирает волосы набок, чтобы показать незащищенную ничем кожу — немая просьба пометить. — Я давно следил за тобой, Пугод. Всегда знал, что мы подходим друг другу. Тяжелое и сильное тело вплотную к спине, каждым шрамом трогая голые нервы, и Пугод, не узнавая себя, притирается ближе, шире раздвигает ноги, чтобы Модди понял намек, чтобы он увидел, какого хорошего омегу ему посчастливилось найти. — Стань моей парой. Острые клыки слегка сжимают загривок, только примеряясь, а Пугод уже хочет выть. — Я согласен. Я буду твоей парой, Модди, всегда. Фантомная кровь становится реальной, бежит тонкими каплями вниз по шее, и тут же оседает во рту Модди. Крик застревает в горле вместе с любыми словами, Пугод хочет уйти от боли, и хочет податься навстречу, чтобы клыки вошли глубже, до костей, пока его не парализует. Модди зализывает укус и собирает алые следы на губы, чтобы потом прильнуть к Пугоду и поцеловать, разделить с ним эту клятву. Пугод впервые за много лет чувствует тепло чужой ладони вокруг своей — единственное, что помогает ему сейчас оставаться в сознании. Лицом к лицу с Модди, переплетенными конечностями, удушающим сладким запахом между ними и не перестающими двигаться в унисон телами, Пугоду кажется, что он умирает, и его старое «я» остается где-то там, далеко, пока самая суть смотрит в зеркальное отражение своих глаз. У Модди на лице животный оскал, когда Пугод тянет его ближе-ближе-ближе, ногами за поясницу, чтобы подтолкнуть еще и не дать уйти. В темноте незнакомого дома, с незнакомым человеком, без ясного будущего, Пугод чувствует себя нужным, и его слабое тело предательски дрожит, переполненное незнакомыми чувствами. Каждым движением Модди вбивает в него клеймо, хрипит и стонет на ухо откровение за откровением. Пугод должен бояться того, кому отдал себя, кто хочет Пугода всецело себе, каждую ночь каждого месяца каждого года брать его снова и снова, доказывать, как сильна его одержимость, вязать его раз за разом, чтобы Пугод не забывал, кому он теперь принадлежит. Клыками Модди выгрызает старые воспоминания, которым нет места в новой жизни. Он разбирает Пугода по косточкам, отделяет плоть и пришивает грубой нитью снова, делает его таким, каким Пугод не был никогда. Каким хотел бы стать. Каким будет ради Модди. Ближе к утру, уже в солнечном свете, Пугод разглядывает того, с кем за ночь стал неотделимым. Он трогает шрам на лице, прослеживает пальцами от щеки вверх до слепого глаза. Модди молча смотрит на него, держит в руках, пока наконец сам не поднимает ладонь, чтобы убрать волосы с лица Пугода и разглядеть давно зажившую розовую полосу вдоль лба. Сложно отделить себя от другого, когда есть много схожего. Пугод привыкает к Модди слишком быстро, уже готовый без лишних вопросов остаться здесь навсегда. До этого момента пугавшие глаза теперь выглядят знакомо, и каждая обведенная рукой черта лица тоже. /// Ближе к зиме в их доме снова пахнет белладонной и кровью. Пугод скидывает с плеч одеяло и тянется к Модди, нетерпеливо толкает его, и, пока тот просыпается, уже взбирается верхом. Их вторая течка вместе, спустя полгода, не такая сумбурная. У Пугода есть цель, которой он собирается достичь за отведенные несколько дней. — Я готов, Модди, — почти просит, жалостливо ерзает на бедрах и все никак не может успокоиться. За полгода он стал сильнее, наконец выбравшись из четырех стен и избавившись от пристального внимания тысяч людей. Он берет руку Модди и кладет на свой живот, и этого достаточно, чтобы моментально сломить чужое терпение. Модди скидывает его с себя, чтобы прижать к постели, растолкать в разные стороны ноги и подобраться ближе. — Хочу, чтобы мы стали настоящей семьей, — продолжает Пугод. Модди улыбается ему и целует, слышит как чужой голос начинает срываться. Ему сложно оставаться в здравом уме, когда его омега так хорошо просит, умоляет и клянется, делает все возможное, лишь бы доказать свою значимость. Взгляд Пугода блуждает с Модди на стену, где прямо над их кроватью висит голова оленя, чьи сшитые грубой ниткой щели, в которых раньше были глаза, больше не смеют смотреть на него осуждающе.